II.
5 ноября 2023, 17:21* * *
Мотылёк… Маленький мотылёк… Тэхён вздрагивает от громкого голоса и поднимает на сёгуна смущённый, объятый страхом, тёмный взгляд, видя, как изящные розоватые губы медленно двигаются, смакуя слова. Ма-лень-кий мо-ты-лёк… Подобное сравнение ранит и вызывает острую обиду. Кому приятно было бы чувствовать себя беспомощным, бесполезным насекомым? Слабым. И таким никчёмным в лучах неотвратимого величия сёгуна. — А ты забавный, — губы Чонгука расползаются в хитрой, но опасной ухмылке. — Говоришь, когда тебя не спрашивают, но молчишь, когда от тебя ждут ответ. Юноша вновь опускает голову вниз, приподнимает дрожащие от перенапряжения руки и прижимает их к груди. В эти секунды они ощущаются такими тяжёлыми и неподъёмными, словно их залили чугуном. Выбор, который предоставляет ему сёгун, неосуществим. — Куда же делась твоя смелость, м? — как глухие раскаты грома в сером небе. — Говори со мной! Сейчас же. — Мою… — робко и так сдавленно. — Твою? Масаши, по-прежнему притаившийся за дверьми, прикрывает глаза и выдыхает, зажимая свой рот рукой, чтобы ни в коем случае не выдать своего присутствия. — Масаши-сама хороший учитель, — полушёпотом произносит Тэхён, поднимая на великого сёгуна глаза, в уголках которых уже скапливаются мелкие и еле заметные слезинки. — Это не его вина, а моя. Он всегда добр ко мне и… — лжёт, обречённо продолжая. — И не заслуживает наказания. Если кто и заслужил, то только я, мой господин. Чон мрачно молчит, впиваясь в слугу давящим и строгим взглядом. Этот мальчишка… Он мог бы раздавить его прямо сейчас, как мелкую и никуда не годную букашку, но… Что-то останавливает. Что-то, чего он и сам пока что не может объяснить, но остро ощущает, пропуская через себя, как незримые волны, удерживает его от того, чтобы совершить решающий рывок и прихлопнуть юношу. Что-то, что остаётся за гранью его ледяного рассудка. Но что же это?.. — Ступай. Тэхён вздрагивает от одного только слова, не решаясь шелохнуться. Сидит на коленях, всё так же прижимая свои непослушные руки к груди, а вдоль позвоночника пробегают огромные и колючие мурашки. Так и хочется съёжиться. — Иди вон, — спальню сёгуна охватывает куда более громкий голос, переполненный железной твёрдостью. Юноша торопливо низко кланяется, а после вскакивает на ноги, молча пятится назад, не разгибаясь из поклона, наощупь раздвигает двери позади себя и наконец-то вырывается из этой клетки, делая глубокий и судорожный вдох, жадно хватая дрожащими губами холодный воздух. Он даже не успевает прийти в себя и отдышаться, как над ним тут же вырастает чья-то тёмная тень, как неосязаемая туча, закрывающая солнце, и крепкая мужская рука сдавливает шею сзади, толкая вперёд вглубь коридора. — Болван! Несчастный тупица! — грозно шипит Масаши. — Идиот! Тэхён кое-как удерживается на ногах, чтобы не упасть, чувствуя, как его вновь со всей силы пихают в спину. Раз за разом. Без какой-либо жалости. — Простите меня, пожалуйста… — молит юноша, когда главный слуга затаскивает его в самую дальнюю от спальни сёгуна комнату и запирает двери изнутри. — Это вышло случайно, Масаши-сама, я… В тесном помещении раздаётся звучная и увесистая пощёчина. Тэхён зажмуривается и отворачивается, машинально прикладывая свою ладонь к вспыхнувшей коже на лице. Рука у главного слуги очень тяжёлая, а удары всегда вызывают жгучую и раскатистую боль. И становится так обидно… Так унизительно, что хочется исчезнуть, растворится в воздухе, превратиться в прозрачную дымку, чтобы не чувствовать, не видеть, не знать и не понимать, что это происходит с ним. Прямо сейчас. На самом деле. В действительности, а не в страшном сне. — Тебя бы казнить за это, никчёмный и бестолковый мальчишка! — раздражённо выкрикивает мужчина, не стесняясь в выражениях. — Будь моя воля, я бы заживо содрал с тебя твою вонючую шкуру! — грубыми пальцами хватается за воротник кимоно и стаскивает красную ткань с бледных плеч и ключиц, оголяя спину по талию. — Бестолочь непутёвая! Как ты посмел пролить чай на великого сёгуна?! Как у тебя только хватило наглости?! — хватает с деревянного столика тонкую розгу, уверенно замахивается, звучно рассекая воздух, и со всего маха ударяет, попадая чётко поперёк позвоночника. В глазах Тэхёна тут же темнеет, а пространство вокруг расплывается. Он вскрикивает от ядовитой и пронзительной боли, отшатывается в угол комнатушки, стараясь избежать очередного удара, но за первым сразу же следует и второй. Розга беспощадно бьёт прямо по хрупкой и тонкой шее, оставляя на коже молочного цвета ярко-красный дугообразный след, горящий алеющей отметиной. — Как ты посмел своими грязными недостойными руками дотрагиваться до великого сёгуна?! — Масаши вновь замахивается, а юноша сгибается, клонясь к полу и корчась от боли, и громко протяжно