Gigil [2/2]

      Тэхён входит в дом как преступник, тихо переступая порог. Он прижимает к груди свёрток, от которого так и прёт сладким дурманом. Из-под пиджака доносится едва слышный, тревожный писк. В прихожей темно.       — Бля, — выдыхает он, замирая в темноте. «Господи, лишь бы никого…» — начинает медленно подниматься по лестнице, боясь вызвать малейший скрип.       — И что это ты, братец, принёс? Птенчика выпавшего из гнезда подобрал? — из гостиной раздаётся спокойный, бархатный голос. Он содрогает тишину в прихожей, будто раскат грома.       Тэхён вздрагивает от неожиданности, и скомканный пиджак в руках дёргается. Песец резко оборачивается, инстинктивно прикрывая свёрток. Из полумрака возникает Сокджин. Он стоит, опираясь о косяк, скрестив руки на груди. Лёгкая улыбка не обманывает Тэхёна: глаза старшего брата внимательные и острые, как у любого хищника, выслеживающего добычу.       — Не твоё дело, — отрезает Тэхён, шагая к лестнице. Он чувствует, как под пристальным взглядом мышцы спины натягиваются в тугую струну.       — Ой, как резко, — Сокджин делает пару неспешных шагов. Его нос чуть вздрагивает, улавливая сладкий… запах омеги, доведённой до предела. Улыбка с его лица спадает мгновенно. — Тэхён. Стоп. Что ты принёс в этот дом? И откуда такой запах?       — Отойди! — Тэхён рывком устремляется вверх по лестнице, сжимая ношу так, что костяшки пальцев белеют. В глазах песок, вспышка, снежная пелена, а внутри воет альфа, не готовый делиться своей добычей.       — Стой! — Рёв Сокджина гремит, не оставляя пространства для неповиновения. Он в два прыжка настигает брата и железной хваткой впивается ему в локоть. — Ты спятил? Притащил в дом омегу? В таком-то состоянии? Это чья добыча, Тэхён? Ты что, стаю на свою голову навлечь хочешь? Подставляешь нашу семью?       В этот момент свёрток шевелится, и из складок пиджака показывается крошечный розовый нос и пара дрожащих бархатных ушей.       Сокджин замирает. Его глаза расширяются, выдавая смесь шока и неподдельного ужаса.       — Это… кролик? Ты совсем ебанутый? — его голос звучит обречённо, будто он видит надвигающуюся катастрофу. — Боже правый… Ты что, его украл?       — Я его не похищал! — от злости и отчаяния Тэхён теряет дар речи. — Он был один в школе! Во время превращения! Я не мог его там бросить!       — Не мог? — Сокджин с силой проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть навалившуюся реальность. — Тэхён, ты хищник, доминантный альфа, а он кролик! Ты сейчас попираешь всё, что только можно! Его нужно было отнести в медпункт, вызвать родителей! Что ты будешь с ним делать здесь? А? Кормить морковкой и надеяться, что всё само рассосётся?       — Заткнись! — ярость Тэхёна, долго сдерживаемая, вырывается наружу, и свёрток в его руках содрогается. — Ты ничего не понимаешь! Он был так напуган… Он дрожал! Я не мог оставить Чонгука одного!       — Я-то как раз всё понимаю, — голос Сокджина становится тихим, обжигающе-холодным. — Жалость. Очень благородно. А теперь включи голову! Что будет, когда стая почует его здесь? Когда директору донесут, что ученик-альфа удерживает у себя дома омегу в течке? Тебя вышвырнут из школы, Тэхён! Твои мечты об университете накроются! И всё из-за какого-то кролика!       — Он не «какой-то»! — кричит Тэхён, он будто поглощён тенью одержимости. — Он… мой, — вырывается у него, сознанием полностью управляет альфа, и он собственник. — Я нашёл его. Это мой кролик. И ты его не тронешь.       — Отдай его мне, Тэхён. Сейчас же. — Сокджин делает чёткий, отмеренный шаг вперёд. Каждый мускул его тела напряжён до предела, излучая сдерживаемую мощь. — Пока ещё не поздно.       — Нет. Ни за что. — Тэхён прячет омегу, закрывая телом. Взгляд становится диким и непоколебимым.       Одно короткое слово, произнесённое с такой стальной решимостью, что Сокджин отступает на шаг. Он видит в глазах альфы: дикое, первобытное, не знающее страха побуждение. Это уже не брат, а хищник, защищающий свою добычу до последнего вздоха.       — У тебя хотя бы экстренный ингибитор есть? — спрашивает Сокджин. — На случай, если твои инстинкты возьмут верх?       — В аптечке, — ворчит Тэхён. — Но он не понадобится.       — Окей, — Сокджин медленно качает головой. Он не смог бы остановить песца в любом случае, ведь явно проигрывает ему в силе. — Ладно. Но помни, братец: когда начнутся проблемы, а они начнутся, разбираться с этим будешь один. Я тебя предупреждал. Спасать не стану.       Он разворачивается и уходит в гостиную, оставляя Тэхёна на лестнице с трепещущей ношей.       Альфа, с хриплым дыханием, прижимает комочек к себе, пытаясь унять дрожь в руках. Он ненавидит, когда Сокджин бывает прав, но сейчас мозг отказывался анализировать последствия.       Ему было плевать.       Добравшись до комнаты, он запер дверь на замок. И медленно, с невероятной осторожностью, словно разминируя бомбу, разворачивает пиджак, с каждой секундой всё сильнее ощущая тот самый пьянящий, губительный запах.       Чонгук неподвижен, крошечные глазки полны ужаса.       — Всё хорошо, — шепчет Тэхён, опускаясь на кровать. Он касается пальцами шёрстки кролика и чувствует под ней бешеный стук крохотного сердца. — Ты под моей защитой. Я никому тебя не отдам.       Он обещает кролику, но это клятва, обращённая к самому себе. Попытка перекричать пророческий голос брата, что звучит в сознании с леденящей и неумолимой правдой.

