Глава 3. О потрясениях и забытых обязательствах

      В часовне Тальмбергского замка, на памяти Индржиха, никогда прежде не было столько людей. Ближайшие друзья и вассалы пана Дивиша собрались здесь, но Радциг и Гануш всё-же отправились в Прагу. Их отсутствие казалось чем-то совершенно неправильным, но долг перед королем и государством был превыше всего.       Оставив Ратае на сотника и рихтаржа, молодой пан Пиркштайна со своей супругой, оруженосцем и небольшой свитой прибыл на церемонию отпевания и похороны.       На время отсутствия старших панов Птачек оставался за главного практически во всем регионе. Но безусловно, то, что период долгожданной свободы от давления опекуна начался с похорон их самого верного союзника, на корню рушил любые проблески ликования. Как бы Ян не пытался сохранять невозмутимость, сейчас, в часовне, все было написано на его бледном лице.       Тусклый свет от восковых свечей дрожал на суровых лицах собравшихся. Никто не плакал так, как вдова, но в глазах многих читалась искренняя скорбь. Оглядывая зал, Индро не мог не отметить про себя одну странность — нигде не было видно пана Борека, сотника и самого близкого друга Дивиша.       Приглашенный священник — отец Никодим — монотонно тянул заупокойную молитву:        — Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei.       Старший пан Тальмберга лежал в гробу, облаченный в свой лучший белый камзол, с мечом на груди. Благородное спокойное лицо выглядело так, будто он просто уснул, и лишь лёгкая синева кожи напоминала об ужасающей реальности.       Пани Стефания стояла у гроба, сжимая в руках платок, уже промокший насквозь. Она не пыталась сдерживать слез, и никто не мог ее за это винить. Женщина годами мечтала о ребенке, и когда Господь наконец ответил на ее молитвы, подарив наследника, спустя всего год супруг уходит из жизни. Складывалось ощущение, будто ей по судьбе напророчено быть несчастной.       — Requiescat in pace. Amen.       Было ли это связано с тлением свечей или всему виной душащая скорбь, так или иначе, когда они наконец вышли в коридор, дышать будто стало легче. Ян попросил супругу подождать его внизу с остальными гостями. Им с Индро предстоял долгий разговор со Стефанией, к которому никто из них не был морально готов.       Когда Птачек остался в коридоре наедине со своим оруженосцем, сдерживаться больше не стал.       — Курва! — тихо шипел себе под нос паныч, нервно шагая из стороны в сторону. — Пёсья кровь! Я лишь хотел немного самостоятельности, а не разгребать в одиночку все это дерьмо! Старик Дивиш… Поверить не могу…       Индро молчал, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Из головы не выходил образ заплаканной пани Тальмберга. На душе было как никогда погано.       В данный момент совершенно не было желания бегать за Птачеком — побесится и успокоится сам.       Дверь часовни отворилась. Юноши всполошились, ожидая увидеть вдову. Но на пороге показался темноволосый мужчина средних лет, облаченный в черную рясу — к ним вышел отец Никодим.       — Пани попросила немного времени. Хочет проститься с супругом наедине. — Его всегда спокойный и слегка меланхоличный тон сейчас соответствовал атмосфере. — Безмерно рад встрече, Индро.        — Я тоже, отец Никодим. — Старые знакомцы пожали друг другу руки. — Вы приехали сюда из Сазавы?       Ян уже не удивлялся тому, что его оруженосец, казалось, водил дружбу с половиной Богемии. Зарождающееся зерно обиды оттого, что священник не обратился в первую очередь к нему — пан молча проглотил. В конце концов, однажды Индро приходилось притворяться монахом в Сазавском монастыре, и, возможно, эти двое познакомились именно там.        — О нет, друг мой. Так вышло, что с некоторых пор я служу приходским священником в Пребыславице. После того случая с Йоханкой…       — А, та самая твоя сумасшедшая подружка, которая считала, будто болтает с Девой Марией? — с улыбкой обращаясь к Индро, Птачек попытался вклиниться в диалог.       По затянувшемуся неловкому молчанию и осуждающему взгляду его рыцаря пан быстро осознал, насколько неуместны были его слова.        — Простите.       Священник продолжил, тактично стараясь делать, вид будто вовсе ничего не услышал:        — В некотором роде… Я слежу, чтобы она регулярно посещала церковь, как было предписано. И чтобы не было больше…эксцессов. — Никодим устало выдохнул — Пан Дивиш желал быть похороненным в Пребыславице. Шествие пройдет завтра на рассвете.       От таких новостей Птачек поневоле на мгновение впал в ступор. Если уж говорить откровенно, он вообще не хотел покидать Ратае. Житка вот-вот родит, путешествия, пусть и недолгие, совершенно не шли на пользу. Но из-за того, что Гануш сам прибыть не смог, они были вынуждены появиться на похоронах, дабы выказать уважение. И всё-же Ян надеялся как можно быстрее отправиться домой. Во время траура возмущаться было просто неприлично, но Птачек ничего не мог с собой поделать:        — Завтра? Но это немыслимо! Неужели нельзя…       Скрип двери прервал его на полуслове. В этот раз наконец показалась Стефания.       Индро почувствовал, как у него скрутило живот от одного взгляда на неё. Это была не та добрая пани, которую он знал. Перед ними была её бледная тень — опухшие глаза, в которых не осталось слёз, сжатые в тонкую полоску губы.        — Почему Гануш не приехал? — произнесла пани холодным, несвойственным ей прежде тоном. Ян попытался оправдаться.       — Пани Стефания…       Она не дала ему договорить. Ее взгляд скользнул мимо, устремившись прямо на Индро.       — Радциг?       Индржих молчал, не зная, как лучше подобрать слова. Пани еле держалась, это было заметно, казалось, одно неверное слово — и она рассыплется как сухой лист под осенним ветром.       Птачек сделал шаг вперёд, перетягивая внимание на себя. Говорил спокойно, как настоящий дипломат, стараясь быть мягким:       — Пани, примите мои искреннее соболезнования. Мы получили ваше послание слишком поздно. Пан Радциг и пан Гануш отбыли в столицу по делам государственной важности. Но Ратае в любом случае окажет всю необходимую поддержку, чтобы…        — Мне… — ее мягкий голос дрогнул, она звучала словно загнанный в угол зверёк. Не смогла долго прятаться за напускной суровостью и всё-же сжала руки в кулаки, будто пытаясь удержать в них последние крохи самообладания. — Мне нужен был Радциг… Нужно назначить нового сотника. Я рассчитывала, что Радциг…        — Пани, я здесь, чтобы помочь вам.       Но Стефания словно не слышала его.       Она шагнула к Индржиху. Ее пальцы вцепились в его рукав с такой силой, будто он был последней опорой в ее рушащемся мире.       — Индро, прошу… Ты верно служил нам. Останься. Сейчас мне нужна твоя помощь как никогда прежде. Мой сын…       Ян напряжённо сжал зубы. Ощущать собственную бесполезность было крайне неприятно. Индро же был в полной растерянности. Пани прожигала его взглядом, переполненным отчаянием.       В груди защемило тревожное предчувствие.        — Что случилось с паном Бореком?       Вопрос был проигнорирован. Из покрасневших глаз скорбящей вдовы снова хлынули слезы, и на миг показалось, что она вот-вот рухнет.        — Мой сын…       Сердце священника, до этого молча наблюдавшего со стороны, в конце концов не выдержало. Отец Никодим подошел ближе и осторожно взял женщину под руку.        — Идёмте, пани. Сейчас вам нужно отдохнуть.       Под тихие всхлипывания мужчина повел ее прочь.       Ян медленно выдохнул, напряжённо глядя им вслед. Индро же прокручивал в голове одну и ту же мысль. Старый сотник ни за что не пропустил бы похороны друга и не оставил бы пани одну в такой час. Разве что…

***

       — Что случилось с паном Бореком?! — грубым тоном Индро повторил вопрос, на который Стефания не ответила.       В отсутствие Дивиша и временной недееспособности его вдовы единственным, кто мог разъяснить сложившуюся ситуацию, был замковый камергер. Индро и Птачек отправились в его кабинет первым делом.       Худощавый мужчина сидел за рабочим столом, разгребая огромную кипу бумаг. Перо дёргалось из стороны в сторону, он даже толком не поднимал взгляда — полностью поглощённый своей работой. Отвечал на вопросы неохотно, и юношей это начинало раздражать.        — На их недавней вылазке что-то произошло. Борек был ранен, но ничего смертельного. У него лихоманка сейчас, лекарь настоятельно рекомендовал покой и тишину.        — И кто исполняет обязанности сотника?       Камергер недовольно вздохнул. Отложил письмо в сторону, взял в руки другое.       На Индро глянул мельком, и с укором. Будто на надоедливого ребенка.        — Этим занимался лично пан Дивиш…до недавнего времени. С ним ведь было все в порядке. Говорят, что-то с сердцем случилось. В общем-то, своей смертью ушел. И быстро, Господь помилуй. — Мужчина наскоро перекрестился — Полагаю, сейчас, коль пан Ольдржих нужного возраста не достиг, а из родственников пана Дивиша мужского пола никто не объявился — пани Стефания должна дать соответствующее распоряжение.       Шуршащее по бумаге перо резко остановилось, кажется, камергер допустил ошибку. Мужчина грубо выругался себе под нос и отшвырнул перо.       Затем он поднялся, опираясь обеими руками на стол, и уже не скрывал раздражения.        — Прощенья просим, панове. Но я действительно не понимаю, чего вы ждёте от меня. Я камергер! Орудую скорее пером, нежели мечом. Я больше по хозяйственным делам. У нас похороны в самом разгаре! Надо организовать поминальный пир. А еще шествие! И из Сазавы снова приходят жалобы на качество поставок камня. Каменщики требуют повышения оплаты труда! А еще какой-то дурень принялся воровать репу у крестьян! Дичекрады распоясались! И в Прибыславице еще куча проблем! — В порыве злости мужчина грубо тыкнул пальцем в сторону Индро. — Которыми, между прочим, должен заниматься их рихтарж!       Выплеснув эмоции, замковый управляющий глубоко выдохнул, успокаивая себя. Затем снова уселся в кресло, принимаясь за работу, которую, кроме него, никто не выполнит.       Индржих молчал. Напряженно сжал губы, почувствовав себя виноватым.       Птачек же непонимающе переводил взгляд с одного на другого, ожидая, когда кто-нибудь потрудится объяснить.        — Как это? Индро — рихтарж? С какого это ляду?        — Да… Это долгая история. — Сын кузнеца, неловко улыбаясь, почесал затылок, затем снова обратился к камергеру: — Но ведь меня не было там уже целую вечность. Разве Мариус не вступил в должность?       Камергер небрежно махнул рукой.        — Землемер-то? Мне про то мало известно. Наверняка знаю лишь, что денежных поступлений оттуда давно не было. Полагаю, пан Дивиш собирался заняться этим вопросом. Решать, разумеется, Вам. Но на мой взгляд, завтра имеет смысл там задержаться. Я бы рекомендовал обсудить этот вопрос с пани Стефанией.       Птачек фыркнул, усмехаясь про себя. Сейчас из убитой горем женщины лишнего слова не вытянуть. Засратый писака словно издевался над ними.       Индро будто подтвердил его мысли:        — Она сейчас в ужасном состоянии…       Камергер безразлично пожал плечами, не поднимая глаз.        — Как и весь Тальмберг.