всхлипывает, зажмуриваясь до разноцветных звёздочек перед глазами. — Моли прощение! Жёсткий и тонкий прут болезненно обжигает кожу, принося всё новые и новые нестерпимые страдания Тэхёну. Кажется, будто эта пытка длится не каких-то жалких несколько секунд, а час или два, сводя с ума. — Простите меня! Прошу вас, простите! — униженно молит слуга, падая перед ним на колени. — Я не хотел… Я так виноват перед великим сёгуном. Пожалуйста, извините меня! Я вас умоляю… Масаши ударяет ещё раз, попадая по обнажённой спине и плечу, оставляя увечья на тонкой, нежной коже. Рассекает воздух безжалостным прутом и снова бьёт своего подопечного с такой остервенелой злобой, что тот начинает безудержно всхлипывать, задыхаясь в мучительной агонии, и ползать по деревянному полу. Боль, растекающаяся по всему телу Тэхёна, становится настолько нестерпимой, что трудно даже вдохнуть, а грудная клетка тяжелеет от каждого шевеления. — Идиот! — рявкает главный слуга, возвышаясь над ним, как Фудзияма. — Жалкий дурак! — глухо рычит сквозь зубы, сверкая озлобленным взглядом, переполненным ненавистью и очевидным отвращением, и отшвыривает розгу на столик. — А теперь живо приведи себя в порядок и принимайся за работу, тупица! И не дай ками-сама, если ты совершишь хотя бы ещё одну ошибку! Пеняй тогда на себя! Тэхён обессиленно заваливается на бок, сгибая и притягивая к своему животу колени. Сворачивается в маленький израненный клубок и борется с собой, чтобы не зареветь на всё поместье. Хочется оглушительно завыть волком. Сердце бешено бьётся в груди, вызывая ещё большую сдавленность в грудной клетке. Во рту пересохло, и, кажется, что если он прямо сейчас не сделает хотя бы один, пусть даже крошечный глоток воды, то непременно погибнет. Изнутри обжигает волной ощутимой серой несправедливости. Почему? Почему Масаши так сурово наказал его, если даже великий сёгун пощадил?.. Почему он всегда так строг с ним? Почему он так его ненавидит? За что? Чем он заслужил подобное отношение? Взгляд становится стеклянным и смотрит в одну точку. Тэхён тихо всхлипывает себе под нос и измученно прикрывает глаза. Глупые мысли в голове. Бесполезные. Совершенно не нужные. Зачем задаваться этим? Зачем удивляться? Зачем искать какие-то ответы? Какой толк ждать от чужих людей снисхождения и трепета, если даже родной отец, человек со статусом высокопоставленного чиновника, не смог их проявить, собственноручно отправив единственного сына на службу к сёгуну в качестве обычного слуги?.. Разве можно в этом случае ждать добра от других?* * *
Тэхёну необходимо было приспособиться к новым реалиям своего существования с наименьшей угрозой для самого себя, поэтому последние пару дней он обдумывал, какую тактику поведения выбрать, чтобы избежать суровых и болезненных наказаний. Но какой-либо выбор в его случае — лишь губительная иллюзия и юношеские мечты. Единственное, чем он действительно может помочь себе здесь и сейчас — это стать тише воды и ниже травы, чтобы не привлекать внимание ни озлобленного на него Масаши, ни сёгуна. С сёгуном всё оказалось куда проще, потому что после чайной церемонии тем же днём он вместе с беременной супругой и тремя дочерьми покинул поместье, и они отправились к императору, чтобы тот мог повидаться с внучками и младшей дочерью, которая и являлась супругой Чонгука. А вот от надоедливого Масаши было никуда не деться… Всю грязную работу старший слуга спихнул на юношу, не взирая на то, что из-за шрамов, ссадин и ушибов на теле ему было сложно двигаться и быстро выполнять поручения, которые порой доходили до абсурда. За медлительность Масаши его больше не бил, но сыпал самыми скверными и унизительными оскорблениями, некоторые из которых Тэхён никогда даже не знал и не догадывался, что такие ругательства вообще существуют. Помимо этого главный слуга поместья великого сёгуна решил, что лишние тренировки мальчишке точно не помешают, поэтому пять раз в день Тэхёну приходилось проводить чайные церемонии лично для него, и в случае хотя бы малейшей ошибки, Масаши больно ударял деревянным веером по его рукам и пальцам, вынуждая начинать весь обряд заново, с самого начала. К закату Тэхён обессиленно валился с ног и хотел лишь одного — погрузиться в сон и забыться хотя бы на несколько часов, чтобы не видеть это мерзкое лицо главного слуги перед собой, но сна совершенно не было. Ни в одном глазу. И как бы он ни ворочался и ни пытался уснуть, мысли и внутренние терзания не позволяли. Поэтому, терпеливо дожидаясь, когда поместье погрузится в ночной мрак, а другие слуги и его обитатели окончательно заснут, Тэхён осторожно и бесшумно, как притаившийся маленький зверёк, выбирался из своей тесной комнатушки и выходил во двор, чтобы в полном одиночестве прогуляться по саду, больше не попадаясь никому на