Вернутся к фанфику
27. Последняя инстанция.
27 января 2026, 21:23 В руке Ген сжимал объяснительную, второй хватался за лямку сумки-почтальонки, а чуть дрожащими ногами неуверенно перебирал по мокрому от дождя асфальту. Он миновал поворот с парковки, где его высадил муж, обошел длинные здания с кучей магазинчиков, и вот был на финишной прямой к зданию библиотеки.
И почему-то ему так страшно...
Страшно и что не выслушают, и что уволят, а ведь весь тот путь, чтобы устроиться на работу, был безумно трудным. Страшно, что он испортил отношения между коллегами или просто их отношение к нему самому, а ведь до этого коллектив у них был действительно хороший. А даже если не испортил — он до последнего не хотел бы рассказывать о том, что с ним было, и что происходит сейчас за пределами работы, ведь тогда начнется гипертрофированная забота со стороны коллег, вечный присмотр, неравное отношение, косые или беспокойные взгляды...
А ему и Сенку в своё время хватило. Вот с головой! Помог-то помог, но их относительно равные отношения Гену намного ближе, чем те, в которых он был вечным объектом заботы и надзора, как трудный подросток под присмотром родителей и ПДН. В те времена он только принимал, не отдавая ничего в ответ, и от этой модели он уже давно отошёл, и касалось это отнюдь не только его романтических отношений.
Асагири вошёл в помещение под звон колокольчиков над дверью, вытерев ноги о коврик на входе, повесил сумку на спинку стула, включил компьютер...
Первый взгляд он поймал от его коллеги, что работала сегодня в зале, но при встрече глазами она тут же отвернулась и создала увлеченный работой вид, на что Ген лишь вздохнул и тут же отправился к руководителю, войдя со стуком в большую деревянную дверь. Присев, он выдвинул свою объяснительную вперёд, и с ноткой дискомфорта в голосе начал.
- Доброе утро.
- Доброе утро, Асагири-сан...это?..
- Как и обещал — моя объяснительная за тот день. Ещё раз прошу прощения.
- Спасибо, что так быстро...как вы себя сейчас чувствуете?
- Все в порядке, извините, что так резок. Просто уже ощущаю какое-то давление на рабочем месте, и не хочу затягивать с объяснениями.
-...послушайте, вы бы могли объясниться мне лично, если есть причины, которые на бумаге написать нельзя.
Удивительно...он был, конечно, лучшего мнения о начальстве, но сейчас стал ещё увереннее в нем.
-...да что там...неудачные отношения с родителями выстроились, не общались долго, и мать сейчас пытается вернуться в мою жизнь, которую я счастливо проживаю и без нее, а за время их с отцом отсутствия у меня выявили расстройство, досаждающее теперь всем. Не вдаваясь в подробности... от сильного стресса моё поведение может становиться таким, как было в тот день, и я не в состоянии это контролировать: могу лишь снижать аффект таблетками, что, собственно, и сделал.
- Грубо говоря, могло быть и хуже, да?
- Верно. Послушайте, если потребуется, я могу написать заявление на увольнение по собственному желанию, нет проблем. Я понимаю, что доставил неудобства и вы считаете меня потенциально проблемным сотрудником — так оно и есть. Мне стоило предупредить вас, но я просто не хотел, чтобы на это обращали внимание на моем рабочем месте и относились как-то иначе...
- Может и так, но в этом случае будет абсолютно бесчеловечно взять и лишить вас работы! Я понимаю, что устроиться будет тяжело...и даже если в медицинской карте есть этот ваш диагноз, не все поймут, как он работает, и повторится та же судьба, что и с этой работой! Оно вам надо?
- Вы правы, но я не хочу портить отношения с коллегами. А из-за меня будут бояться визита той женщины...
- Но не вас ведь! Бросьте! Если для вас та ситуация настолько болезненно отозвалась, что вы не можете смириться с произошедшим и вам тошно от самого места, я, конечно, дам вам уволиться, но если есть возможность остаться, я бы предпочла, чтобы вы продолжили работать здесь. В этом есть выгода и для организации, ведь вы хороший сотрудник, Асагири-сан, и с вашими новаторствами и выступлениями мы хорошо поднялись за последний месяц.
После этих слов Ген впал в заметную задумчивость, ведь явно не ожидал, что с ним и его деятельностью напрямую свяжут общие успехи библиотеки, и это несмотря на то, что за вакханалию тут устроил именно он.
Ну, косвенно он.
Но на это будто вообще были готовы закрыть глаза!
Это что, получается, он не стал в одночасье монстром и угрозой всему и вся? Причем, не по своей вине.
И тут Асагири заметил, что руководитель даже не тронула его бумажку, явно заинтересовавшись в правде, а не в формальной причине, расписанной под присмотром Сенку.
Может, тогда зря он пытался косить под «нормального» и замалчивал все свои диагностированные проблемы с головой, если тут его готовы принять даже с таким крупным недостатком? И тогда, раз уж пользы от него не поубавится, он имеет право остаться?
- В таком случае...у меня есть мысль для следующего выступления с подходящим списком литературы. Если позволите, я продолжу свою работу и начну готовиться.
- Спасибо, Асагири-сан. Я ценю ваше присутствие, можете вернуться на своё рабочее место.