***

      Когда время пришло, пан Птачек, был вынужден присоединиться к своим людям в главном зале, где уже начался поминальный пир. Приглушенные разговоры, темные скатерти и кубки с монастырским вином — царила атмосфера всеобщего уныния, как обычно и бывает на похоронах. Гости сидели с каменными лицами, соблюдая скорбный ритуал, но в их глазах читалось нетерпение — все задавались немым вопросом: кто же встанет во главе Тальмберга, пока сын Дивиша не достигнет нужного возраста? Без короля в сложившейся ситуации сложно было дать однозначный ответ.       Тем временем Индржих пробирался по узким коридорам к покоям пана Борека. Он считал необходим навестить старого друга, особенно в такой тяжёлый для них день. Но, несмотря на то, что в Тальмберге Индро давно был как свой, стоило подойти к нужной двери, стражники тут же преградили ему путь.        — К нему нельзя. Вход только по распоряжению лекаря, приказ камергера.       На недовольный взгляд рыцаря солдаты лишь беспомощно пожали плечами. Приказ есть приказ, и нарушить его они не вправе.       Понятно не было, где искать этого пёсьего лекаря прямо сейчас. Поэтому Индро хоть и состроил недовольную мину, всё же решил не спорить и спокойно уйти. Судя по всему, дела и правда были плохи, в таком случае незачем тревожить старого солдата. Он хотел спуститься вниз, присоединиться к Птачеку, но пока шел по коридору, заметил вдруг, что дверь в покои пани Стефании была приоткрыта.       Из любопытства юноша осторожно заглянул внутрь.        — Пани?       В комнате никого не оказалось.       Повинуясь мимолетному порыву ностальгии, Индро всё же решил войти. Пан Дивиш и его супруга хоть и любили друг друга, но давно жили в разных покоях. Индржих никогда не задавал вопросов на этот счёт, то было не его дело. Но он всегда чувствовал, насколько Стефания была одинока.       Когда-то давно, когда ему пришлось стать невольным жителем Тальмбергского замка после уничтожения Скалицы, пани Стефания с первых же дней стала ему добрым другом, несмотря на их значительную разницу в возрасте.       Она морально поддерживала его после смерти родителей, давала лёгкие поручения, чтобы он мог заработать хоть немного денег. А иногда даже приглашала в свои покои, чтобы просто пообщаться по душам. Такое отношение к простолюдину ожидаемо вызывало компроментирующие слухи. Но все это было чушью. Сам Индро никогда не относился к ней иначе как к доброй тётушке.       Посреди комнаты все так же стоял большой дубовый стол, за которым они иногда обедали вместе. Мягко потрескивал камин, и на стенах висели шкуры животных — охотничьи трофеи Дивиша. Все оставалось прежним — все так же уютно и во всех смыслах тепло.       Индржих улыбнулся, предаваясь приятным воспоминаниям. Затем собрался уходить, но неожиданный звук вдруг привлек его внимание. Юноша резко обернулся на него и замер.       И как же было глупо, что он сразу не заметил! Кое-что всё-таки изменилось. Совсем рядом с кроватью паночки теперь стояла еще одна — маленькая, с высокими бортиками. От любопытства и предвкушения сердце забилось чаще. На негнущихся ногах Индро подошел ближе. Они ещё не были знакомы.        — Здесь только вы, мой пан? Совсем один? И как же так вышло? — усмехнулся кузнец, с интересом разглядывая своего молчаливого собеседника.       В кроватке сидел очаровательный годовалый малыш. Его тёмные каштановые волосы закручивались в причудливые крупные кудряшки. Длинная ночная рубашечка была украшена красными водяными лилиями Тальмберга.       Ребенок без интереса глянул на рыцаря заспанными глазами, и Индро поразился, насколько невероятно голубыми они были.        — Приветствую Вас, пан Ольдржих! Надеюсь, вы простите мне это внезапное вторжение. — Скалицкий воин изобразил шуточный поклон.       Приветствие было проигнорировано, маленький дворянин был слишком занят, играя с деревянной уточкой.       Индро усмехнулся про себя, гадая, будет ли ребенок Птачека таким же милым и спокойным или подобно своему отцу обрушится на Ратае очередным бедствием. Представить Яна в качестве отцовской фигуры — было крайне сложно. Но фантазия разыгралась не на шутку, и Индро вообразил, как могли бы выглядеть их общие дети. От мысли, что кому-то из них пришлось бы рожать, он чуть не рассмеялся в голос.       Но затем вдруг в голову пришло простое, но печальное осознание: суждено ли ему самому вообще когда-нибудь стать отцом?        — Пан Ольдржих из Тальмберга… — задумчиво протянул Индро, стараясь игнорировать накатывающее уныние. — Вы теперь главный мужчина в замке. Уж позаботитесь о своей маменьке, правда? Непременно станете таким же храбрым и мудрым как ваш отец…        — Молюсь, чтобы так оно и было… — Мягкий женский голос за спиной заставил юношу вздрогнуть от неожиданности.       Он резко обернулся.       На пороге стояла Стефания, бледная, подобно призраку. Она больше не плакала — силы иссякли — лишь оглядывала комнату задумчивым взглядом.       