глаза. Именно в саду он и заприметил для себя укромное местечко, откуда открывался прекрасный вид на внутренний двор, чтобы, в случае чего, он мог быстро сориентироваться и спрятаться, так и оставаясь незамеченным. Тэхён прижимается к стволу сакуры и бесшумно выдыхает, кутаясь в кимоно и запрокидывая голову назад. Лёгкий ночной ветерок приятно колышет гладкие чёрные пряди, развевая их в воздухе, и вокруг чувствуется такое умиротворение, что он, причмокивая, прикрывает глаза, ощущая, как медленно начинает погружаться в сон. Спать на улице, тем более под снегом — не самая лучшая затея, но возвращаться в комнату совсем не хочется. Юноша с усилием заставляет себя распахнуть взор, несколько раз моргая, а после впивается задумчивым взглядом в тёмное небо, наблюдая за призрачно-бледной луной, освещающей двор поместья, вокруг которой, словно мелкий белоснежный бисер, рассыпаются звёзды, напоминая далёкие, но такие притягательные и сияющие драгоценности. Интересно, для кого они светят? Хотят ли что-то передать нам? Наблюдает ли кто-то за людьми, притаившись на бесконечно огромном небосклоне? Тэхён не может удержаться от того, чтобы не зевнуть, широко раскрывая рот, а после приподнимается, намереваясь вернуться в дом, но замирает от полной неожиданности, когда видит, как во внутреннем дворе возникают мрачные фигуры трёх крепких, высоких самураев, облачённых в доспехи. И какой только ёкай дёрнул его задержаться, а не покинуть сад хотя бы пятью минутами ранее?! Тэхён остаётся неподвижным, внимательно наблюдая за тем, что происходит совсем недалеко от него, в наивной надежде, что воины его сёгуна быстро уйдут, и резко прикрывает рот своей холодной ладонью, когда прямо на его глазах во внутренний дворик заволакивают двух мужчин, с силой швыряя их в снег так, что они заваливаются на землю, корчась с болезненным видом. Даже издалека в ночном полумраке Тэхёну удаётся разглядеть, как губы самураев быстро шевелятся. Он щурится, стараясь уловить, о чём именно они переговариваются, но удаётся распознать лишь какие-то невнятные обрывки фраз про свитки и предательство. Снова переводит взгляд на мужчин в снегу и сглатывает, когда самурай пинает одного из них в бок с такой силы, что, даже не имея возможности услышать изнеможённый стон, который следует за ударом, Тэхён представляет, насколько это больно. И опять растерянно глядит на воинов, которые на этот раз кривят лица в язвительной усмешке, смеясь. Тэхён перестаёт моргать, когда в темноте, будто откуда-то из под земли, вырастает высокая фигура, и начинает плавно двигаться во двор, выходя из раздвинутых дверей. Ощущение, будто она не идёт, а плывёт, скользит, перемещается в невесомости, паря над поблёскивающем в лунном свете снегом. Каждое движение размеренное и спокойное, грациозное, выточенное. Словно это не человек, а что-то или кто-то не из этого мира, из другой Вселенной, далёкой от простых смертных. Юноша внимательнее всматривается, замечая алое шёлковое кимоно, а после в глаза бросаются серебристые волнистые пряди длинных волос, так эстетично развевающиеся на ветру, точно невесомая лёгкая ткань. Великий сёгун… Чонгук… Это он… Сердце пропускает несколько колючих ударов, а пульс заметно учащается при виде его. Когда он успел вернуться? Масаши ведь говорил, что господин не приедет раньше конца недели, а сейчас лишь середина её. Самураи без труда поднимают мужчин с земли, заставляя встать на колени, и грубо давят ладонями на их затылки, чтобы смиренно склонили свои головы перед сёгуном. — Какая жалость, — ледяной и пугающе спокойный голос проносится над их макушками, и эти слова Тэхёну всё же удаётся прочесть по губам. — Что привело вас в мой дом, достопочтенные воины? — Чон плавно разводит руками, указывая на территорию его поместья, и широкие рукава кимоно следуют за его движениями, напоминая взмахи крыльев птиц. — Или, быть может, вы заблудились и не смогли найти дорогу? Мужчины стоят спиной к юноше, поэтому ответов ему не разобрать, но даже в темноте ночи он отчётливо видит, как они испуганно дрожат, не решаясь даже взглянуть на его господина. — Я мог бы принять вас за путников, — продолжает Чонгук, холодно глядя сверху вниз. — Мог бы вас напоить. Накормить. Предоставить вам тёплый ночлег. Но… — хрипло и самодовольно хмыкает, медленно наклоняясь к ним. — Вы не более, чем никчёмные мятежники и наглые воришки, которые ошибочно предположили, что смогут обвести меня вокруг пальца. Верно? Тэхён вздрагивает и пятится назад от неожиданности, как только Чон хватает одного из них за подбородок, с рывком притягивает к себе, а после с силой давит на щёки так, что мужчина начинает задыхаться и жадно глотать воздух. И в это же мгновение в руке сёгуна начинает что-то серебриться и поблёскивать, после чего снег окропляют алые брызги