Облегченно улыбнувшись, руководитель одобряюще кивнула и все же взялась заполнять документы, а Ген поднялся, заметно спокойнее и неспешнее ступил за дверь, с теплым чувством принятия продвигаясь к своему столу.
Раз уж так сложилось, ему лучше быть честным с коллегами, если у них вдруг возникнут какие-либо вопросы насчёт его семьи и прошлого, чтобы он не был для них каким-то «мутным типом». Но это только в случае, если вопросы возникнут и будут заданы — все равно хочется максимально не говорить об этом с ними, малознакомыми ему людьми, и рассказывать, как несколько лет его ебали во все дыры, как муж его спас, а не просто выкупил и промял под себя, и что роспись у них вполне себе по любви, а не фиктивная, что касается и смены фамилии — и что всё, короче говоря, абсолютно не так, как толковала его мамаша.
Парень упал на свой стул, достал пару листов А4, вооружился черной ручкой и с замиранием сердца начал новый доклад со вступления, хотя обычно ему было проще вывести его из основного текста. Но это был не тот случай, ведь здесь он точно знал все риски, так или иначе испытав это на своей шкуре. Он прекрасно знал, что будет, если молчать, что будет, если опустить руки и терпеть, что будет, если не обращаться в органы; он знал, как остановить человека, который докучает тебе долгое время, и как себя с ним вести, чтобы выйти сухим из воды; знал, на что вовремя стоит обращать внимание, чтобы защитить себя ещё до наступления опасности, поскольку долгое время наблюдал за поведением насильников и педофилов. И он знал, как кто поднесет эту информацию.
«Как закон защищает жертв насилия и преследования» — гласил заголовок на листе.
«Я прекрасно знаю, как много нам говорят о теме безопасности. Например, у нас везде расположены таблички и объявления с телефонами для экстренной связи с органами на случай, если вы попали в беду. Ещё патрулируют улицы, а в местах большого скопления людей обязательно есть охрана или в идеале полиция...но как быть человеку, которого этой связи лишили? Отобрали телефон, пригрозили убить или, ещё хуже, отрубить руки, если вы только посмеете тронуть телефон? Как быть тому, кого запугали до чёртиков — настолько, что страшно рассказать не только прохожим в этих многолюдных местах, которые вызовут эти органы вместо вас, но и друзьям, близким?
Сегодня я хочу поговорить об этой теме не только как сотрудник, проштудировавший кучу юридических книг нашей библиотеки с целью подготовки и поиска нужных статей закона, но и как человек, для которого этот закон перестал быть просто скопом нудных статей, а все слова, сказанные выше, были моей реальностью более десяти лет.»
Вступление есть, осталось всего-то перерыть всю электронную библиотеку, а затем и бумажную, чтобы вооружиться нужной информацией в нужном количестве. Но в этот раз выступление будет не просто оригинальным способом донесения такой важной темы, но ещё и частью его собственной жизни. С точки зрения психологии это отличный рычаг давления, чтобы нагнать больший страх и убедить, как правда стоит действовать в такой ситуации, и в какое русло категорически нельзя уводить опасность, будь она потенциальной или насущной.
Считай убьет двух зайцев сразу: и с коллегами поделится своей историей в комфортном формате, тем самым решит вопрос с пропастью между ними после этой ситуации, и донесет основную мысль посетителям и читателям библиотеки. Бинго! Пишем дальше!
***
Закончил он довольно поздно, выйдя прямо с руководителем, и уже в сумерках дождался у обочины своего мужа, который прибыл с минуты на минуту, а пока садился в салон — фантомно ощутил на себе взгляд, но не какой-то злой. Будто женщина — его руководитель — ещё раз убедилась в том, что Ген не наврал насчёт неправоты его матери, и вопреки традиционному уважению старших, а тем более родителей, она мысленно уступила этим обычаям, окончательно приняв позицию Гена, ведь самое главное, что это правда. - Ну, рассказывай, бедолага. - Фууух...я справился, Сенку-чан! - Приняли? - Приняли. И выслушали моё личное объяснение...сказали, что я важный сотрудник, и меня чуть ли не в лицо попросили не увольняться, представляешь! - Решил остаться? - Конечно! Раз уж тут ко мне относятся с таким уважением и считают меня важным, я с радостью остался! А последние события, кстати, натолкнули меня на мысль о лекции насчёт насилия, и я уже приступил к подготовке. Юриспруденция, конечно, не мой конек, но по книжкам, думаю, сориентируюсь, хотя статей там конечно дофигища... Тут Сенку мягко положил свою руку поверх чужой ладони и слабо сжал, уверенно глядя в удивлённые синие глаза напротив. - Только не заставляй себя говорить больше, чем посчитаешь нужным, даже если спросят. Ладно? — В этот момент Сенку увидел, как у тронутого заботливыми словами Гена поджались губы, а глаза буквально засияли то-ли от счастья, то-ли от накативших слез, поэтому лишь цыкнул. — Не смотри так, придурок! Просто потом опять будешь пиздастрадать о том, что вспомнил какую-то травмирующую дрянь десятилетней давности, и тебе опять понадобится учащать посещение мозгоправов. - Э-ээй! Я так не делаю!!! — Ген вцепился руками в чужое предплечье, чуть тряхнув Сенку, который теперь лишь самодовольно поковырял мизинцем в ухе, как внезапно дыхание Асагири перехватила...