Индро стало неловко оттого, сколь вольно он себя повел. Вот так врываться в спальню к знатной женщине — только подкреплять неприличные слухи.        — Пани Стефания! Прошу прощения, дверь была открыта, я лишь хотел узнать, как вы. — Он резко выпрямился, будто солдат в боевом строю.       Игнорируя его вежливое бормотание, женщина медленно подошла ближе, не отрывая взгляда от детской кроватки. Она говорила с Индржихом, но мыслями была далеко — словно блуждала по воспоминаниям.        — Мой дорогой муж сам дал ему имя. Назвал в честь своего деда. — Пусть и печальная, но улыбка всё-же появилась на её лице. — Никогда прежде не видела Дивиша таким. Ольдржих стал для нас благословением…       Мать нежно гладила кудри своего маленького сына.       Глядя на эту картину, Индро напряженно сжал губы, почувствовал, что видит что-то, что для него не предназначено. И тем не менее не смог заставить себя уйти.       Отчего-то он вспомнил про собственную матушку. Скорбная грусть вновь одолела его. Пусть её уже давно не было рядом, но он бы не смог спокойно смотреть, как она страдает. Также, как сейчас страдает Стефания.       Нет, он просто не мог уйти.        — Величайший дар, за который я буду бесконечно благодарна Господу. — Улыбка на лице паночки стала увядать, взгляд словно стал стеклянным. Затем она, опустив голову, проговорила тише: — И тебе Индро.       Простая короткая фраза, будто обронённая между делом, вырвала его из потока тяжёлых мыслей. Сын кузнеца решил, что ему послышалось.        — В каком смысле? — мягко улыбаясь, переспросил рыцарь, искренне не понимая, о чем она говорит.       Первой мыслью было, что пани, возможно, решила поблагодарить его за помощь при осаде Тальмберга, когда им удалось вырвать замок из лап венгерского наёмника Иштвана Тота. Но то дела давно минувших дней. Да и к тому же, по мнению самого Индро, его роль в том была незначительна.       Скромный деревенский парень уже собирался готовить аргументы для подтверждения своей никчёмности. Но Стефания будто была озадачена его вопросом. Она посмотрела юноше прямо в глаза, пытаясь понять, серьёзен ли он. Растерянный взгляд Индржиха был красноречивее любых слов.       Не веря, что приходится говорить это вслух, она всё-же неуверенно произнесла:             — Ольдржих ведь был рождён… От твоего семени.       Повисшая тишина стала непозволительно долгой и оглушающей.       Индро совершенно ничего не понял.        — Что?       Парень снова весело улыбнулся. Лёгкое чувство тревоги защекотало где-то внутри — будто услышал шутку на грани приличия.        — Что вы такое говорите? — Дружелюбная улыбка застыла на лице каменной маской — Как это возможно? Мы же с вами не…?       Но пани смотрела прямо, открыто, будто вовсе не была настроена шутить.       По спине юноши прошёлся мерзкий холодок. Он перестал улыбаться и нервно облизнул губы.       Сознание отказывалось сопоставлять два и два. Индро лихорадочно искал в памяти момент, который мог упустить. Что-то, о чём порядочному человеку забывать не положено, но о чём он, возможно, и правда позабыл.        — Постойте… — Он потёр лоб дрожащей рукой. — В тот день, когда я доставлял вино для свадьбы вашей племянницы. Я тогда выиграл состязание лучников, немного перебрал в дороге, и… Вы подарили мне рубашку. Мы с вами.?       Стефания молчала, опустив взгляд. Лицо женщины не выражало эмоций. Она снова принялась меланхолично гладить по голове своего сына.       Неожиданное осознание будто ударило под дых. Индро ошарашенно глядел на ребёнка и не мог даже представить, что имел к нему хоть какое-то отношение.       Он неосознанно отступил на шаг назад.       Пани Стефания всегда была к нему добра. Замужняя знатная женщина, которая годилась ему в матери и никак иначе не могла восприниматься.       Но как же тогда?       Противоречивые чувства захлестнули его. Стыд за свои действия, гнев на самого себя и страх перед неизвестностью будущего. Как будто он и так недостаточно был грешен.        — Боже… Простите меня, пани, я не… Как же так… Пан Дивиш…       Возлечь с женой ближнего… Еще одна причина, по которой он непременно отправится в ад. Дышать стало невероятно тяжело. От переизбытка чувств, казалось, его вот-вот вырвет.       Пани же была спокойна.        — Ему было известно. Не о тебе, но… Мы долго не могли зачать дитя. В его возрасте это было сродни невозможному. Несмотря на обстоятельства… Дивиш был счастлив, мы оба были…       Её меланхоличное смирение вызывало в юноше ещё больше негодования.       Неужели все те гадкие слухи о них были правдой? Как он мог быть столь слеп и беспечен? Как посмел допустить нечто подобное?       Стефания снова посмотрела на него.        — Индро, прошу, останься. Наше дитя, ему… Рядом нужен отец. — Женщина с мольбой потянулась к юноше и взяла его за руку.       Но Индржих отшатнулся, будто его ошпарило кипятком.       Он злился. На что именно — и сам понять не мог. Но чувство это было невыносимым, буквально жгло изнутри.       