* * *

Eminem (feat. Rihanna) — The Monster

      Маленький белый кролик забивается в самый дальний угол комнаты, под письменный стол, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Его тельце колотится в мелкой, непрекращающейся дрожи. Шерсть взъерошена, а длинные уши так плотно прижаты к спине, что кажутся частью его силуэта.       Тэхён стоит посреди комнаты и чувствует себя полным идиотом. Воздух всё ещё густой и сладкий, но теперь в нём висит тяжёлая тишина и осознание собственной глупости. Только сейчас, когда непосредственная угроза миновала, адреналин начинает отступать, возвращая ему крупицы самоконтроля. Но он знает, это временно, следующий приступ доминантности будет ещё сильнее. Он блокирует дверь, передвинув тяжёлый книжный шкаф, и закрывает окно на щеколду, мало ли что.       «Ну вот, гений, — язвительно думает он, беспокойно теребя пальцы. — Притащил. Поздравляю с добычей. И что теперь? Прикажешь ему конспекты диктовать? Или будешь с ним в догонялки играть?»       Он медленно приближается, опускаясь на корточки на почтительном расстоянии. Его тень ложится на кролика, и тот съёживается ещё сильнее.       — Эй, крольчонок… — Тэхён поперхивается, спохватываясь. — То есть, Чонгук. Успокойся. Я же не кусаюсь.       В ответ раздаётся тонкий, почти неслышный писк, больше похожий на стон. Кролик отчаянно отпрыгивает, ударяясь задом о стену, и замирает, словно парализованный страхом.       Тэхён отступает, поглаживая затёкшую шею, будто пытаясь стереть с себя эту ситуацию и бессилие. Волна раздражения накатывает с новой силой, горькой и едкой.       — Ладно… Ясно, — шипя сквозь зубы, отходя к центру комнаты. — Не лезу. — Он демонстративно отворачивается. — Я «страшный песец», который любит полакомиться крольчатиной… — говорит с иронией, делая кавычки пальцами. — Знаю…       Его взгляд скользит по пространству: по его берлоге, крепости, где каждый предмет пропитан запахом хищника. Сейчас эта комната кажется ему гигантской ловушкой, полной невидимых когтей и клыков, которые он сам же и расставил. Каждая книга на полке и постер на стене, по его ощущениям, кричит об опасности для крошечного травоядного.       «Идиот. Безнадёжный, самодовольный идиот. И что ты хотел? Чтобы он тебе доверчиво на колени запрыгнул, пока ты будешь водить по его шёрстке когтями?»       И тогда его инстинкты, древние и безжалостно мудрые, подсказали выход. Тихий, внутренний голос, похожий на шёпот предков: «Не слова. Язык тела. Покажи, что ты не опасен».       Тэхён тяжко вздыхает и отступает подальше от забившегося в угол кролика.       — Хорошо, — говорит он вслух, больше самому себе. — Попробуем по-твоему. Только… ради всего святого, не пугайся ещё сильнее, ладно?       Он закрывает глаза, сосредотачиваясь на внутреннем преобразовании. Раздаётся тихий хруст, слышно шуршание одежды о растущую шерсть. Когда он снова открывает веки, мир видит уже не юношу, а крупного, белого песца с умными чёрными глазами и пушистым хвостом.       Из-под стола донёсся новый, леденящий душу писк, звук чистого, животного ужаса перед лицом естественного врага.       Но Тэхён-песец не делает резких движений. Он медленно, почти невесомо, приближается к кровати, и его сознание теперь очищено до одной простой цели: «Лечь. Стать меньше. Быть тише».       Он ложится не на мягкую постель, а прямо на прохладный ковёр, в нескольких шагах от укрытия кролика. Сворачивается калачиком, поджимает острую морду к пушистому хвосту и притворяется спящим.       Минута, другая… Тишина, которую разрывают лишь прерывистые, жалобные всхлипы из-под стола. Тэхён лежит не двигаясь, излучая тепло и показное, почти осязаемое спокойствие. Внутри него всё замерло в мучительном ожидании.       И тогда он слышит тихое, робкое шуршание. Осторожно, миллиметр за миллиметром, маленький белый комочек выбирается из укрытия выпрыгивая.       Носик судорожно дёргается, анализируя воздух:       «Хищник. Да. Но… спит? Не пахнет угрозой. Пахнет… теплом и безопасностью».       Чонгук-кролик делает один неуверенный прыжок вперёд. Потом другой, чуть смелее. Он приближается к огромному песцу, и его тельце бьёт мелкая дрожь, будто в лихорадке.       Тэхён не шевелится, лишь приоткрывает один глаз, наблюдая за ним через белую шерсть ресниц. Внутри него всё поёт от напряжения, и в голове звучит единственная молитва:       «Тихо. Прошу, только не спугни его».       Кролик медленно, будто боясь разрушить гармонию, притрагивается носом к его пушистому боку. Потом ещё раз, чуть смелее. И тогда, побеждённый усталостью, холодом пола и этой неожиданной, всепоглощающей грелкой, он прижимается всем своим маленьким тельцем к горячему боку хищника, зарывшись носом в его густой мех.       Дрожь, наконец, начинает утихать, сменяясь редкими, глубокими вздохами. Дыхание выравнивается, сливаясь с ритмичным пульсом песца.       Тэхён лежит неподвижно, чувствуя, как это хрупкое, беззащитное существо доверчиво засыпает у него под боком. Мыслей почти нет, есть лишь новое, тёплое чувство, разливающееся по груди жгучим комом:       «Спи. Ты в безопасности. Я здесь».       Теперь он не похититель, а страж. И это новое ощущение пьянит сильнее любой охоты.