самая бытовая вещь — уведомление на телефон. Он ненадолго замер, а после выдохнул, потянувшись за смартфоном. —...«дрянь» не десятилетней давности, конечно, но меня начинают триггерить СМС-ки...как будто она мне снова напишет, бррр...даже думать не хочу! Заставка телефона будто пыталась вернуть Асагири в самую что ни на есть хорошую реальность: на экране блокировки стояла их с мужем фотография с зимнего курорта. Они стоят там на фоне канатной дороги такие красные, замёрзшие, в этих шапках с горнолыжными очками, съехавшими на бикрень, и в цветных куртках, но улыбаются, и оба как-то по-особенному красивы, а ощущение тепла в груди, несмотря на внешний холод этой фотографии, Ген ощущает также явно и по сей день... Можно посмотреть на это и уже забить на всех прочих, но тем не менее на полупрозрачной плашке от мессенджера висит сообщение: «Здравствуй, Ген. Это твой отец.» Губы как-то нервно дрогнули, будто не хватило сил для гласного оскорбления. Рука, сжимавшая чужое плечо, обмякла и сползла ниже, но здесь, конечно, инициативу подхватил Сенку и сам уверенно стиснул ладонь мужа, пока он невидящим взглядом уставился мимо букв после пары раздраженных перечитываний этих несчастных пяти слов. - Умеют же они оба всё испоганить...вот что ему нужно?! - Помни, что всё, что они напишут, можно использовать против них в суде, если он состоится. В любом случае нам на пользу. - Ты прав, но...ха...точно, прав. Ладно, я, пожалуй, прочту дома. Пусть пишет, что ему там надо, и вообще... Пилик! «Маму задержали. Если хочешь судиться с ней — это твой шанс выступить против. Подай иск.» Коротко и ясно — этим отец точно всегда отличался от матери с ее вечно драматичными и слегка двуличными спектаклями. Эту разницу Ген отлично запомнил, ведь отец не кричал, а рявкал; не бил, а зверски терзал кожу маленького сына хлесткой ладонью и твёрдыми костяшками кулака, которые оставляли россыпь синяков на бледной коже... интересно, бьёт ли он так дочь? Или года все же выбили из него ту дурость и теперь он извечно несчастен настолько, что нет сил бить? Или не бьёт, потому что она девочка? Может, хоть этот моральный принцип у него сохранился, если не принцип, что «бить детей нельзя»? Или только Ген был достоин такой счастливой участи, как быть избитым собственными папашей? - Говорит, что задержали мать и мне стоит обратиться в суд. Тц...честно, после того, как это предложил он, больше всего не хочется туда идти. Будто я из-за этого пойду на поводу у родителей! А вдруг ему это как-то выгодно? Или им обоим? - Не уверен, но он может хотеть получить, так сказать, «снисхождение суда». И твоё, возможно, тоже. - Типа, чтобы его не посадили? - Типа того. Либо чтобы срок дали меньше, ну, или оставили ограниченную возможность видеться с несовершеннолетним ребенком, если решат отбирать родительские права — дело наверняка завели на этой почве. - Хм...знаешь, вспоминая тот день, когда мы встретились впервые спустя все эти года, я бы даже мог ему поверить, он-то спустя время, кажется, изменился... но как-то...я все равно не знаю наверняка, что у него на уме. Ты, скорее всего, прав, и я все же склонен верить тебе, ты мне ближе... а ещё ты редко ошибаешься хаха! - Нужно будет добиться того, чтобы «смягчающие обстоятельства» не возымели своей силы на суде. Внезапно со всем вдохновением выпалил Сенку, по инерции сжав кулак перед собой в уверенном жесте. - Мы всё-таки пойдем в суд?.. - Ты пойдешь в суд. - Я?! Да что я им там один скажу?! Что мне мать докучает своим присутствием? Это даже не противозаконно...я...я как с голой жопой иду! - Ну, хаха, не совсем же с голой жопой. Адвоката я тебе найму, да и скриншотов её сообщений мы понаделали, не распускай нюни! Ген закрыл лицо руками, помотав головой, а после раздвинул лишь пальцы в области глаз, чтобы взглянуть на мужа. - Мне уже страшно, хотя я даже иск не подал! Господи...а это ещё ждать, пока его рассмотрят, примут...нужно будет затариться успокоительным на все время судебного процесса... - Так, хорош уже! Ты из отборного говна выбирался своими и моими силами, а тут, будучи под защитой суда и закона, боишься? Это слишком иррационально, Ген. Давай завязывай, и поехали домой, будем готовиться. По пути Асагири, конечно, постарался отвлечься на очередной свой рассказ о докладе, которым он занялся, но не научным, а юридическим, и Сенку мысленно поставил себе какую-то галочку на подкорке, выслушав это. Словно это и было для него главным знаком, что его муж боится напрасно, ведь структурировать и описывать проблемы он умеет отлично, а пугает его только через чур формальная обстановка и неизвестность, которой тот максимально избегает в силу диагноза, поэтому по возвращении домой Ишигами расположился на кухне, отодвинул стул рядом с собой, открыл ноут и стал искоренять неизвестность собственноручно. - Ага, садись. И не делай такое напуганное лицо, придурок, мы просто проведём брифинг. Ген покорно упал на стул, двигаясь