Неожиданно для обоих дверь резко распахнулась. На пороге показался светловолосый юноша в форме тальмбергского стража.        — Пани Стефания, камергер просит, чтобы…       Индро невольно бросил взгляд на незваного гостя и даже не заметил, насколько знакомым на самом деле был его голос.       Стоило им переглянуться, как сына кузнеца ждало очередное потрясение.        — Ты?!       Некогда подмастерье скалицкого мельника, трусливый предатель, которого пощадили из жалости — Збышек, живой и здоровый.       Судя по его вытянувшемуся лицу и по тому, как он резко смолк, было очевидно, что он тоже не рассчитывал на подобную встречу.       Глянув на Стефанию, он будто проглотил язык. Затем, так ничего и не сказав, поспешил убежать. Судя по всему, его вопрос не был столь срочным.       Первым порывом, не думая, что делает, Индржих бросился следом за ним.       Но Стефания снова схватила его за руку.        — Индро, постой!        — Что здесь делает этот человек? Пани, вы знаете, кто это? Вы впустили его в замок? Неужели осада Тальмберга не стала для вас жестоким уроком?!       От переизбытка эмоций, юноша, пусть и сам того не желая, практически срывался на крик.       От неожиданных обвинений женщина на мгновение впала в ступор.       В кроватке, за ее спиной, Ольдржих начал плакать. Ребенок считывал эмоции взрослых, разговоры на повышенных тонах не могли не вызвать такой реакции.       Стефания тут же ринулась к нему, осторожно взяла на руки, пытаясь его успокоить.       Индро снова почувствовал себя виноватым.        — На отряд пана Борека напали в лесу. Юноша обнаружил его и помог добраться домой. — Обнимая малыша, точно самое дорогое на свете сокровище, женщина пыталась сдерживать вновь подступающие слёзы. — Мой муж принял его на службу в благодарность. Ты прав, жестокость Иштвана Тота стала для меня уроком. — Капли медленно покатились по ее щекам. — Я совсем одна, и случись что, я не смогу защитить своего ребенка даже в стенах этого замка… Я одна, и мне страшно, Индро.       Не в силах больше смотреть на неё, рыцарь отвернулся. Душа рвалась на части. Он совершенно не мог больше здесь находиться.        — Прошу тебя…       Её отчаянная мольба остановила его на пороге. Несмотря на сокрушительную волну испытываемого разочарования, разумеется, он просто не мог их бросить.        — Я останусь, но только до тех пор, пока не вернётся пан Радциг, — холодно бросил Индро, не оборачиваясь.       Затем он стремительно покинул покои вдовы, будто его здесь и не было, оставляя дверь всё также открытой.

***

      Збышек быстрым шагом нёсся по коридору, бурча грязные ругательства себе под нос. Он знал, что гости из Ратае непременно будут здесь сегодня. Но молился всем святым, чтобы этой встречи удалось избежать.       Как видно, к грешникам небеса прислушиваются неохотно.       Индро быстро его догнал. Возник за спиной будто из ниоткуда. Схватил за шиворот и прижал к стене, с силой давя на горло.       Дышать удавалось с трудом, и Збышек барахтался точно перевернутый на спину жук.        — П-пусти!             — Скользский ублюдок! Что ты здесь забыл? Тебе дали денег и отпустили, чтобы ты навсегда убрался отсюда!       Сын кузнеца не намерен был сдерживаться. Его переполняла злость, которую так удачно нашлось, на кого выплеснуть.       Збышек прекрасно это понимал. Индро никогда ему не нравился, и это было взаимно.       В ответ он лишь зло усмехнулся:        — Денег, ха! Как только покинул Ратае, в лесу сразу же наткнулся на головорезов — дезертиры из армии Иштвана! Повезло, что ноги унёс! Да только выбили из меня всё дерьмо, и гроша одного не оставили! Я бродяжничал… Голодал…        — И что, мне теперь тебя пожалеть?! — Рыцарь сильнее надавил ему на горло.        — Агх! Да пошел ты, Индро! У меня никого не осталось! Я всё потерял! Что ты вообще знаешь обо мне?! Шляхетский выродок!       Не испытывая и капли сострадания, Индржих с силой приложил Збышека об стену, тот простонал от боли, ударившись затылком.        — Я прекрасно помню, кто ты такой, Збышек. Помню, как ты бросил Терезу на растерзание половцам, чтобы спасти свою шкуру. И тебе еще хватило низости вернуться в Скалицу, чтобы обворовывать трупы своих соседей, поганый падальщик!        — Я спас тебе жизнь!        — И поэтому тебе позволили безнаказанно уйти. Второй раз я такой ошибки не допущу.       Збышек пытался храбриться, но на самом деле был чрезвычайно напуган.       Вся его жизнь была бесконечной борьбой. После Скалицы всё шло кувырком, без надежд на светлое будущее.       Он с мольбой глядел в глаза своего старого соседа, который желал ему смерти, втайне размышляя, каково, должно быть, приятно находиться на его месте.       Но не всем сиротам повезло оказаться панским бастардом.        — Индро, слышь… Клянусь… В этот раз всё иначе. Я не замыслил ничего дурного. Наткнулся на старика в лесу, тот обещал заплатить за помощь, а потом мне предложили работу — и всё! Я начал новую жизнь, обрёл дом, не отбирай его у меня!       