* * *

      Сознание возвращается к Чонгуку медленно, сквозь бархатную дремоту, в которой нет ни тревоги, ни ответственности. Первое, что он распознаёт, это запах. Не резкий, а обволакивающий, как сон о чём-то давно забытом: холодная хвоя, припорошённая инеем, и глубокая, первобытная тишина заснеженного леса. Этим ароматом пропитан сам воздух, и рождает странное, обманчивое чувство защищённости. Чонгук сладко вытягивается, мышцы приятно ноют, он утыкается носом во что-то твёрдое и тёплое, источающее этот чарующий аромат… и тут же замирает.       «Так. Это не его кровать. Не его комната. И на нём явно не его привычная уютная пижама».       По телу пробегает ледяная волна паники. Он лежит спиной к голой мужской груди. Торс вжимается в горячую кожу, а тяжёлая, уверенная рука лежит на его бедре, властно пригвождая к месту. Память накатывает, смывая остатки сна обжигающим, удушающим стыдом. Школа. Духота. Внезапный, сковывающий жар, подкашивающий ноги. Головокружение. Предательское тело, начавшаяся течка обнажает самый постыдный секрет. И затем… превращение. Крошечный, белый кролик, забивающийся в тёмный угол, дрожащий от страха и непонятного, щемящего желания.       Осторожно, затаив дыхание, Чонгук пытается отодвинуться, сантиметр за сантиметром высвобождаясь из-под руки Тэхёна. Все мускулы напряжены до предела, каждый нерв звенит, приказывая уйти.       Ему нужно бежать. Сию же секунду. Пока этот хищник не проснулся и не вспомнил, что держит в своих лапах.       — Куда собрался? — голос Тэхёна низкий, пропахший сном и тёмной бархатистой хрипотцой. Но его рука на бедре Чонгука впивается мгновенно.       Сердце омеги проваливается в бездну, чтобы в следующее мгновение вскочить в горло и забиться там птицей в панике, перекрывая дыхание. Он резко откатывается к стене, натягивая одеяло до подбородка. Взгляд лихорадочно скользит по комнате, выхватывая улики: разбросанная одежда, его же рюкзак у двери, телефон на тумбочке. Молчаливый предатель.       — Тэхён… — имя срывается с губ шёпотом, полным мольбы и стыда. — Мне надо домой. Прямо сейчас. Почему я здесь? Отвези меня. Просто отпусти.       Тэхён с тихим, терпким вздохом, полным нежелания возвращаться в реальность, присаживается. В полумраке, пронизанном утренним светом сквозь щели в шторах, его глаза горят холодным, бездонным блеском. Взгляд такой прямой и тяжёлый, что Чонгуку кажется, будто его пригвоздили к стене, лишив воли к движению.       — Домой? Серьёзно? — Тэхён усмехается, но в звуке нет злости, лишь сжатая, утомлённая терпкость. — Ты вообще в курсе, как от тебя пахнет? У тебя течка. Пережди её здесь. — Он сдержанно трёт глаза, стирая остатки сна. — Слушай, если ты сейчас выйдешь на улицу, к этому… феромону… сбежится вся стая альф с нашего района. И поверь мне, это будет далеко не романтическое свидание.       «Тэхён прав, — мысль вонзается в сознание с мучительной, унизительной ясностью. — Да, чёрт побери!» Чонгук и сам чувствует этот исходящий от него самого густой, пьянящий запах, что висит в воздухе сладким туманом и кричит на всю вселенную, что он хочет секса. Но признать это, всё равно что раздеться догола и сдаться. Согласиться быть существом, которым его создала природа.       — Я… я вызову такси! — пытается он соврать, переживая, как протестуют все его клетки, выдают ложь дрожью в голосе и учащённым пульсом.       — Ага, конечно, — Тэхён фыркает. — И что ты скажешь диспетчеру? «Извините, у меня течка, подгоните машину до дома, а то альфы донимают?» Тебя просто пошлют. И будут правы.       — Тогда пешком! — упрямо выдыхает Чонгук, хотя сам понимает, насколько это отчаянный и самоубийственный план. Он готов цепляться за любую, даже самую хрупкую соломинку, лишь бы вернуть иллюзию контроля над ситуацией.       — Пешком? — Тэхён наконец садится на кровати, и его лицо становится серьёзным, почти суровым. — Чонгук, вчерашние старшеклассники у спортзала, они уже почуяли, что у тебя течка. Они отошли только потому, что учуяли мой запах и испугались. Но если меня не будет рядом, они набросятся на тебя. Я не смогу тебя защитить.       Чонгук замолкает, сжимая край одеяла. Страх наконец-то оказывается сильнее упрямства.       — Меня… мои родители… — голос Чонгука обрывается, превратившись в шёпот. Это его последняя линия обороны, шаткая и отчаянная. — Они же меня ищут. Если я позвоню им, они заберут меня.       — Я всё уладил, — Тэхён отмахивается, но в его взгляде мелькает нечто сложное. — Взял твой телефон и написал твоей маме. Что засиделся у друга, готовишься к олимпиаде, остаёшься на выходные. — Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание Чонгука. — Она ответила. Смайликом с сердечками. Кажется, даже рада, что ты такой… взрослый.       Кролик чувствует, как земля уходит из-под ног. И самое страшное в том, что он, где-то в глубине души… благодарен за эту заботу. Тэхён хочет для него как лучше… Но!       — Ты не имел права! — вырывается у Чонгука, и голос предательски вибрирует, выдавая бессилие перед этой чудовищной простотой. Все пути отрезаны. — Это моя жизнь! Ты не можешь… держать меня здесь в заточении! Это похищение!       — И что мне было делать, а? — вопрос внезапно обрывается, превращаясь в хриплый, почти животный рык. Он яростно вскакивает и начинает метаться по комнате, как тигр в клетке, его движения резкие, полные сдерживаемой ярости и отчаяния. — Оставить тебя в школе? Ты был совсем крольчонком, дрожал, и от тебя пахло так, что даже у меня, доминантного альфы, поехала крыша… Любой мог тебя найти, схватить и… Даже представлять не хочу! А я… я принёс тебя сюда. Согрел. И теперь ты моя ответственность. Понимаешь? Моя!       — Я не твоя собственность! — выкрикивает Чонгук, отчаянно цепляясь за последние остатки своего достоинства.       — Да я знаю! — Тэхён внезапно взрывается, застывая перед ним. Его тень, огромная и поглощающая, накрывает Чонгука с головой. — Понимаешь, мне тоже чертовски страшно! Я — хищник, а ты… — его голос срывается, — ты маленький, беззащитный комочек, от которого я схожу с ума! Мои инстинкты кричат пометить тебя прямо сейчас! Каждая клетка моего тела требует взять то, что так и просится в лапы, а я… из последних сил пытаюсь быть человеком, а не чудовищем! Я хочу защитить тебя ото всех. Даже… — он делает резкий выдох, — даже от самого себя! Просто пережди здесь. Я что, слишком многого прошу? Я же не требую клятв верности до гроба. Провести течку со мной… Это не смертельно.       Грудь Тэхёна судорожно вздымается, он застыл и, не мигая, смотрит на Чонгука, в его глазах бушует целый ураган из ярости, ужаса и тягостного бремени ответственности, как вдруг его взгляд падает на прикроватную тумбочку. Резким движением он выдёргивает ящик, и царящую в комнате тишь разрывает короткий, зловещий металлический лязг.       У Чонгука стынет кровь. В голове проносятся документалки самых ужасных историй, которые он когда-либо слышал об альфаx и омегаx.       — Тэхён, нет… прошу… — он пятится, вжимаясь спиной в стену, безнадёжно пытаясь раствориться в штукатурке.       Тэхён поворачивается. В его руках не наручники, а… плотный, широкий браслет-поводок для собак крупных пород. С виду грозный аксессуар с прочным стальным карабином, но изнутри отделанный мягкой, бархатистой тканью, призванной не натереть кожу.       — Я не причиню тебе боли. Никогда, — его голос снова обретает приглушённость и звучит смертельно устрашающе. — Но ты не слушаешься. — Тэхён сжимает браслет в руке. — У меня в аптечке есть ингибитор. Укол, который усыпит мои инстинкты, если я потеряю контроль. Я сделаю его, если почувствую, что перестаю справляться. Я не могу рисковать. Ни тобой. Ни тем чудовищем, в которого могу превратиться, если ты выберешься отсюда… и с тобой что-нибудь случится.       Он приближается, и Чонгук замирает, не в силах пошевелиться. Тэхён пристёгивает браслет к его тонкому запястью, щелчок застёжки звучит приглушённо. Второй конец он закрепляет на прочной металлической ножке кровати. Звук щелчка карабина не так громок, как Чонгук боялся, но…       Чонгук бессильно дёргает кисть руки. Из-под кровати донёсся подозрительный скрип, он связан намертво. Слёзы, горячие и горькие от унижения, сами собой наворачиваются на глаза и катятся по щекам, оставляя на простыне мокрые пятна.       Тэхён смотрит на него, и его лицо странно искажается, в нём есть что-то похожее на боль и сожаление. Он ставит стакан с водой и пачку крекеров в зоне досягаемости цепи на случай, если омега захочет пить.       — Слушай… — он хочет что-то добавить, объяснить, но слова тонут в горле, так и не родившись, превращаясь в комок немой вины. Вместо этого он резко, почти грубо поворачивается и плюхается на кровать спиной к Чонгуку. — Спи. Если уснёшь, течка пройдёт быстрее. Я не трону тебя, пока ты этого сам не захочешь. Обещаю, мой крольчонок, — его шёпот обжигает кожу, когда губы касаются лба Чонгука в мимолётном, почти невесомом поцелуе.       Чонгук сидит, прикованный, и вслушивается в хаос собственных ощущений. Да, здесь есть леденящий страх. Да, жгучее унижение сжимает горло. Но где-то очень глубоко, на самом дне души, облегчение. Бежать больше не надо. Бороться не надо. И в этом ужасе… ужасно спокойно. Он медленно опускается на подушку, прижимаясь затылком к широкой, надёжной спине Тэхёна, и прикрывает веки, отдаваясь на волю ровного, убаюкивающего ритма чужого, но ставшего таким близким сердца.