ближе. - Прости, брифинг?.. - Оперативное мероприятие с целью донесения до его участников важной информации. - Хах, «мне не нужен Гугл, мой муж знает всё». Закатив глаза с непроизвольной улыбкой, Сенку открыл чистый документ и, словно неоднократно продумав всё наперед, стал набирать текст, параллельно поясняя: - Бесполезно тыкать изначально в то, что из-за стариков ты оказался порабощен: у нас такие дела максимально пытаются замять, а в некоторых районах Японии даже легализовать, поэтому предъявим это как отягощающее обстоятельство, а не как основную претензию, и просто изъебнемся, подобрав нужную статью. Итак, пункт А: Ресурсы. У нас есть доказательная база в виде скриншотов сообщений твоей мамаши, записи её голосовых, запись с камер наблюдения в библиотеке, которую я запрошу и приложу к иску, а ещё показания коллег — последнее на твое усмотрение. Также мы имеем мои деньги и связи моего старика для найма адвоката. Ген слушал, и понемногу шершавый, густой ком в его горле начал таять, уступая место спокойствию, которое было трудно не перенять в присутствии Сенку, ведь он просто профессионально превращал настигающий Гена ужас в пункты списка, в мелкие задачи, которые ведут к результату, в четкий и рабочий план — в общем, в то, на что можно опереться, а в опоре Асагири нуждался постоянно. Рациональность и память — бесспорно конек Сенку. - Пункт Б: Стратегия. Мы не ждём нового её визита, новых страданий и новых случаев, которые доведут тебя до белого каления! Идем в полицию с уже собранным досье и требуем возбуждения дела по факту преследования. По сути, нам даже не обязательно добиваться того, чтобы её посадили, будет достаточно и запрета на приближение, ведь, если она его нарушит, с ней начнут разбираться снова, а там и до тюряги недалеко хе-хе. Ну, и второстепенная цель это, конечно, лишить её любых прав на твою сестру. Это поставит жирную точку в ваших взаимодействиях. На экране уже появились вводные данные: полные имена истца и ответчика, основание и предмет иска, а также просительная часть. В ней содержалась выдроченная по всем ГОСТам просьба установить запрет на приближение матери Гена к нему, его семье, месту проживания, работы, учёбы и проведения досуга ближе, чем на 300 метров. - Ладно...я понял. В таком случае, наших доказательств будет достаточно, да?..я на самом деле больше всего боялся, что наше заявление могут не принять, поскольку она не делает ничего противозаконного: ну, приходит, говорит, плачет, но, если смотреть объективно — ничего ведь страшного... - С головой хватит! Ты своими страданиями добыл нам уже достаточно, так что теперь твоя роль в суде будет минимальной. Ты — потерпевший. — Сенку наставил палец на Гена, слегка ткнув в лоб повернувшемуся парню. — Дашь показания один раз, чётко, хоть заучи, ей-богу, а всю остальную работу — перекрёстные допросы, выступление, полемику — сделает адвокат. Твоя «голая жопа», как ты выразился, будет прикрыта километрами законов и страниц доказательств! Понятно тебе? - Эх...да, теперь понятно, да и спокойнее как-то, я хоть понимаю, что нужно делать. - Слава богу, не зря всё тебе вслух разжевал. - Но все равно нужно будет подготовиться и составить сценарий того, что я буду говорить. А ещё... что насчёт отца? — Тихо спросил он, глянув на Сенку из-под своей чёрно-белой чёлки, отросшей со временем чуть наискось, что почему-то бросилось Сенку в глаза только сейчас. - На этот случай пункт В: Второстепенные угрозы. — Сенку отвёл взгляд на экран с довольной ухмылкой. — Его сообщение — это очевидный тактический манёвр. Возможно, искренний, возможно — нет, возможно он вообще неосознанный, но это не важно, и никак не влияет на нашу тактику. Любой контакт с твоей семьёй — в досье, сами мы не вступаем в диалог. Если он хочет помочь следствию против матери, тогда пусть идёт в полицию сам и даёт показания. Это не твоя ответственность. Чуть ли не машинально, ловкими движениями пальцев по клавиатуре и ёрзанием мыши по коврику Ишигами быстренько прикрепил доказательства в пункт «Приложения к иску», отформатировал их и сохранил файл с соответствующим названием — «Иск». Ген был поражен и восхищен умелостью этих пальцев. На пару секунд даже неосознанно отвлекся на красоту и отточенность движений, находя это чем-то особенным. - План ясен? Серьезный голос как-то отрезвил чуть затмленный приступом любви разум Гена, и его голос прозвучал заметно твёрже. - Ясен. - Страшно всё ещё? - Конечно, страшно... но меньше. - Тогда справишься. На суде главное подруби всё своё обаяние, а желание отомстить в совокупности с возможностью наконец сделать это сыграют своё, даже не заметишь, как выйдешь оттуда победившей стороной! - Ты назвал меня обаятельным?~ - Тц, ты вечно слышишь только то, что хочешь, придурок! Сенку закатил глаза, но тут же в его приоткрытые губы прилетел мягкий и уверенный поцелуй, убивший даже каплю смущения и злости. - Хахаха! Спасибо за помощь, Сенку-чан. - Пока ещё не за что. Ждём, когда пришлют записи с камер, и отсылаем все это в нужное подразделение! - Я надеюсь всё получится...***
Зал суда. Дело о преследовании и причинении морального вреда.