крови, сверху которых падает отрезанный язык. Юноша зажмуривается и сильнее зажимает свой рот, но на сей раз обеими ладонями, а глаза становятся огромными и круглыми от переполняемого ужаса. — Что ж, раз вы всё равно предпочитаете молчать, то языки вам без надобности, — и хватает нескольких мгновений, чтобы со вторым мятежником произошло тоже самое. Тэхён испуганно сглатывает, со страхом наблюдая за тем, как в руке его сёгуна возникает длинная катана. Чувство тревоги, беспокойно трепещущее внутри, возрастает с новой силой и проносится по всему его телу, вызывая судороги — мышцы буквально скручивает от перенапряжения и от того, что юноша вынужден находиться в одной позе, боясь пошевелиться и выдать своё явно лишнее присутствие. Хочется сбежать, улизнуть, спрятаться, но некуда. Рискни он сделать хотя бы шаг, и его тут же заметят, поставив на колени перед господином третьей жертвой. Чон аккуратным и медленным движением руки вытягивает тонкий стальной меч из ножен чёрного цвета, с нескрываемым удовольствием рассматривая серебряное лезвие, возникшее перед его умиротворённым лицом. — Действительно искусство… — с упоением шепчет он, перебирая губами в морозном ночном воздухе, и скользит кончиками длинных пальцев по своему оружию, любуясь сталью. — Вы совершили огромную ошибку, — не глядя на предателей, вкрадчивыми и размеренными шагами обходит их сбоку, заходя за спины. — Когда приняли решение осквернить мой дом своим омерзительным присутствием. Хотя уверен, что вас надоумили пойти на этот безраздумный шаг. Но вы не учли, что ещё ни одна душа, — наклоняется к уху одного из мужчин. — Даже самая юркая и крошечная, не смогла спастись от меня, потому что я — первородный яд. Я — праведное отмщение. Я — огонь, сметающий всё на своём пути. Я — это смерть. Оба мужчины бьются в болезненных конвульсиях, захлёбываясь густой кровью, заполняющей их гортани, и по двору раздаются предсмертные глухие хрипы. Самурай подходит к своему сёгуну, а после хватается обеими руками за шиворот чёрного кимоно, заправленного в хакаму и одетого на предателе, и с рывком дёргает вниз, разрывая ткань и обнажая спину. Чон молча дотрагивается острым кончиком самурайского меча до кожи, покрытой мурашками. Без нажима. Не вкладывая никакой грубой силы. Из-под лезвия начинает бежать тонкая струя крови, скатываясь ровной линией вдоль позвоночника к пояснице. Он поднимает руку выше, остриё упирается в шею, и ведёт лезвием вдоль позвонков справа, отступая от них на несколько сантиметров сначала с одной стороны, скользя до самого копчика, пока два крепких самурая удерживают брыкающегося мужчину. Тоже самое проделывает с левой стороны, и уголки его губ приподнимаются в довольной ухмылке. Наступает агония — мужчина впадает в беспамятство. Клокочущие звуки вырываются у него из груди в продолжение тревожной предсмертной ночи, а между ними внимательное ухо Чонгука улавливает обрывки мыслей, животный страх, что сочится и питает его самого. Через пару мгновений он делает два надреза: один сверху позвоночника, другой — снизу, а после, опуская катану вниз, одним махом сдирает с предателя кожу, оголяя остистые отростки позвонков. Лоскут с чавкающим отзвуком и крупными каплями крови опадает на землю яркой пеленой, словно шёлк, покрывает безупречный покров снега, оживляя мёртвую тишину зимней ночи. Тэхён в паническом испуге сильнее зажимает свой рот оледеневшими ладонями и зажмуривается, чувствуя, как к горлу подступает ком и давит, вызывая хрипы и потуги откашляться прямо сейчас от увиденного кошмара. Белоснежная пушистая поверхность окрашена бордовыми брызгами, будто сама смерть взяла в руку кисть и начала раскрашивать полотно, мажа его алой густой краской. Сёгун дотрагивается кончиками пальцев до кровавых позвонков и медленно ведёт по ним, цепляясь за каждый остистый отросток, наслаждаясь той агонией, муками, страхом и болью, которые переполняют мятежника и вынуждают его неистово мычать и дёргаться, вымаливать скорейшую кончину у своего палача. Лезвие смертоносной и безжалостной катаны проносится вдоль позвоночника, перерезая все связки одним лишь махом, словно тонкие шёлковые нити, а дальше Чонгук надавливает чуть сильнее, в упор глядя на кровавое месиво перед собой, и перерубает хрящи от самой шеи до поясницы. Он делает короткий шаг назад, втыкая своё оружие острым кончиком в снег, дотрагивается рукой до позвонков, обхватывает выпирающий шестой шейный позвонок пальцами, под ладонью ощущая, как в конвульсивном движении бьётся жизнь, и с силой вырывает весь позвоночник, наблюдая за тем, как измученное тело бездыханно падает на землю, словно мешок с отходами. То, что попадает в руки Чонгука, падает, теряя прежнюю форму: его восхищает потворство, он видит в нём что-то особенное — этот упадок его завораживает, — и та