* * *

      Сознание обрушивается на Чонгука, возвращая его к реальности. Он просыпается не от мягкого выхода из сна, а от пустоты. Густая, пьянящая атмосфера в комнате всё ещё висит, но его центральный элемент, тот самый запах зимнего леса, который стал для него якорем, исчез.       Его нет.       Чонгук резко вскидывается на локтях, и мир на мгновение плывёт перед глазами. Голова гудит, тело горит изнутри, будто его поджаривают на медленном огне. Он тянется, и браслет на запястье коротко и безжалостно лязгает, напоминая о своём существовании. Окончательно проснувшись, он обнаруживает, что лежит один. Простыни с другой стороны кровати холодные.       Ушёл.       Паника, острая и тошнотворная, бьёт в виски. Он дёргает за руку снова, отчаянно, иррационально, словно надеясь, что браслет волшебным образом ослабнет. Но прочный карабин лишь глухо стукает о металл ножки кровати.       Феромоны альфы действуют как наркотик, пока Тэхён рядом, тело успокаивается. Но стоит ему уйти, как абстиненция ударяет с новой силой.       Она пульсирует в висках, в животе ноет, затуманивает сознание навязчивыми, постыдными образами. Чонгук сглатывает. Горло сухое, как пепел, а язык прилипает к нёбу. Пить. Боже, как он хочет пить. И есть, желудок ноет и скручивает от голода.       Он одним махом осушает стоящий рядом стакан воды. Вода струйкой скатывается по его подбородку.       Но все эти мысли: о еде, воде, дискомфорте, просто пыль. Их сметает одним махом другая, всепоглощающая нужда. Она горит в жилах, заставляет сердце колотиться в одном-единственном, постыдном ритме.       «Хочу».       Это не просто слово. Это физическая боль где-то внизу живота, тупая и навязчивая. Это предательское тепло, разливающееся по всему телу, заставляющее бессознательно выгибать спину даже сейчас.       «Вот чёрт… — с отвращением думает он, ощущая, как влажность между ног становится очевидной даже ему самому. — Опять…»       Животные инстинкты, что он всегда пытался задавить в себе, сейчас кричат хором, заглушая голос разума. И они молят не о романтике, не о нежности. Они требуют грубой силы.       «Хочу, чтобы его руки… большие, с такими прохладными пальцами… схватили меня за бёдра. Не гладили, а впились. Чтобы остались синяки. Чтобы я завтра на них смотрел и вспоминал».       Он зажмуривается, пытаясь прогнать образ, но он только становится ярче. Тяжёлое тело, прижимающее его к матрасу, лишая воздуха и выбора. Голос, низкий и безжалостный, прямо у уха.       «Чтобы просто… взял. Сломал эту дрожь внутри. Сделал так, как должно быть. Без разговоров. Без этих вечных «можно» и «нужно ли». Просто… потому что я этого хочу. Потому что он этого хочет».       Кролик кусает губу до крови, пытаясь болью вернуть себе контроль. Но тело его не слушается. Оно податливо, готово и жаждет подчинения и животного акта, который положит конец этому невыносимому напряжению.       И самое страшное, что где-то там, за дверью, находится тот, кто может это желание исполнить. И часть Чонгука, тёмная и безрассудная, верит, что альфа это сделает.       Он сжимает веки, пытаясь выдавить предательскую влагу, и прижимает уши к лицу, бессознательно стирая слёзы. Жест получается детским, беспомощным. На нём нет ни нитки, и он чувствует, как по внутренней стороне бёдер течёт влага, от которого нет спасения. Его кроличий хвост, обычно пушистый и высоко поднятый, сейчас зажат между ног: напряжённый, живой комок нервов, требующий того, о чём сам он боится даже подумать.       Стыд пожирает его изнутри. Он животное, прикованное цепью к кровати и к телу, которое предательски жаждет того, что должно вызывать отвращение.       Чонгук замирает, затаив дыхание, пытаясь сквозь душный, сладкий аромат собственного тела уловить хоть крупицу другого запаха: холодного, снежного, его. Но в комнате царит лишь тяжёлое, неподвижное благоухание одиночества, запертого в самой гуще бури.       И тогда инстинкт, древний и неумолимый, ломает последние остатки воли. Тело движется само, повинуясь глубинному зову. Он с тихим стоном переворачивается на живот, зарываясь пылающим лицом в подушку, впитывая слабый, почти угасший след Тэхёна. Спина выгибается в немой, отчаянной мольбе, бёдра приподнимаются в унизительном, но неотразимом порыве. Вся его поза — это один сплошной вопль плоти, крик природы, требующей своего.       Он зажмуривается, и в оглушительном гуле крови, стучащей в висках, рождается шёпот. Сперва едва слышный, затем настойчивее, превращающийся в навязчивую, отчаянную мантру, в молитву к тому, кто стал и тюремщиком, и единственным якорем в этом море стыда.       — Тэхён…       Всего одно имя. Проклятие и спасение.