Так тяжело держать лицо спокойно, когда буквально в нескольких метрах от тебя стоит та, которой хочется вскрыть глотку самым тупым ножом, чтобы наблюдать за этим подольше, чтобы кровь растекалась по полу, а упоение от долгожданного избавления себя же растекалось по каждой фибре души и клеточке тела... Но Ген не намерен встревать в ещё какие-то разборки, поэтому подключает всё своё самообладание, наверстанную за упущенные года грамотность и, наконец, обаяние — те слова Сенку он-таки предпочёл не пропускать мимо ушей. Воздух в этом широком зале был чуть пыльным, и напряжение в нём чувствовалось отлично с обеих сторон, только пока мать переминалась, постоянно советовалась со своим адвокатом, покусывала ногти от нервозности и повторяла какие-то пункты обвинения, как казалось Гену издалека, сам он стоял рядом со своим адвокатом, прямой и неестественно неподвижный. Его руки лежали на кафедре сложенными друг на друга, пальцы не дрожали, плечи были расправлены, взгляд устремлён на вошедшего судью, и ни на миллиметр в сторону ответчика. Он научился этому за месяцы терапии — замораживать внешние проявления своей обострённой тревожности, когда внутри буквально бушует циклон Бхола, чтобы уметь рационально взглянуть на ситуацию. Это в свое время помогло в решении проблем их с Сенку отношений, но он бы никогда не подумал, что применит это в суде. Да он вообще не думал, что в суде окажется! О чем блять речь?! А чему научилась за эти года его мамаша, так это разыгрывать спектакль, в который начинала верить даже сама. Когда судья встал над своей кафедрой, её глаза, такие же синие, как у Гена, были наполнены слезами, которые, казалось, вот-вот прольются, руки, сложенные на груди, стали очень естественно подрагивать, а сама она слегка сгорбилась, чтобы казаться меньше и несчастнее. Это и была её главная роль сегодня — роль раскаивающейся, сломленной матери, которую обидел неблагодарный сын. -...что ж, слово предоставляется потерпевшему, Асагири-Ишигами Гену. Вы можете изложить свою позицию. Как только судья дал слово, адвокат утвердительно кивнула своему подзащитному, и Ген сделал глубокий, неслышный вдох перед предстоящим монологом. - Я, Асагири-Ишигами Ген, подтверждаю все пункты обвинения. Моя биологическая мать на протяжении последнего месяца систематически нарушала мои личные границы. Её действия включали навязчивые звонки и сообщения как угрожающего, так и оскорбительного характера, в также физическое вторжение на моё рабочее место — городскую библиотеку номер 4, где она устроила публичный скандал, пыталась применить физическую силу, порочила мою репутацию и репутацию моего супруга клеветой. Все перечисленные действия подпадают под статьи 222 и 223 Уголовного кодекса Японии о преследовании и оскорблении. Я требую привлечения её к ответственности, возмещения морального вреда, сумма которого обоснована в приложении Б, и лишения родительских прав, чтобы она не навредила своей несовершеннолетней дочери. Он говорил, как зачитывал доклад, только без листочка. Ещё бы, блин — зубрил все эти пункты двое суток практически без остановки! Но зато теперь в голосе не было и нотки дрожи, а в движениях ни капли неуверенности, только лёгкая и естественная жестикуляция. Но тут же на контрасте с ним с надрывом воскликнула мать, на которую обернулся судья. - Ген, да как ты можешь всё это преподносить...вот так?! Я же люблю тебя! Я ещё могу понять претензии к нашему прошлому, но сейчас-то... сейчас я просто хотела... В-ваша честь—! Звонкий стук молотка немного отрезвил её. - Настоятельно прошу говорить вас только тогда, когда я дам слово стороне ответчика, то есть, вам. А Ген не поворачивает головы и даже не дёргается от звука молотка, как сделала добрая половина людей, пришедших на заседание: среди них и статные работники и просто молоденькие студенты юрфака. Его взгляд остаётся прикованным к судье, и лишь слышит, как нервно адвокат матери одергивает её от переигрывания, а после того, как со стороны истца было закончено, уверенно вступает в полемику сам. - Господин Асагири-Ишигами, не кажется ли вам, что ваша, как бы помягче... отстранённость лишь подтверждает проблемы с психическим здоровьем, на которые ссылается моя подзащитная? Что вы, возможно, неадекватно воспринимаете её материнскую заботу, считая преследованием? Быть может, это паранойя? Ген даже не поворачивается. Только слушает, затем перелистывает бумаги перед собой на определённые доказательства, и отвечает, глядя на судью. - Моё психическое здоровье — следствие действий гражданки Асагири в моём детстве и сейчас, ведь она посчитала разумным оставить своего биологического тринадцатилетнего ребёнка в борделе, тем самым, отказаться от него, а затем предпринять попытку вернуться в мою жизнь спустя двенадцать лет. Перегнул. Но вместо осуждения за него вступился адвокат с ещё более существенными доказательствами. - Состояние здоровья моего подзащитного задокументировано и подтверждено заключением врача-психиатра Укио Сайонджи, у которого он наблюдался на протяжении последних шести месяцев, Ваша честь. Адвокат Гена была женщиной средних лет, которая серьёзно