Индро действительно хотел бы убить его прямо на месте. После всего, что творил Збышек, даже этого казалось мало.       Но его слова совпадали с тем, что сказала Стефания. Да и по натуре своей Индржих не был жесток, а потому постарался успокоиться.       Тем не менее, повинуясь порыву, всё-же ударил мерзавца в живот. Тот скрутился и завыл от боли.        — На твое счастье, в отличие от помойной крысы вроде тебя, у меня есть честь. — Приподняв Збышека за шаперон на его плечах, Индро проговорил ему прямо в ухо, тихо и угрожающе: — Но если какое-нибудь дерьмо случится, и появится хоть тень подозрений, что в этом замешан ты, на пощаду можешь не рассчитывать.       Затем Индро отпустил его и с притворным дружелюбием похлопал по спине.        — Рад был повидаться.       Когда Индржих ушел, наконец-то оставив его в покое, Збышек, тяжело дыша, медленно сполз по стене, присев на колени.       Удар был сильным. Но сильнее был страх за собственную жизнь.       Он почти готов был расплакаться от безысходности, в очередной раз проклиная себя за то, что впутался во всё это дерьмо.       Молитвы не помогут. Но сейчас — это всё, что у него осталось.

***

      Гости были вынуждены остаться в Тальмберге на ночь. В замке выделили отдельные покои для благородных панов, таких, как Птачек, его семья и ближайшее окружение.       Все прочие могли снять комнату в местных купальнях или корчме, а кто-то и вовсе разместился неподалёку в шатрах.       Тем не менее, несмотря на тёплый приём, этой ночью Индро так и не смог спокойно заснуть. В голове по кругу крутились одни и те же мысли, буквально сводя его с ума. В конце концов, не выдержав этой пытки, он решил выйти на улицу подышать.       Он шел по внешнему коридору замка с видом на внутренний двор.       Хоть и был в простой лёгкой рубахе, но совершенно не замечал вечернего холода. Возможно, это было глупо, но в какой-то степени Индржих думал, что такой, как он, и вовсе не достоин тепла. Только не после того, что натворил.       Индро остановился. Положил ладони на перила и вдохнул полной грудью, чтобы прохлада заволокла всё его нутро. Может, тогда чувство вины не будет жечь изнутри столь сильно.       Как раз в это время на улицу решил выйти и Птачек.       Пана Пиркштайна, как полагается, разместили в покоях вместе с супругой. Посторонним людям незачем было знать, что они видятся лишь на семейных ужинах, поэтому никто из них возражать не стал. Тем не менее дабы не нарушать её душевный покой, Ян решил как можно дольше там не появляться. Благо, во время поминок нашлось много таких, кто готов был пировать с ним до утра.       Но алкоголь шёл туго, и напиться как следует он не сумел. А может, всё дело в том, что настроения просто не было.       Выбравшись из пировального зала, он никак не ожидал наткнуться на Индржиха, который уже давно вроде как отправился спать.       Настроение пана резко улучшилось.       Неровным хмельным шагом подобравшись ближе, он пихнул друга плечом, едва не сбивая с ног.        — Срань Господня, Индро! Ты у нас, оказывается, важная шишка, а я ни сном ни духом, — посмеялся Ян, намекая на его должность деревенского управителя.        — Не было повода рассказать… — без улыбки тихо ответил кузнец.       Неожиданно заморосил лёгкий дождь. Будто небеса плакали по пану Дивишу. Ян не мог не заметить, что погода соответствует настроению его оруженосца. Индро был задумчивым и печальным. Птачек решил для себя, что виной тому похороны.       Попытался подбодрить его остротой.        — Гляди-ка, никак помоешься наконец! — с усмешкой прокомментировал погоду панич, слегка наклонив голову, чтобы поймать взгляд своего рыцаря.       Индро хмыкнул, кончики его губ дрогнули. Затем он всё-таки посмотрел Птачеку в глаза.       Ближе Яна у него никого не было, кто-то должен был разделить с ним эту боль. Но решиться на откровенность было сложно. Реакция могла быть непредсказуемой. А последствия раскрытия тайны и того хуже.       Юный кузнец вёл внутреннюю борьбу, от которой буквально ком встал в горле.       В итоге он всё-же решился рассказать.       Внимательно выслушав всю историю, Ян ожидаемо едва не задохнулся от возмущения.        — Ты же говорил, что у вас с ней ничего не было!        — Я сам не знал! Я…Я забыл.        — Как можно забыть, что ты заделал кому-то ребенка?!       Подобное обвинение от некогда бабника Птачека казалось смешным и абсурдным, и тем не менее Индро было не до шуток.       Он замер, ожидая, что Ян будет злиться, возможно, расстроится, будет кричать. Или просто отвернётся и молча уйдёт.       Но, превосходя все ожидания, тот вдруг прыснул и резко закрыл рот рукой.       Но затем начал заливисто смеяться, уже не пытаясь даже ради приличия сдерживать себя.       Индро запаниковал.        — Ты перебудишь весь замок! И чего смешного в этом, а?        — Наш святой брат Григорий обрюхатил чужую жену! — Припомнив его церковное имя, Птачек вытер подступившие от смеха слёзы — Будь возможность, сазавские монахи пригласили бы тебя в монастырь еще раз только для того, чтобы снова оттуда выгнать! Скажи, у вас плодить бастардов — на вроде семейной традиции?       Чувство вины буквально парализовало его, Индро совсем поник.       Глядя на его реакцию, Ян понял, что зашёл слишком далеко, и поспешил успокоиться. Поднял ладони в примирительном жесте.        — Ладно, прости. Прости, я перегнул. Так и что ты теперь будешь делать?       Индржих не ответил, он скрестил руки на перилах и обречённо опустил на них голову.       Как он мог принять какое-то решение, если ещё сам до конца не осознал, что произошло? Да и какое вообще здесь может быть решение? Этому ребенку он не может быть отцом. Если когда-то об этом станет известно, о последствиях даже подумать страшно. Единственное, что он может сделать — это до конца дней каяться в своих грехах.       Ян перестал шутить, понимая, насколько ему должно быть сейчас тяжело. Он опустил руку на спину друга и заговорил спокойным серьезным тоном:        — Эй, подумай над этим хорошенько. Есть ли повод так убиваться? Дивиш официально признал парня своим, тайна известна только нам с тобой да его матери. Всё, что изменилось — ты узнал, что у тебя есть еще один живой кровный родственник. Разве это плохо?        — Она хочет, чтобы я остался в Тальмберге.       Печальное бурчание кузнеца будто ткнуло иголкой.       Ян напряжённо сжал зубы и медленно убрал руку с его спины. Он отреагировал спокойно на новость о ребёнке по нескольким причинам. Во-первых, это случилось давно. Когда Индро был для него не больше чем чумазый деревенщина, приставленный ходить рядом в наказание. Тогда они ещё не были близки. Во-вторых, он и сам с некоторых пор окольцован, что, к счастью, не стало препятствием для их отношений.       Но Ян всегда втайне боялся, что его Индро когда-нибудь передумает. Захочет завести семью, начать жить как нормальный человек, и в какой-то момент просто уйдёт.       Сомнительно, что ребенок мог на это повлиять. Но вот женщина, которая, даже будучи замужем, не побоялась возлечь с ним, а теперь, так кстати получившая статус вдовы — кто знает, на что она способна.       Тягучая ревность отразилась холодном тоне Птачека:        — Ей что, одного приплода не хватило? — Нахмурившись, пан скрестил руки на груди. — Перехочет. Ты пока еще у меня на службе.       Индро выпрямился и снова посмотрел на него. Во взгляде читалась мольба.       — Я сказал, что буду рядом, пока мой отец не вернётся.       Повисло напряженное молчание.       От возмущений было сложно удержаться. Молодой пан буквально ощущал, как грязные слова так и просятся на язык.       Ему совершенно не нравилась эта затея. Но отказать грустному взгляду голубых глаз он был просто не способен.       Разочарованно покачал головой и проговорил строго:        — Давать подобные обещания за спиной своего пана, да ты совсем сдурел? Окончательно всякий стыд растерял, кузнечик? Нет. Так не пойдет. — Ян прокашлялся, выпрямился, высоко задрал нос и принял самую высокомерную позу, на какую был способен. Заговорил театрально-повелительным тоном: — Внемли же, смерд, это я приказываю тебе оказать поддержу панам Тальмберга и задержаться здесь в качестве представителя Ратае до возвращения королевского гетмана из столицы. Покуда он не вернется, чтобы… — Под влиянием хмеля красноречие дало слабину. — Ну, разобраться со всем местным дерьмом, в общем. Ты меня понял.       Наблюдая за разыгрывающимся спектаклем, Индро наконец слабо улыбнулся.       Самый дорогой сердцу человек был на его стороне. От этой мысли груз на плечах будто стал немного легче.        — Спасибо, Ян.        — Ему подкидывают лишней работы, а он благодарит. Какие трудолюбивые крестьяне нынче пошли. Моё благородное сердце трепещет! Но, должен признать, оно будет тосковать без тебя. Хотя ничто ведь не помешает мне периодически навещать мою милую паночку.       Ян подошёл почти вплотную и игриво приподнял бровь, на что Индро лишь закатил глаза.       — Твоя жена вот-вот родит.        — И что с того? Я ведь не повитуха. Мы все подготовили, а лично мне там присутствовать незачем. — Ян говорил уверенно, но оба понимали, что не всерьёз. Птачек ждал своего сына как второго пришествия. И его рождение ни за что бы не пропустил.       Но сейчас слова лились сами собой. Лишь бы его рыцарь остался рядом.       Улыбнувшись своим мыслям, пан вдруг снова начал смеяться.        — Курва, всё ещё осознать не могу, ты обзавёлся ребёнком раньше меня! Ты! Наш славный малыш Индро!       Уже начиная чувствовать себя немного оскорблённым, кузнец парировал:        — А вы в этом так уверены, пан? Судя по слухам, вы ведь чуть ли не полстраны одарили своим…вниманием.       Принимая вызов, Птачек по-лисьи улыбнулся и сделал ещё шаг вперёд. Пространства между ними почти не осталось.        — Ужас. И кто только эти сплетни распространяет?        — Ты сам.       — Ах, да, точно! — Ян прикусил губу, не отводя взгляда от голубых глаз, их лица были в непозволительной близости. — Ну, как бы то ни было, сейчас меня интересует только…       Повисшее между ними напряжение было почти осязаемым. Птачек снова дразнил, и Индро не мог этому сопротивляться. Дыхание переплелось, кузнец подался вперёд, наконец-то не думая ни о чём, кроме раскрасневшихся губ прямо перед собой…       Помутневшим взглядом Птачек уловил краем глаза движение за спиной своего рыцаря.       В моменте, не сообразив ничего лучше, рукой, которую поднял, чтобы погладить его щеку, с размаху отвесил Индро пощечину.       Хлопок был таким мощным, что, наверное, и в Праге можно было услышать. Согнувшийся от боли, Индржих, у которого голова чуть не отлетела в сторону, ничерта не понял, и ошарашенно потёр место удара.       Ян грубо завопил, что есть мочи:       — Ты как разговариваешь со своим паном, плебей поганый?! По колодкам заскучал?!       Стражник, который вышел из-за угла на вечерний караул, чуть не отдал Богу душу. Не желая попадать под горячую руку дворянина, он резко развернулся и убежал обратно откуда пришёл.       Когда бренчание его доспехов смолкло, Ян обеспокоено схватил Индро за лицо двумя руками, разглядывая, будто хрупкую вазу в поисках царапин.        — Ох, курва! Индро, прости, я запаниковал… Очень больно?       Чувствуя, что его щёки сдавили будто мячик, он кое-как пробормотал:        — Все…нормально, я в порядке. В порядке, правда.

***

      Бесшумно ступая по пыльной дороге, впереди всех шёл священник с распятием в руках. За ним, запряжённая парой вороных коней, плелась телега, на которой, укрытый грубым сукном цвета водяной тальмбергской лилии, покоился дубовый гроб пана Дивиша.       Держась за телегу побелевшей от напряжения рукой шагала вдова. Тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в платок. Друзья, вассалы, рыцари и слуги — все, кто мог приехать, были здесь.       Шествие началось на рассвете с первыми солнечными лучами. Дорога до Прибыславицы показалась вечностью.       Церковь в деревне была маленькой, но для пана Дивиша она значила больше, чем Сазавский собор. Здесь была его история. Его корни.       Когда гроб сняли с телеги, деревенские мужики, подставив плечи, понесли его к свежевырытой яме у самой церковной стены. Отец Никодим начал службу.       Приглушенный стук гроба о землю на дне. Первая горсть земли, брошенная вдовой.       Затем от ямы остался лишь рыхлый тёмный холм, обложенный венками из полевых цветов.       Время шло, и постепенно все стали расходиться. Кто-то отправился в Тальмберг, продолжая пировать, кто-то домой.       У пана Птачека была беременная жена, гости приняли спокойно его вынужденное положение, и вся свита готовилась ехать обратно в Ратае.       Индро же был намерен исполнить свое обещание, остаться и помочь Стефании, пока не найдут кого-то получше или пан Борек не придет в себя.       Но замок находился под контролем камергера, там всё было в порядке. И следуя его совету, юноша решил выяснить, как обстоят дела в Пребыславице.       Когда люди Птачека собирались отбывать, Индро подошёл попрощаться.        — Доброй дороги, мой пан.       Уже сидя на коне, пан Пиркштайна улыбнулся и высоко поднял голову.        — Служи верно, друг мой, не посрами нашу честь. А мы будем с нетерпением ждать твоего возвращения домой. — Затем Ян слегка наклонился и проговорил тише, улыбаясь точно лис: — И уж постарайся никому не заделать ребёночка, жеребец ты наш.       Рыцарь замер с открытым ртом, и Птачек, громко смеясь, погнал коня вперёд, не оставляя ему и шанса на возмущения. Невыносимый, как и всегда.       Совсем рядом послышался ещё один стук копыт — со спины к Индржиху подошёл Шмуэль, держа свою подготовленную к дороге лошадь под узды. Краснеющий скалицкий кузнец отчаянно надеялся, что брат ничего не услышал.        — Какова вероятность, что он с коня свалится? — Шмуэль глядел в спину удаляющемуся Птачеку. — Желательно несколько раз.       — С его-то везением? И деревню покинуть не успеет. — Индро усмехнулся, а затем виновато посмотрел на брата. — Спасибо тебе. И прости, что приходится просить о помощи.       Шмуэль закатил глаза, начиная чувствовать раздражение. Не счесть, сколько раз за это утро младший брат бормотал нечто подобное.        — Ahi, выбрось эту дурь из головы. Если ты забыл, я тебе жизнью обязан. Буду рядом сколько потребуется.       Сжимая губы от беспокойства, Индро всё-же уверенно кивнул.       — Позаботься о них. И я клянусь, как только всё это закончится, мы сразу отправимся в Скалицу.       Шмуэль похлопал младшенького по плечу, затем сел на коня и присоединился к ратаевской свите.       К полудню, когда все гости отбыли, деревня вдруг разом будто опустела.       Стоя в центре у огромного дерева, Индро скрестил руки и посмотрел в сторону ратуши, которую когда-то, будучи рихтаржем, буквально отстроил сам.       Тяжело вздохнул, представляя, сколько работы его ждёт впереди. Прямо как в старые добрые времена.