* * *

      — Что, кролика на завтрак не приготовил? Или уже вчера съел? — доносится сзади язвительный голос.       Тэхён, не отрываясь от нарезки авокадо, лишь на мгновение замирает. Лезвие ненадолго задерживается в воздухе, прежде чем он продолжает выкладывать идеальные ломтики. Сокджин стоит в дверях кухни, оценивая внешний вид младшего брата. Его рыжие лисьи уши нервно подрагивают.       — С Чонгуком всё нормально, — сообщает песец, его голос ровный, но в воздухе уже чувствуется напряжение, густеющее между ними. — Течка ещё не прошла, но под моим феромоном он как шёлковый.       — Знаешь, что меня бесит больше всего? — Сокджин приближается, его хвост медленно и угрожающе покачивается. — Не твоё ебланое благородство, а то, как ты умеешь выглядеть пай-мальчиком. Для всех ты идеальный сын, доминантный альфа, отличник, а я… один вижу, что у тебя на уме. Таких, как ты, только тюрьма спасает.              — Кончай этот цирк. Его родители в курсе, и они не против, что их сын со мной. К завтрашнему утру всё улажу.       — Как? — Сокджин резко выпрямляется. — Поставишь метку? На милом кролике, который даже превращение контролировать не умеет? Он же тебя боится, Тэхён! — Сокджин фыркает, и в звуке слышится ледяное презрение: — Твой кролик — настоящий уникум. Подпустить к себе хищника в такой момент… Нужно быть полным идиотом. И не суметь контролировать превращение… Словно ему пять лет, а не семнадцать! Можно же просто принять подавители…       Нож с глухим стуком вонзается в разделочную доску, оставляя после себя дрожащую рукоять. Ломтики авокадо вздрагивают от удара.       — Заткнись! — огрызается Тэхён, взметнувшись. В его взгляде вспыхивает угроза. — Он мой. Всегда был моим.       — Ага, «твой», — передразнивает Сокджин. — Пять лет в смешанной школе, а он до сих пор девственник. Думаешь, я не видел, как ты отгонял от него всех альф? Как рычал на тех, кто к нему приближался? Ты его в золотой клетке держишь и притворяешься благодетелем.       Словно в ответ на эти слова, Тэхён отворачивается, с такой силой взбалтывая заправку, что стеклянная банка вот-вот лопнет в руке. Каждое движение выдаёт сдерживаемую ярость.       — Ты даже не представляешь… — голос срывается, становясь тише, но не менее интенсивным. — Каково это — годами защищать честь того, кто даже не подозревает о твоих чувствах? Молча смотреть, как к нему липнут всякие отбросы, зная, что одно моё слово могло бы положить этому конец? А что я должен был делать? Отдать его первому встречному альфе? Чтобы его испортили, бросили, как обычную вещь? Он… — голос сорвался, — он не как все. Он особенный. Потому что он — мой истинный. И точка.       — Тебе пора лечиться, — холодно бросает Сокджин. — Братец, он травоядный. А ты — хищник. Это против природы. Вы не можете быть истинными.       — А что такое эти «законы»? — Тэхён с силой ставит бутылку с оливковым маслом, и стекло звякает, грозя разлететься на осколки. — Истинность, любовь… Мы сами всё это выдумали. Сердцем выбираем, кто будет нашим. Где в природе прописано, что я должен годами сходить с ума по запаху одного-единственного кролика? Где написано, что при одном его виде у меня сердце выскакивает? Это не природа, Сокджин. Это проклятие, как та же самая мифическая истинность.       Тэхён ловит ртом воздух, пальцы, впившиеся в столешницу, белеют от напряжения. Затем следует глубокий, собранный вдох, выдох, и по его лицу будто опускается занавес. Он намеренно отворачивается, берёт вилку и с ледяным спокойствием пробует салат. Каждое движение вновь становится выверенным, почти механическим, как если бы последних нескольких минут и не существовало вовсе.       — Маловато соли, — замечает он, словно и не было только что вспыхнувшей ссоры, будто бы перелистывая страницу.       Сокджин смотрит на него со странной смесью сочувствия и досады.       — Знаешь что? Мне уже жалко твоего кролика. Он даже не подозревает, насколько ты одержим.       — Не стоит, — Тэхён с отточенной, почти хирургической точностью выкладывает салат на тарелку. Каждый лист ложится идеально. Он смотрит на свою работу, и в его глазах на мгновение вспыхивает что-то одержимое, прежде чем угаснуть. Его голос вновь обретает ледяное спокойствие, за которым скрывается стальная решимость. — Я позабочусь о нём. Как всегда.