сила, которой он обладает. Рассматривая в своей руке окровавленный позвоночник убитого им же мятежника, он скалится, как дикий зверь: в холодном лунном свете его суровый искушённый лик выглядит, как лик безумца в последней стадии своего безрассудства. Позвоночник выскальзывает из его руки, падая в снег. Слухи о себе он никогда не стремился рассеивать, придаваясь той мысли, что бесчеловечность и сила — скорее, явственная необходимость в их мире, нежели обыденная прихоть демонов его души. Тэхён убирает руки от своего лица, размыкает дрожащие губы и делает жадный и глубокий вдох, чувствуя, что вот-вот задохнётся, и в это же мгновение его нога скользит по замёрзшему снегу, а в тишине двора, погружённого в ночь, раздаётся треск и шелест, долетающие из сада. Самурай мгновенно реагирует на посторонний шум и резко оборачивается, вглядываясь в темноту. Кажется, будто он смотрит прямо в глаза Тэхёну, пронзает его взглядом, испепеляя от и до. Юноша замирает. Не шевелится. Не издаёт больше не звука, мысленно молясь всем богам, чтобы тот не вздумал подойти ближе. Тогда всё… Тогда он будет тут же вычислен. Тогда… и его позвоночник вырвет великий сёгун также, как этому предателю… — Кажется, мы тут не одни, — морозным шёпотом проговаривает Чонгук, а чёрные глаза вспыхивают искрами возбуждения. — Пускай смотрит, — хрипло хмыкает, не поворачивая голову, чтобы у свидетеля этой казни не было возможности прочитать по губам. — Порой любопытство стоит поощрять, хоть зачастую оно бывает очень наказуемо. Самурай лишь смиренно склоняет голову в поклоне и тут же отворачивается, а Тэхён облегчённо выдыхает, застывая в одной позе. На этот раз он должен быть тише и осторожнее, пока не прекратится весь этот невыносимый кошмар. Хоть бы всё закончилось до пробуждения первых лучей солнца… Иначе… Иначе спрятаться во мраке больше не удастся. Чонгук плавно проходит мимо бездыханного трупа, даже не глядя на него, и обходит второго пленника, вставая на этот раз не за его спиной, а перед ним. Несколько секунд смотрит на него сверху вниз, величественно возвышаясь, как древние никому непокорённые горы, а после поднимает чёрные глаза, вглядывается ими во мрак, и Тэхён пятится от неожиданности, понимая, что его сёгун смотрит прямо на него, прямо ему в лицо, глаза в глаза, сверля ими, пронизывая насквозь, пожирая. И складывается ощущение, что этот взгляд способен пронзать небеса, землю, стены и любые преграды, чтобы достать свою цель. Сёгун молча приподнимает свою руку, и из широкого рукава кимоно выползают несколько белоснежных змей, обвивая его предплечье. Мужчина что-то невнятно скулит, а после одна из них кидается ему прямо в лицо, принимаясь кусать за нос, губы, щёки раз за разом, жаля ядовитыми клыками свою жертву, пока вторая обвивает его шею и сдавливает своими крепкими, сильными кольцами, не давая сделать вдох. Юноша прикрывается ладонями, чтобы не видеть этот ужас, старается даже не дышать, а в голове вместо тишины слышно неистовое и злобное шипение, словно тысячи пресмыкающихся прямо сейчас окружают его и ползают под его ногами. И хочется пуститься со всех ног. Бежать, куда глаза глядят. Как можно дальше. Как можно быстрее. Куда угодно, лишь бы больше никогда не сталкиваться взглядами с Чонгуком. Лишь бы больше никогда не видеть эту надменную, хладнокровную ухмылку на его губах, которая прямо сейчас пестрит смертью на его лице, пока он трепетно очищает свой самурайский меч от чужой крови.* * *
Эта мелодия не выходит из головы Чонгука вот уже больше недели, постоянно звеня в ушах и окуная в сумеречные воспоминания из детства, а раны на сердце, которые, казалось бы, давно уже зажили и покрылись непробиваемой сталью, вновь болезненно ноют и кровоточат. Но память можно заглушить, можно заставить её уснуть, пряча в самые дальние и недоступные чертоги разума, но чувства — никогда. Нет ни одной силы во всём мире, способной утолить их. Сёгун прикрывает глаза, погружаясь в себя. Музыка вновь звучит в его голове, только не вырисовывая картины из сурового детства, а рисуя бледное лицо, хрупкие и изящные плечи, облачённые в шёлковую ткань, длинные гладкие вороные волосы, тонкие пальцы и тёмные огромные глаза этого мальчишки, взгляд которых переполнен страхом и смирением. И хочется вновь посмотреть в них, чтобы насытиться, чтобы снова ощутить этот жар в груди, наполняющий изнутри. Почувствовать эту страсть. Эту жажду. Потребность. Этот слуга стал потребностью для сёгуна, стоило им не видеться несколько дней и не сталкиваться. Мысли путаются, как и спектр эмоций. В какой момент возникла эта незримая, странная и непонятная связь? В тот, когда Тэхён играл на кото? Тогда, когда позволил себе пролить горячий чай на Чонгука, а после неосторожно дотронулся до него? Или тогда, когда стал свидетелем этой