и щепетильно относилась к своей работе, но не была слишком бесчувственной, чтобы не понять, почему Ген периодически отходит от изначально текста и эмоционирует. К слову, Бьякую за такую помощь он уже с сотню раз поблагодарил и обещал отплатить чем только сможет за возможность нанять эту женщину всего за полцены её немало стоящих услуг. - Мг... прошу, передайте бумаги мне через секретаря. Молодой парень в костюме подошёл к кафедре, где стоял Ген, и забрал у его адвоката соответствующие документы, с которыми судья ознакамливался какое-то время. - С вашего позволения я продолжу, Ваша честь. - Конечно. - Её нынешние действия являются прямым триггером и причиной рецидива посттравматического стрессового расстройства, которое также задокументировано в материалах. Но на данный момент расстройство находится в стойкой ремиссии, эпизоды тревожности не наблюдаются уже более месяца, а паранойя не задокументирована ни на одной странице медицинской карты, посему я смею утверждать, что мой подзащитный в состоянии адекватно дифференцировать заботу и преследование. Каждое слово — гвоздь в крышку гроба её придуманной версии событий, которые теперь ломаются о реальность, где прав сугубо Ген, без всяких поблажек. И ведь он даже не спорит с ней — лишь докладывает суду, а это лишает её главного оружия — эмоциональной вовлечённости и драмы, на которой она могла бы сыграть, как смогла сыграть на некоторых коллегах Асагири, обвинивших его чуть позже в неподобающем отношении к родителям. Дурость. Когда наконец слово было представлено матери, она разразилась своей тирадой страданий и брошенности. Она кричала о своей любви, о нищете, о невозможных решениях, о том, как сын теперь «попал под влияние» Сенку и забыл, кто его вырастил, хотя на это в последствии адвокат Гена вновь передал бумаги об отказе от Асагири-младшего в его ещё подростковом возрасте. Ген в это время что-то чиркал на листке перед собой, создавая вид, что делает заметки, изучал узор на мантии судьи, считал трещины на стене, размышлял о материале для колонн и о том, что пора бы их уже перекрасить, ведь трещин насчитывалось довольно много...а голос некогда родной матери стал лишь фоновым шумом. Фоновым, но правда таким надоедливым, вот прямо как писк комара! Почему-то во всех сценариях Гену ужасно хочется прихлопнуть её. Его адвокат тем временем мастерски парирует на все обвинения, предъявляя распечатки сообщений, где такие громкие слова, как «шлюха», «ублюдок» и «сел на шею богатому мужику» бросаются в глаза судьи моментально. Она ссылается на протокол из библиотеки и показания коллег, и на фоне этого эмоциональная тирада гражданки Асагири меркнет все более и более... - Ваша честь, — адвокат матери попыталась взять инициативу в отведенное время, но её голос звучал уже менее уверенно. — Моя подзащитная действовала из лучших побуждений. Отказ от господина Асагири в его детстве был способом выбраться из тяжёлого материального положения, ведь она хотела воспитать ребенка лучшим образом... А попытки вернуться сейчас — это её способ наладить отношения с сыном и вернуть доверие. Нам стоит принимать к сведению то, что за навязчивым контактом кроется не какая-то больная цель, а простое материнское желание держать семью целой, несмотря на некоторые разногласия. И вот это она смеет называть «некоторыми разногласиями»?! - Это ей не оправдание, особенно если средства для улучшения материального положения являются уголовно наказуемыми, также, как и попытки все исправить. Истец, у вас есть документы, подтверждающие присутствие господина Асагири-Ишигами в том...заведении на протяжении высказанного ранее срока? — Задаёт вопрос судья, пролистав несколько бумаг перед собой и не найдя подходящей. С некоторым сочувствием и виной взглянув на Гена, его адвокат ответила утвердительно и передала секретарю документ, который когда-то подтверждал место работы Гена в борделе. Даже не его личность — сугубо место работы! А в строках числились лишь его фамилия, имя, параметры тела, средний доход от его клиентов, дата прибытия и изъятия из публичного дома. Асагири никогда в глаза не видел этой бумаги, и сейчас успел лишь краем глаза взглянуть на своё фото, идентифицирующее его на той бумажке, где он был максимально истощенным, пустым, побитым и бледным... чужим для самого себя нынешнего. И почему-то тело в одночасье стало таким липким, словно его вновь касались прямо под пиджаком, не снимая. И как же чертовски нужно было досидеть здесь до вынесения приговора и на дать слабину... Лицо судьи во время рассмотрения бумаг было непроницамым, но зато Ген чувствовал, как по залу побежал лёгкий шумок, отлично слышимый в тишине больного зала. Студенты-юристы перешёптывались, делая заметки и перенимая повадки действительно хорошего специалиста, ведь его собственная адвокат — молодец, несмотря на то, что парень даже не знал о её визите в публичный дом и изъятии бумаг оттуда. Главное, что она превратила его историю не в сентиментальную драму, как было со стороны мамаши, а в чёткое и структурированное дело. Но его мать, будто не замечая своей главной ошибки, но понимая, что её эмоциональный натиск проваливается, даже не сменила тактику, а лишь избрала себе новый объект для сплетения своей лжи во что-то единое. - Ваша честь, я... я так хочу вернуть наше общение, потому что боюсь за него. Я безумно хотела вернуться к сыну, но когда вернулась в тот публичный дом, то оказалось, что его там больше нет...