* * *

Jimmy Eat World — Sure and Certain

      Тэхён осторожно толкает дверь ногой, в руках у него поднос. Вместо ответа лишь обиженное сопение из-под одеяла. Чонгук сидит, прижавшись спиной к изголовью, и смотрит на него с немым укором. Цепь мягко позвякивает при движении.       — Ты обещал не уходить, — надувает губы Чонгук, тычась носом в одеяло. Голос звонкий, капризный, но в нём слышится искренняя обида. — Куда ходил?       Воздух в комнате снова наполняется феромонами Тэхёна, неосознанная реакция на дистресс-сигналы омеги. Он видит, как дрожь в плечах Чонгука постепенно утихает, дыхание становится ровнее. «Чёрт, опять не могу себя контролировать, — с досадой размышляет Тэхён, — этот крольчонок выключает мне мозги одним своим видом».       «Боже, он прекрасен, — мелькает у Тэхёна в голове, когда он замечает, как в полумраке комнаты светятся влажные от обиды глаза Чонгука, и он с силой отводит взгляд, крепче хватая поднос. — Излишне прекрасен. И слишком хрупок для этого мира… и для таких, как я».       — Всего лишь на кухню, — Тэхён ставит поднос на кровать. — Принёс завтрак. Не знал, что ты любишь, но из овощей было только авокадо и зелень.       Чонгук тянется к еде, но его вырубает новой волной жара. Он со стоном падает на подушки, беспомощно брякнув по матрасу кулаком.       — Ты правда не собираешься меня развязывать? — униженно просит омега. Он вытягивает ногу и легонько тычет пальцами в бок Тэхёна.       «Хотя бы прикоснись ко мне снова. Как тогда…»       Тот не выдерживает. Садится на край кровати, берёт Чонгука под мышки и усаживает поудобнее, поправляя подушки.       «Такой лёгкий. Словно перо».       — Длины цепи хватает, чтобы есть. Но если хочешь… я могу покормить тебя.       Он накалывает вилкой лист салата и подносит ко рту Чонгука. Тот послушно открывает рот и быстро проглатывает. От его пальцев исходит такое тепло…       «Хочу ещё. Хочу, чтобы ты остался».       — Пить… — просит он, облизывая губы.       Тэхён подаёт ему стакан с соком и соломинкой. Чонгук делает несколько глотков и горько усмехается:       — Чувствую себя пациентом в палате интенсивной терапии… И самым беспомощным кроликом на свете.       — Я не против стать твоим личным врачом, — тут же парирует Тэхён, и в глазах вспыхивает опасный огонёк.       «Единственным. На всю жизнь».       — Н… не стоит, — Чонгук торопливо отворачивается, чувствуя, как по щекам разливается румянец, а сердце бешено колотится где-то в горле.       Он ловко подхватывает вилку и с истинно кроличьей скоростью уплетает весь салат, после чего залпом выпивает остаток сока.       «Надо отвлечься. Думать о еде, а не о том, как пахнет его кожа!»       — Спасибо, — тихо говорит он, отодвигая пустую тарелку. — Было вкусно.       Тэхён смотрит, как он облизывает с губ последнюю каплю сока, в груди что-то сжимается.       — Чонгук, я… — альфа замолкает. Он смотрит на омегу, такого хрупкого, и слова застревают в горле. «Сказать ему? Что он стал единственным светом в моей жизни?» Но он хищник, забравший его силой. Эта мысль обжигает сильнее любого желания.       Внезапно Чонгук приподнимается на локтях. Его глаза, обычно ясные, сейчас затуманены похотью.       — Тэхён… — голос дрожит, но звучит удивительно твёрдо. — Я хочу тебя.       — Что? — песец отшатывается, будто от удара.       «Должно быть, мне послышалось. Мой застенчивый кролик не может сказать такое».       Но Чонгук смотрит прямо. Течка и опьяняющие феромоны альфы развязывают ему язык, смывая последние остатки стыда.       — Я сказал: «хочу тебя». Ты же похитил меня, так неси ответственность до конца. — Он произносит это с вызовом, но пальцы дрожат, вцепившись в простыню. «Пусть. Пусть видит, какой я ненасытный. Надоело притворяться». — Я и в обычные дни с трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к тебе. А сейчас… я готов отдать всё, лишь бы ты был рядом. — Чонгук делает глубокий вдох, и последние слова звучат как признание, вырванное из самой глубины души: — Я люблю тебя. Я тебя хочу. Кончай притворяться джентльменом и займись мной уже.       Тэхён аж поперхнулся. Все его планы, попытки быть сильным и сдержанным, рушатся в одно мгновение перед этим искренним признанием. Он плавно подходит, его рука дрожит, когда он касается замочка браслета.       — Ты… уверен? — его голос хриплый. — Если я это сделаю, пути назад уже не будет.       Чонгук лишь кивает, его глаза сияют решимостью сквозь слёзы. В отсутствии звуков щелчок открывающегося замка звучит громче любого слова.       Мир переворачивается с ног на голову в одно мгновение. Тэхён ещё не успевает сообразить, как подступиться, с чего начать, чтобы не напугать, а Чонгук уже действует. Стремительный, как и подобает его природе, он переворачивает ошеломлённого альфу на спину и вскакивает сверху, зажав крепкие бёдра между своими коленями.       Вид ослепительный. Совсем голый, залитый мягким светом, с разгорячённой кожей и глазами, потемневшими от желания, Чонгук — это само воплощение искушения. Тэхён замирает, руки инстинктивно хватаются за узкие бёдра омеги, не чтобы удержать, а просто чтобы ощутить их под пальцами, убедиться в реальности происходящего.       — Чонгук… — пытается он что-то сказать, но голос садится.       Но Чонгук не слушает. Его пальцы вцепляются в подол футболки Тэхёна и с силой тянут наверх. Голова альфы на мгновение тонет в ткани, и когда он снова может видеть, его встречает новое ощущение: влажное, обжигающе горячее прикосновение. Чонгук, словно исследуя территорию, припадает к груди, и его язык, проворный и настойчивый, принимается пробовать на вкус один из сосков.       Тэхён резко вдыхает, вырывается сдавленный стон. Острый, непривычный спазм удовольствия пронзает насквозь, заставляя бессознательно выгнуться. Он никогда не думал, что это может быть так… так интенсивно. Пальцы впиваются в бока Чонгука, оставляя на нежной коже белые отпечатки, а собственное дыхание срывается на короткие рывки. Он — хищник, сильный и доминирующий, но в эту секунду он полностью принадлежит воле маленького, отчаянного кролика. И осознание пьянит сильнее любого феромона.       