ужасной бесчеловечной казни, а их взоры сплелись на несколько секунд в ночной темноте и завязались в крепкий узел? С какой секунды этот мальчишка перестал выходить из дум Чона? — Вы останетесь сегодня? — за плечом слышится усталый, но мягкий голос женщины, а её нежная рука дотрагивается до колена сёгуна. — Вы хотели, чтобы… — Нет. Женщина вздрагивает от столь резкого и твёрдого ответа и убирает руку, кладя её на свой огромный живот, поглаживая его и ощущая, как шевелится ребёнок внутри. — Даже когда мы навещали императора, чтобы провести время в кругу семьи, Вы предпочли кого угодно, кроме меня. Я ничто для Вас? Пустое место? — безутешно спрашивает он, глядя в одну точку — на копну пепельных волнистых волос. — Вы презираете меня? Ненавидите? Но… за что?.. — она поднимает стеклянные глаза, замечая, что сёгун даже не смотрит в её сторону. — Я не требую любви. Но я прошу об уважении. Голос супруги неистово раздражает, перебивая столь важную и такую необходимую музыку, которая по-прежнему звучит в голове Чонгука. — Завтра я дам распоряжение Масаши, что мне требуется личный слуга, — вслух и так сухо произносит он, не открывая глаза. Женщина недовольно поджимает губы, стараясь спрятать судорожный выдох. — Личный слуга? — переспрашивает, выдавливая из себя заинтересованность. — Чем неугоден стал тот, который… — Всем. Сёгун поднимается с пола и только теперь смотрит на свою жену сверху вниз, а во взгляде нет ничего, кроме пустоты и бесконечно-ледяного холода. — Добрых снов, Акира. — Куда Вы пойдёте? Уже слишком поздно, — растерянно вторит она, но в ответ получает лишь одно — привычную тишину, а их супружеская спальня снова погружается в беспробудное одиночество. В убивающее и отравляющее душу. В то, за которое хочется отомстить, чтобы заставить супруга испытать ту же боль, что гниёт в женском сердце.* * *
— Да что ж ты так долго копаешься-то?! — шипит Масаши, глядя на слугу. — Почему ты не в состоянии сделать правильно с первого раза? — грубо хватает его за воротник кимоно, принимаясь поправлять одежду. — Причешись! — заглядывает в заспанное лицо. — Я не понимаю, почему в столь поздний час нужно… — А тебе и не надо понимать! — тычет мозолистым пальцем в висок юноши. — Как и задавать глупые вопросы. Если великий сёгун сказал, что ты требуешься ему прямо сейчас, значит, ты поднимаешься и идёшь к нему. О, ками-сама, дай же мне сил! — достаёт маленький бутылёк с ароматным маслом, пропитанным запахом камелии, и наносит на оголённые участки шеи и на волосы Тэхёна. — Надеюсь, что хоть что-то осталось в твоей пустой голове, и в этот раз ты не наделаешь никаких глупостей! — отходит на пару шагов назад и осматривает слугу, пробегая по нему взыскательным взглядом. — Так-то лучше, — раздражённо вздыхает. — Поспеши. Господин ждёт тебя. — Но… — Тэхён с особым усердием читает каждое слово по губам, чтобы постараться хоть немного уловить происходящее. — Почему сейчас? — коротко зевает. — Почему ночью? Что случилось? Что он хочет от меня? Шквал бесполезных вопросов раздражает главного слугу, и он запрокидывает голову назад и напряжённо выдыхает, надувая щёки. — Хотелось бы верить, что ты понадобился ему только лишь для того, чтобы снести твою пустую голову с плеч! — хватает юношу за предплечье и выталкивает из комнаты. — Живо иди. Сейчас же! — чёрные глаза искрятся злостью. — Иначе, Тэхён, я вновь возьмусь за прут, и тогда… Юноша склоняет голову и, не давая договорить, в испуге начинает пятиться назад, отдаляясь от своей комнатушки, а после торопливо пробегает по тёмному коридору и останавливается в паре метров от спальни его сёгуна. Сквозь полупрозрачную бумагу сёдзи пробивается тусклый свет, дрожа бликами. Также, как и дрожит сердце Тэхёна, то ускоряясь, то замедляя свой темп. Он осторожно подходит всё ближе, крадётся, а когда оказывается совсем близко с дверьми, напряжённо сглатывает, стараясь разглядеть хоть что-нибудь внутри, хотя бы еле заметный и размытый силуэт, чтобы понять, к чему ему готовиться. Тревога возрастает с каждой секундой, а внутри появляется тянущее мучительное ощущение опасности. Будто прямо сейчас он обязан зайти в клетку с тигром, который непременно съест его в эту же самую секунду. Юноша скользит дрожащими пальцами по деревянной раме, еле касаясь её выступов, чуть надавливает и приоткрывает небольшую щель, смущённо заглядывая внутрь прохладного помещения, заполненного свежим ночным воздухом. В углу клубится сизый дым от ароматных благовоний, тлеющих на низком столике, и их аромат сразу же обволакивает его, будто так и манит зайти. Тэхён скользит взволнованным взглядом по спальне в поисках сёгуна, но не видит своего господина. Раздвигает сёдзи чуть шире, осознавая, что комната, должно быть, пуста, проскальзывает в неё и вздрагивает от жгучего испуга, когда