а потом выяснилось, что он живёт с этим... человеком, прости Господи. Я боюсь, что на Гена давят, и он просто не может уйти оттуда! Я боюсь, что его снова станут эксплуатировать! А я слышала ужасные вещи о прошлом его мужчины... И тут Гена прорвало так, что он был на грани того, чтобы сорваться и разрушить свою безупречную маску. Перейти в суде на такую откровенно нелепую клевету, ещё и в сторону его любимого человека, который за шкирку вытаскивал его со дна — это отдельное преступление, под которое нужна своя статья! И он был намерен не просто отстоять честь своего мужа, но и ткнуть мать в её собственное дерьмо носом. - Ваша честь, разрешите прояснить. Гражданка Асагири открыто намекает на моего супруга, Ишигами Сенку. Он — учёный с безупречной репутацией, доктор физических и биологических наук, заведующий собственной лабораторией, а до этого работавший в государственном учреждении, где продвигал производство доступных и легальных гормональных препаратов. Он же — человек, который помог мне встать на ноги после того, как мои биологические родители отказались от меня. Любые «ужасные вещи» о его прошлом — плод фантазии ответчика. К слову, намеренное распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство, также подпадает под действие статей кодекса о клевете. — Сделав небольшую паузу и убедившись, что его также слушают, Ген невольно сжал свою ладонь пальцами, чтобы точно не сорваться, и закончил. — И спасать меня теперь не от кого. Ишигами Сенку не взял с меня ровным счётом ничего за свою доброту и спасение, и не предпринимал попыток эксплуатации меня и моего тела, в отличие от моих родителей, которым несколько купюр оказались дороже собственного сына, его невинности и здоровья. Его мать бледнеет на глазах у всех от очередной неудавшейся лжи. Ну не думала она, что будут документы, подтверждающие нелегальную эксплуатацию ее сына! Не думала, что Ген может быть настолько умным! А может, не думала, что адвокаты бывают такими ответственными — её глупую ложь можно объяснить только сравнимо глупым аргументом. В это время ее адвокат судорожно листал папку, пытаясь найти что-то для контратаки, но шансов у него было мягко говоря немного. - Спасибо, я вас понял. - Благодарю. - Сторона ответчика, в вас ещё что-либо по существу дела? Конкретные возражения против представленных доказательств? Или вы продолжите эксплуатировать эмоциональную риторику? Адвокат матери понимает, что игра проиграна. Она бормочет что-то о «тяжёлом материальном положении», о «стрессе», о «желании примириться», но такой же неопровержимой показательной базы у нее нет. Потому что её никогда и не было, и её не из чего раздувать. - Хорошо. Суд удаляется для вынесения промежуточного решения по ходатайству о мере пресечения и рассмотрения доказательств. Объявление решения через полчаса. Ген встал, слегка кивнул адвокату в качестве немой, сдержанной благодарности, и та, конечно, попыталась остановить его для короткого разговора или, может, извинения за тот документ, но он стремительно направился к выходу, не глядя по сторонам или прямо — лишь себе под ноги. Ему нужно воздуха, нужно расстегнуть эти пуговицы на запястьях, которые словно давят на кипящие раздражением и тревогой вены, нужно срочно сесть, ведь ноги перестают держать, нужно расплыться бесформенной кляксой и скинуть броню, к которой он не привык. Он быстрым шагом выходит в пустынный, прохладный холл с высокими потолками, эхом шагов секретарш на тонких каблучках и шуршанием теплой бумаги только из принтера. Чем-то даже смахивает на его любимую библиотеку, от чего дышать становится моментально легче, и дело будто даже не в расстегнутых пуговицах у горла, но вот что действительно приводит в чувства — это чуть поодаль от себя увидеть его. Сенку, стоящего у огромного окна. Ген, только встретившись взглядами и поняв, что это ему не кажется из-за внутренней перегрузки и это не его влажные фантазии или галлюцинации, тут же бежит к мужу, и его броня, как и было желанно, трескается. Он врезается в Сенку, обвивает его руками, вцепляется пальцами в ткань его теплой толстовки и прячет лицо у него в плече, едва не всхлипнув, а дрожь, которую он так тщательно сдерживал, теперь сотрясает всё его тело до той степени, что колени косятся друг на друга. Сенку же не говорит ни слова и лишь обнимает его со всей бережностью, что мог выжать из огрубевших от химикатов рук, одной ладонью прижимая к себе, а другой проводя по его спине, как когда-то успокаивал после панических атак. И, как и пару месяцев назад, он не жалеет его привычным образом, а всего-то позволяет Гену выдохнуть от практически миновавшего ужаса зала суда, позволяет побыть слабым в теплых руках, позволяет искупаться в этих солнечных лучах любви, а это всё — личный рай Асагири, не иначе. - Ну всё-всё, не реви только... всё ж нормально! — Наконец выдыхает Сенку, решив как-то разбавить чрезмерно долгое молчание и нежность, которая стала смущать и его самого. — К слову, я всё слышал, и ты от и до был безупречен, Ген. - Так ты тут с самого начала?.. - Да. А что, мне не стоило приезжать? По тебе не скажешь, хах. - Н-нет, что ты! Просто немного странно...