Чонгук не останавливается. Его губы и язык движутся вверх, оставляя влажный след по горячей груди, пока он не добирается до шеи Тэхёна. Он чувствует, как под кожей пульсирует жилка, и без раздумий впивается в это место зубами, нежно, но достаточно ощутимо, чтобы песцу захотелось вскрикнуть. Омега ставит метку своему альфе. Это невероятно…       — Я особенный кролик, тоже доминантный, если ты не знал, — шепчет Чонгук, и его длинные уши, обычно застенчиво прижатые, дрожа, выпрямляются. Он сам, кажется, удивлён своей смелостью. Его горячее дыхание обжигает кожу альфы.       Тэхён замирает, ощущая, как по спине пробегает знакомая дрожь, от которой шевелятся волоски на его густом, серебристом хвосте. Губы омеги все ещё прижаты к его шее, а язык нежно вылизывает следы от зубов. Это одновременно больно и приятно, но больше всего смущает. Он, альфа, позволил омеге пометить себя первым. Это против всех правил, против природы.       — Ты… — Тэхён рычит. Он пытается отстраниться, но тело не слушается. Наоборот, руки сами обнимают Чонгука крепче, прижимая к себе его стройное тело. — Ты понимаешь, что сделал?       Чонгук отрывается от желанной шеи, и его кроличьи ушки уверенно наклоняются в сторону, а в глазах пляшут озорные искорки. Он выглядит одновременно невинно и дерзко.       — Конечно, понимаю. Теперь ты мой, — он ласково поглаживает свежую метку, отчего его хвост нервно дёргается. — И все должны об этом знать.       Тэхён чувствует, как по лицу разливается краска стыда. Он должен быть зол, хотеть восстановить порядок. Но вместо этого его переполняет странная гордость. Его кролик, его скромный и застенчивый Чонгук, оказался таким смелым.       — Доминантный кролик, — повторяет он, и в его тоне проскальзывает смесь изумления и восхищения. Нос песца непроизвольно дрожит, улавливая сладкий, но теперь с дымком дерзости, феромон омеги. — Кажется, я недооценивал тебя.       Чонгук улыбается, обнажив передние зубки, и это заставляет сердце Тэхёна биться чаще.       — Многие недооценивают. Пока не увидят мои зубы, — он снова приближается к его шее, как будто хочет оставить ещё одну метку.       Но Тэхён останавливает его, мягко, но твёрдо взяв за подбородок. В глазах загорается огонь альфы, тот самый, что заставляет мелких зверьков замирать в страхе.       — Нет уж, теперь моя очередь, — голос звучит низко. В этот момент большой, пушистый хвост инстинктивно обвивается вокруг бедра Чонгука, притягивая его ещё ближе, почти как плед, заявляя о своём праве. — Пора показать, что происходит с доминантными кроликами, когда они бросают вызов альфе.       Он переворачивает Чонгука на спину, прижимая его к матрасу. Тэхён нависает над ним, и его взгляд полон мрачной нежности. Прежде чем приблизиться к шее, он опускает голову и захватывает губы Чонгука во властном, но нежном поцелуе. Чонгук отвечает с такой же жадностью, сжимая пальцами в его волосы, их дыхание смешивается, становясь одним целым.       Разрывая поцелуй, Тэхён тяжело дышит, его губы влажные и покрасневшие.       — Давай, — обнимая его за шею. — Я твой. Всегда был.       И когда Тэхён впивается зубами в его кожу, оставляя свою метку, он понимает, правила неидеальны. Важен только результат.       — Ты дрожишь, — Тэхён губами касается его шеи, чувствуя под кожей бешеный пульс.       — Это из-за тебя… — смеётся Чонгук, впиваясь коготками в его плечи. — Адреналин. Моё тело… не знает, бояться или радоваться.       Его ноги сами обвиваются вокруг талии альфы, притягивая ближе. Тэхён прикасается губами к прожилкам на шее, осязая учащённую пульсацию сонной артерии.       Тэхён сдерживает рык, когда их тела окончательно соприкасаются без единой преграды. Он чует каждое вздрагивание Чонгука, прерывистое дыхание, как будто держит в руках самое хрупкое и драгоценное существо.       — Я буду нежен, — его голос срывается на хриплый шёпот. Ладони, лежащие на боках Чонгука, и сами дрожат мелкой дрожью, выдавая напряжение.       — Не надо, — выдыхает он, и его глаза в полумраке кажутся огромными. — Я доверяю своему альфе… Я… я тоже хочу.       Это последняя капля.       Эти слова становятся для него разрешением. Дрожащими руками Тэхён направляет свой напряжённый член. Первое прикосновение заставляет обоих ахнуть. Он двигается медленно, неуверенно, постоянно поглядывая на лицо Чонгука в поисках признаков боли.       Когда он входит полностью, Чонгук закатывает глаза, и из его груди вырывается тихий, сдавленный звук, похожий на писк. Его уши трясутся.       — Больно? — тут же пугается Тэхён, замирая.       — Нет… нет, — прижимаясь лбом к его плечу. — Просто… странно. Не останавливайся.       Их первые движения неуклюжие, они не могут найти ритм. Тэхён то входит слишком глубоко, заставляя Чонгука вздрагивать, то почти выскальзывает. Мир сужается до сбитого дыхания, скрипа кровати и запаха пота и страха, смешанного со сладким ароматом кролика.              Но постепенно они начинают двигаться в унисон, сливаясь в полной гармонии. Когда Тэхён находит нужный угол, Чонгук внезапно вскрикивает коротко и высоко, совсем по-кроличьи, и его тело трясётся в серии мелких, непроизвольных судорог. Это зрелище, эта полная отдача, становятся последней каплей для Тэхёна. Собственные мышцы живота сводит болезненной судорогой, мир плывёт, и он, сдавленно простонав, изливается глубоко внутри, его горячая сперма наполняет омегу.       Он падает на него, задыхаясь, стараясь удержать вес на дрожащих локтях. Его хвост бессильно ложится на простыни. Они лежат так несколько минут, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются.       Тэхён трогает лицо Чонгука, будто во сне.       — Никогда не отпущу, — нашёптывает Тэхён, его губы касаются мокрого виска кролика в несмелом, усталом поцелуе. По щеке течёт слеза. — Ты понял? Никогда.       В ответ Чонгук лишь кивает, уткнувшись носом в шею альфы, его пальцы неосознанно перебирают мягкий мех на хвосте Тэхёна, ища утешения и подтверждения, что всё было правильно. Он чувствует, как тёплая белая жидкость медленно вытекает из него, и это новое, интимное ощущение заставляет его съёживаться внутри от стыда и странного удовольствия.       Они неопытны и неуклюжи, но в этой неловкости своя, чистая правда.