Чонгук оказывается сбоку от него, скрываясь в тени у стены. Слуга тут же низко кланяется ему, а после поднимает голову, бросая робкий взор на изящную линию губ. — Ты заставил меня ждать. — Простите меня, пожалуйста, — и снова учтивый и вежливый поклон. Чёрные волосы небрежно спадают на грудь и плечи, ложась волнистыми линиями, а на затылке торчит растрёпанный пучок, завязанный алой шёлковой лентой, из которого выбиваются маленькие прядки. — Посмотри на меня, — громко рассекая пространство вокруг них. Тэхён поднимает осторожный взгляд на своего сёгуна, а бледные щёки начинают заметно краснеть, покрываясь пунцовым румянцем, как только он видит, что тот неотрывно разглядывает его, с интересом изучая каждый сантиметр. — Опоздавший гость — самый желанный гость. Не так ли? — уголки губ Чонгука слегка приподнимаются, а на суровом и строгом лице появляется хитрая улыбка. Юноша молчит. Лишь смотрит на него, как и было велено. — Боги наградили тебя не только глухотой, — низко и недовольно хмыкает. — Но и немотой, судя по всему. — Простите, — Тэхён снова склоняет голову, произнося каждое слово полушёпотом. — Вы правы, мой господин. — Прав в том, что ты отказываешься говорить со мной? — делает шаг к слуге, на что тот, не задумываясь, моментально отходит назад и останавливается, шумно выдыхая. — О, — Чонгук не может сдержать пугающую улыбку. — Ты боишься меня? Отчего же? Разве я угрожаю? — словно издёвка. — Нет… — Нет? Что «нет»? — Не угрожаете, мой господин… Чон облизывает свою нижнюю губу, скользя по ней кончиком языка, и в эту же секунду в спальне раздаётся глухое змеиное шипение. — Сыграй для меня, — плавно указывает рукой на кото, стоящий на полу. Тэхён, не раздумывая, подходит к музыкальному инструменту и присаживается на татами. — Что мне сыграть, великий сёгун? — любезно уточняет слуга, дотрагиваясь кончиками пальцев до тугих струн. — Что Вы желали бы услышать? — внимательно следит за его губами, чтобы ничего не упустить и правильно понять своего господина. — Играй то, что играл той ночью в саду, — мрачно повелевает, оставаясь неподвижно стоять, бросая цепкий взгляд на мальчишку. Кончики длинных изящных пальцев пробегают по струнам, и из музыкального инструмента вырывается минорная, но по-прежнему убаюкивающая музыка, которая вихрем проносится по спальне, опускаясь на неё звучной мелодией. Сёгун внимательно прислушивается к ней, прикрывая глаза, внимает каждому звуку, пропуская сквозь себя — сквозь чёрную душу и бьющееся сомнениями, перемешанными с трепетом, сердце. Он медленно поворачивается к Тэхёну и принимается подходить ближе. Плавно заходит ему за спину, дотрагивается до копны чёрных волнистых волос, собирая их в крепкую ладонь, и убирает в сторону. Тэхён снова заметно вздрагивает, но играть не перестаёт. Обостряются все чувства, кроме слуха. По телу пробегает сильная дрожь, охватывая его, и пальцы перестают слушаться, словно твердея и превращаясь в камень. Чужая ледяная ладонь скользит сначала по шее, спускаясь ниже, а после легонько вырисовывает незамысловатые узоры вдоль позвоночника, скрытого за тонкой гладкой тканью. Кончики пальцев задевают каждый позвонок, двигаясь то выше, то чуть ниже. Юноша зажмуривается, к горлу подступает ком, а во рту становится сухо. Перед глазами вспыхивает картина ужасающей и беспощадной казни, снег, залитый густой бордовой кровью и измученное мужское лицо, пронизанное болью и страданиями. Появляется лёгкая тошнота, и Тэхён через силу сглатывает, ощущая, как его руки окончательно сбиваются с ритма. Даже не слыша, он чувствует, как мелодия меняет свой темп, превращаясь в какую-то нелепую какофонию, сотканную из диссонансов. — Что ты тогда почувствовал, — низкий утробный полушёпот ударяет прямо в его ухо, становясь разберимым и понятным, и Тэхён распахивает глаза. — Когда увидел, как я вырываю из предателя позвонки один за другим? — теперь прикосновения более ощутимые, а пальцы сёгуна, кажется, прожигают ткань кимоно и оставляют на тонкой и нежной коже следы. Хочется съежиться, сделаться совсем маленьким и спрятаться. Уползти. Забиться в самый угол спальни и раствориться в темноте. — Маленькому мотыльку было страшно? — хмыкает, а горячее дыхание дотрагивается прямо до ушной раковины, провоцируя ещё больше мурашек. — Также страшно, как и сейчас? Чонгук будто улавливает каждый импульс тела слуги, каждую вибрацию, каждый вдох, пропуская через себя. Как хищник, выследивший свою добычу, которая вот-вот забьётся в истерическом припадке от безысходности перед своей неминуемой кончиной. — М-м-м? — этот шёпот, напоминающий предупреждающее змеиное шипение, будто проникает в подсознание Тэхёна, лишая его всяких мыслей. — Зачем Вы меня позвали?.. — сердце вот-вот выпрыгнет из груди, упадёт на пол и укатится, превращаясь в крошечные