я думал, что ты будешь в лабе...а т-ты... - А по-моему было очевидно, что я приеду, ты ж тут раскиснешь без меня, это я давно уже уяснил. - Хаха...ну, это правда, перед перерывом мне было так тяжело, что даже одежда стала давить, и сердцебиение участилось...как будто все пять чувств тела разом активизировались! - Да, такое бывает, я слышал как-то от бывших коллег в больнице, это сенсорная гиперчувствительность, если не изменяет память, так что ты вовремя вышел. Впрочем, у тебя это не стабильное состояние мозга, поскольку эта гиперчувствительность не является симптомом твоих диагнозов, так что волноваться не о чем. - Да...но даже эта одноразовая акция мне не вкатила, если честно хаха. Фух... не верю, что я смог...конечно, адвокат выложила за меня с половину информации...но я тоже был хорош! Всё пригодилось, и все наши обвинения суд принял, я даже увидел, как у судьи открылись глаза, когда мы дали распечатку переписки хаха! После недолгих обсуждений всего прошедшего заседания, Ген чуть неуверенно потянулся за «утешающим поцелуем», а Сенку, оглядев практически пустой и тихий коридор, безотказно обвил тонкую талию покрепче и поцеловал в губы сам. Именно в этот момент из-за угла коридора появился отец Гена, видимо, пришедший сюда за тем, чтобы поддержать свою жену, и также как и Сенку он был вынужден ждать снаружи. Он стоял в сторонке, в своём потрёпанном пальто, с покусанными губами, парой новых седых волос и с тем самым безжизненным взглядом, который Ген видел в ЗАГСе. И этим взглядом, полным горечи и тоски, он, не вмешиваясь, наблюдал за тем, как его уже совсем взрослый сын целуется со своим мужем так игриво и прерывисто, наблюдал за тем как на его лице играют свет и улыбка, да такие, каких в доме Асагири не было с момента рождения первого ребёнка. Тогда обоих родителей сожрала рутина, нищета, нескончаемая работа и алкоголь, а их ребенка, маленького Гена, уже тогда изнутри сожрал страх, просто этому уделялось слишком мало внимания, чтобы озвучить. И сейчас он будто не был готов сделать шаг вперёд, чтобы как минимум извиниться перед сыном. Нет, дело даже не в готовности или её отсутствии — он просто смотрел с осознанием цены, которую заплатил за свои собственные действия и решения, за свою жадность, скупость и иррациональность. Он потерял сына, хоть он и был жив, а вместе с тем потерял право быть его опорой и возможность испытать его любовь, которой в нем было полно — это нетрудно заметить в каждом любвеобильном жесте — но ни капли этой любви ни он, ни его жена, уже не получат, а новый ребенок спустя время не особо зашил дыру вины в его сердце, оставленную собственным решением. Ген, почувствовав чужой взгляд, слегка отстранился от Сенку, и его глаза встретились с глазами отца, но в них, в отличие от всей мимики матери в совокупности, не было никакой ненависти, гнева и эгоизма. Пустота, замеченная в первую встречу в ЗАГСе, сохранилась, и это стало для Асагири намного более громким заявлением, чем все крики его матери. Казалось, он каждый сантиметр своего тела пронизал нитью принятия того, что больше не в праве быть и называться родителем Гена. А может, все те его намерения и были искренними... Но Ген уже не спросит, ведь его отец опускает глаза и медленно, неспешной от возраста и образа жизни походкой уходит обратно к залу суда, где его помимо приговора для его жены и клеймо для их семьи ждёт приговор для его собственной, давно умершей совести, которая когда-то допустила совершения такой глупости. Сенку проследил за ним недоверчивым взглядом, а затем снова притянул Гена к себе с присущей ему ненавязчивостью, лишь пытаясь вырвать своего мужа из потока потенциально деструктивных мыслей. - Нам тоже стоит идти. Скоро объявят решение, и всё это закончится. Предлагаю в случае успеха поехать в раменную отметить нашу победу. - А в случае неудачи?.. - А в случае неудачи предлагаю поехать в раменную забрать утешительный приз в виде вкусной порции и обсудить новый план! - Хахаха! Как у тебя все легко...но я согласен! - Всё гениальное — просто, Ген. Всё, шуруй в зал и принеси нам победу. Ген кивает. И вот: он больше не дрожит, а заходит в зал как и в самом начале лишь со слегка потными ладошками, которые вытирает друг о друга, прежде чем оказаться за кафедрой. А взгляд отца, полный той самой тоски, стал для него не раной и не поводом вернуться, как мог подумать Сенку, а железобетонным подтверждением правильности его выбора и его, во всяком случае, моральной победы, раз он, выходя за громосткие двери зала заседания, падает в объятия любимого человека, а не в пропасть тоски, как они с матерью. Впрочем, сейчас всё это станет неважным. - Встать. Оглашается промежуточное решение. Зал затаил дыхание.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!