* * *

      Следующее утро, воскресенье. Мягкий, золотистый солнечный свет заливает спальню, пылинки танцуют в его лучах. Белоснежные уши песца настороженно вздрагивают от каждого звука, Тэхён уже на ногах. Его густой хвост нетерпеливо подрагивает, ведь он собирается провожать своего парня до дома. В воздухе всё ещё витает сладковатый, интимный запах их союза. Чонгук, в его старой футболке и толстовке, сидящих мешковато, похож на пухленького крольчонка. Такой аппетитный. Его длинные кроличьи уши безвольно свисают по спине, кончики их подрагивают, когда он зевает. Они стоят в прихожей, глупо ухмыляясь, не разжимая руки.       На их шеях ярко горят свежие метки. Но эти двое и не думают прятаться. «Пусть все видят. Пусть весь мир знает, чей этот кролик», — проносится в голове у Тэхёна, и его хвост гордо взметается выше.       Течка Чонгука окончательно отступила после ночи безумного секса, оставив приятную усталость. Тэхён успел за эти часы пройтись по нему губами и зубами везде.       Теперь Чонгук официально его омега.       Кролик, глядя сейчас на сияющую улыбку альфы, понимает: оно того стоило.       Стоило всех этих дней томительного ожидания, когда он молча пялился в упругую спину песца, в затылок, в губы, которые так хотелось прикусить, и молился всем богам до единого: Будде, Иисусу и даже древнеегипетскому Ра, чтобы этот невыносимо притягательный мужчина когда-нибудь стал его.       Чонгук тоже не может сдержать улыбку.       — Ты так сильно рад? Ну что, кролик, готов к возвращению в реальный мир?       Тэхён подходит сзади, руки скользят по бокам Чонгука. Уши песца наклоняются вперёд, ловя каждый вздох. Чонгук в это время разглядывает в зеркале своё отражение и с благоговением проводит пальцами по метке на шее. Его кроличьи уши нежно подрагивают.       — Я всё ещё зол на то, что ты меня похитил… — ворчит Чонгук, ёлкнув зубом. Его нос-пуговка забавно шевелится. — Но я готов простить… если ты будешь очень-очень сильно умолять.       — А, понимаю. Тебе нравится, когда тебя целуют в задницу, — усмехается Тэхён, прижимаясь губами к ушам, заставляя их вздрогнуть и прижаться к голове.       — Мне нравится, когда её кусают, детка, — парирует Чонгук, и на его лице расцветает хитрая ухмылка. Его хвостик-помпончик за спиной весело подрагивает. — Но ты всё равно будешь за мной ухаживать. Целую неделю. Как минимум.       «Вот чёрт. Он слишком прекрасен, когда вот такой, дерзкий и весь мой», — думает Тэхён, и собственный хвост невольно виляет.       — Целую жизнь, ты хотел сказать, — Тэхён смеётся низко, по-хищному. — Кстати, прозвище мне нравится. Детка?       Чонгук, глядя на такое лицо Тэхёна, заливается звонким смехом.       — Мой альфа даже не представляет, какой же он на самом деле милый… Хочу кусать тебя везде… — неожиданно Чонгук запрыгивает на него с лёгкостью, присущей его природе, обвивая ногами его талию. Длинные уши задевают лицо любимого. Тэхён на автомате подхватывает его под бёдра. — Всё ещё не верю… — изливает Чонгук ему в шею, и кроличий хвостик трепетно вибрирует от переполняющих чувств. — У меня последние пять лет было одно сплошное гигил по тебе. Видел твой затылок на уроках и руки сами сжимались. Слышал смех и челюсть сводило от желания прикусить эту шею. Ты сводил меня с ума своей милотой, Тэхён. Каждой чёртовой ужимкой.       Тэхён смеётся, глубоко и радостно, и начинает кружиться с ним посреди комнаты. Его пушистый хвост развевается за ними, как знамя, а длинные уши Чонгука взлетают в воздухе. Кажется, будто всё вокруг наполнено новым, ясным светом.       Да, они оба ещё не верят в это счастье. Но их метки горят на шеях, сердца бьются в унисон, и впереди… целая жизнь.       Вечность, чтобы кусать друг друга в самые неожиданные моменты, прятаться в мягком хвосте песца и теребить в пальцах чуткие кроличьи уши.       Им никогда не надоест эта игра.       Ведь они до безумия очарованы друг другом.