осколки, которые уже будет не собрать. — Сообщить, что теперь, маленький мотылёк, ты удостоен чести стать моим личным, — садится сбоку от него, заглядывая в каменное бледное лицо. — Слугой. Масаши я сообщу об этом утром. Тэхён даже не рискует повернуться к нему, наблюдая лишь боковым зрением, как его господин с азартом наблюдает за ним, наслаждаясь каждым мгновением. Каждой секундой. Этой робостью. Этим животным испугом, который невозможно спрятать. Этой покорностью. — Почему я?.. До Чона долетает сдавленный и тихий писк, вызывая ещё одну самодовольную ухмылку. — Полагаешь, ты вправе обсуждать или, — строго подчёркивает в более громком голосе. — Осуждать принятые мною решения? Сёгун убирает ладонь с подрагивающих от перенапряжения под одеждой позвонков, тянется рукой к густым смольным волосам, зачарованно ведёт по ним, ощущая нежную гладкость, напоминающую самый дорогой и изысканный шёлк, а после осторожно приподнимает широкую волнистую прядь, кладёт её в свою ладонь, подносит к лицу, вдыхает нежный чарующий цветочный аромат и слегка целует её, провоцируя ступор и скованность у юноши. — Господин… Чон придвигается ближе, не выпуская волосы из руки, и кончик его носа оказывается возле шеи, кожа которой уже успела пропитаться маслом зимней камелии, источая божественный и соблазнительный запах. Сёгун делает глубокий вдох, бесцеремонно утыкаясь в хрупкую шею юноши, дотрагивается до неё пальцами, обхватывает ими и замечает глубокую красную рану, покрытую рубцами. — Что Вы делаете, мой господин?.. — на выдохе спрашивает у него Тэхён, чуть отстраняясь назад, чтобы избежать этой невыносимой близости. — Вы… — Тшшш, — проносится гулкое шипение возле уха, а пальцы надавливают на шрам, причиняя боль. — Откуда? Слуга молчит, опуская растерянный взгляд на кото у своих ног. — Кто посмел тронуть моего мотылька без моего ведома? Мм? — Прошу Вас, великий сёгун, Вы… — Кто? — настолько громко и строго, что юноша опять вздрагивает, боясь пошевелиться и издать хотя бы один звук. — Я заслужил. Я… совершил ошибку, повелитель… Прошу Вас, позвольте мне уйти. Я… Тэхён обречённо зажмуривается, когда Чон пролезает под ткань кимоно, а его рука плавно и извилисто движется под воротником, словно змея, скользя по бледной коже, покрытой множеством мурашек. — Госпожа носит под сердцем Вашего ребёнка, — тихо всхлипывает. — Прошу Вас… Не нужно… Мгновение. Всё происходит за считанные мгновения. Лёгкая шёлковая ткань сползает с плеч вниз, оголяя ключицы, грудь и спину до поясницы. Спадает с бархатной кожи, обнажая юношу. Тэхён сразу же жмётся, пытаясь прикрыться. Решительно берётся за одежду, пробуя спрятаться под ней. Сёгун пробегает внимательным взглядом по исполосованной спине, рассматривая раны, дотрагивается до них, срывая с губ слуги тихое и мучительное шипение от неприязни и боли. — Прекратите это, пожалуйста… — смущённо натягивает кимоно на себя и резко замирает, когда Чонгук хватает свой самурайский меч, ловко вытаскивает его из ножен и втыкает в пол, фиксируя ткань и лишая всякой возможности одеться. Холодное лезвие проносится прямо возле спины, касаясь позвоночника. — Перестаньте… — юноша и сам не понимает, как решается на то, чтобы с рывком повернуться и уцепиться за запястье своего господина, сжимая его длинными и влажными от пота пальцами. — Великий сёгун, не нужно… Он приоткрывает рот и судорожно простанывает, когда Чон молча целует тыльную сторону его ладони, глядя в упор в бледное перепуганное лицо напротив, окутанное исступлением. — Вы женаты, мой господин… — Тэхён хватается за эту мысль, как за спасательный круг. — Позвольте мне покинуть Вашу комнату. Прошу Вас… — сдавленно бормочет себе под нос, но, кажется, Чонгука это лишь ещё больше раззадоривает. Сёгун снова ведёт пальцами по нежной израненной коже, вызывая всё более явные и очевидные протесты у молодого человека, который вновь всхлипывает и моргает, ощущая, как в уголках его глаз скапливаются первые слёзы. — Играй, маленький мотылёк, — приказывает мужчина, плавно кивая на музыкальный инструмент. Тэхён безвольно отворачивается от своего господина и склоняется над кото, видя, как слезинки летят вниз, разбиваясь на крошечные капли о тугие струны. Жадно вдыхает прохладный воздух и ведёт пальцами по ним, а комната снова погружается в грустную, щемящую сердце, мелодию. И в это же мгновение пожилая женщина, притаившаяся за дверьми спальни своего повелителя, бесшумно и молчаливо отходит от сёдзи, следуя вдоль длинного коридора, погружённого во мрак, к покоям супруги сёгуна, чтобы… … не рассказать об увиденном, нет. Чтобы солгать, приукрасить, подставляя ненавистного и распутного в её глазах мальчишку, очевидно виноватого в том, что сёгун проявляет к нему знаки внимания.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!