III.

* * *

      — Моя госпожа, — пожилая женщина появляется в спальне жены сёгуна с первыми лучами раннего утреннего солнца, медленно подходит к сёдзи, шаркая по деревянному полу ногами, и широко раздвигает их, позволяя свежему прохладному воздуху заполнить помещение. — Как Вы себя чувствуете сегодня? Что-то беспокоит?       Акира неохотно приподнимает голову с подушки, сонно потирая заспанные глаза, и с трудом садится, придерживая одной рукой свой огромный живот.       — Мне снилось, что я выхожу посреди ночи в сад, — выглядывает из дверей на улицу, а взгляд становится пустым. — Идёт снег, а сугробы такие огромные, что я еле-еле могу передвигаться, утопая в них по колено. Но я всё равно продолжаю идти. Как зачарованная. Будто не в силах остановиться. Словно что-то так и манит меня. И, знаешь… — короткий зевок, следом за которым она потягивается. — Так странно… Вокруг меня пышные кусты с бутонами алых роз. Красивые-красивые, как яркая заря на небе. Я аккуратно подхожу к ним, чтобы сорвать, тянусь к цветку, а колючая ветка превращается в чёрную змею, она открывает пасть и кусает меня несколько раз, а я ни отойти не в силах, ни закричать, чтобы позвать на помощь… — уголки пухлых розовых губ внезапно приподнимаются в нежной улыбке. — Приснится же такое, — невзначай машет рукой. — Ерунда всякая в голову лезет. Забудь.       Пожилая женщина внимательно слушает сон своей госпожи, а после резко поворачивается к ней и делает решительный шаг вперёд, пристально глядя в лицо супруги сёгуна.       Самое время. Вот теперь самое время.       — Подобные сновидения никогда не являются нам просто так, — глухо хрипит старуха, потирая мозолистыми пальцами свой подбородок. — Не приходило ли Вам в голову, моя госпожа, что Вы пригрели змею на своей груди?       Беременная женщина замирает от услышанного и плавно поворачивает к ней голову, удивлённо сдвигая тонкие чёрные брови. На лице становится заметна тень сомнений и недоверчивости. Сколько же эта старуха выдумывает всяческих слов и уловок, которые, как сладкая патока, так и затягивают в свои лживые сети. А Акира, не имея стойкой воли к сопротивлению, не может не поддаться, ведь, как и любая женщина, она падка на слухи и сплетни.       — Пригрела змею? — хмыкает она. — Что ты имеешь ввиду? — и тянется к ней рукой, чтобы та помогла подняться.       — Именно так. А если быть точнее, то одного маленького и мерзкого змеёныша, — моментально поддакивает старуха. — Который вздумал голову морочить Вашему достопочтенному супругу.        Акира вновь взволнованно замирает, крепко вцепляется пальцами в предплечье своей помощницы и поднимает на неё строгий взгляд, глядя из-под бровей.       — Лишнее болтаешь, — грубо осаждает ту.       Пожилая женщина недовольно фыркает, кривя губами, но тут же наклоняется к жене Чонгука и тихо произносит полушёпотом:       — Я видела собственными глазами сегодня ночью, как один из слуг пытался соблазнить великого сёгуна. Прямо у Вас под носом, да-да. Думаете, я стала бы Вам лгать? — строго парирует она, опять глухо фырча. — Проник в его спальню под покровом темноты и как давай оголяться, демонстрируя свои прелести, а Ваш…       — Кто?! — несдержанно перебивает её Акира, кое-как поднимаясь на ноги с мягкого футона. — О ком ты говоришь?! Ну же! Не томи!       Молодое женское лицо становится поникшим и обеспокоенным. Очевидно, что теперь сомнения и страх будут подтачивать ум Акиры, как змеи, впрыскивая в её сознание яд и отравляя мысли. И это непременно не пройдёт бесследно. Женская ревность — унизительное и разрушительное чувство для каждой.       — Юный слуга. Тэхён, — охотно поясняет ей старуха, не пряча своей довольной ухмылки. — Глухой мальчишка, которого Масаши недавно отстегал розгой.       — Вздор! — закатывает глаза супруга сёгуна, не веря собственным ушам в эти нелепые сплетни. — Этот мальчик, про которого ты мне сейчас толкуешь, тише воды и ниже травы. Он само очарование, — уверенно заявляет она. — С дочерьми моими иногда проводит время. Не хочу слушать эту чушь. Прекрати.       — М-м-м-м-м, — напыщенно тянет пожилая женщина, хитро поглядывая. — А знаете ли Вы, за что Масаши его наказал? Так я Вам сейчас расскажу. За то, что тот, проводя безобидную чайную церемонию, позволил себе дотрагиваться до великого сёгуна и полез ему прямо туда, угу, — кивает вниз. — В причинное место, — недовольно складывает руки на своей груди. — Но моё дело — лишь предупредить. Мальчик молоденький, красивый, что уж греха таить, только-только расцвёл. А Ваш супруг… — осторожно подбирает слова, чтобы не задеть и не вызвать агрессию, а наоборот убедить. — Нет-нет, да и сорвётся разок другой. Мужчина, как никак. А мужчины зачастую думают иным местом. Но если Вы настаиваете, чтобы я больше…       Акира торопливо запахивает шёлковое кимоно, обескураженно подходит к старухе, нависает над ней и берёт за плечи, заглядывая в морщинистое бледное лицо напротив. Так и сверлит взглядом, щурится, стараясь понять для себя, где же спрятано зерно истины.       — Поклянись, что не лжёшь мне! — глядит прямо в упор, в надежде услышать, что это лишь старческие фантазии и не более того. — Перед богами клянись! Сейчас же!       — Сама видела, — подначивает её пожилая женщина, продолжая откровенно приукрашивать события. — Я бы не стала, моя госпожа, беспокоить Вас по всяким пустякам. Вы ведь это прекрасно знаете! — обиженно цедит сквозь зубы. — Поэтому я бы на Вашем месте предприняла меры, чтобы осадить этого наглеца. А то, знаете ли, слишком много взял на себя этот распутный мальчишка. Или хотите сказать, что я лезу не в своё дело? Так Вашу же честь хочу отстоять! И честь Вашего супруга. Я ведь из самых благих побуждений!       Акира шумно выдыхает, складывает руки в боки, отчего её живот кажется ещё больше и куда более круглым.       — Но… — растерянно моргает и вновь переводит взор на старуху, а в глазах так и скапливается очевидная злость, перемешиваясь с опаляющей ревностью. — Да как он смеет вообще?! — рявкает она с яростью в голосе. — А Чонгук… А что он?! — вцепляется в руку своей помощницы. — Он…       — Ему приятно это внимание со стороны молоденького мальчика, — шепчет пожилая женщина. — И не смотрите так на меня! Не надо! Я не пытаюсь Вас оскорбить! — поучительно добавляет. — Он мужчина! Чего Вы хотите от него? Тут уж не его вина, а того, кто так настырно хочет расположить его к себе. Ох, и чует моё сердце, что в самых корыстных целях. Уж не от большой любви точно! — еле слышный смешок. — Неужели этот змеёныш хочет разрушить семью, м? Или, — неожиданно охает. — Опозорить Вас перед всем поместьем! Знаю я таких, — надменная улыбка так и слетает с губ. — Ни принципов, ни морали, моя госпожа. Не позволяйте какому-то жалкому слуге опорочить Вас! А я буду обязательно присматривать за ним, обещаю.

* * *

      Тэхён торопливо выходит из дома во двор и останавливается, ощущая, как пушистые снежинки ложатся на его лицо, оставаясь на бледной коже холодными мелкими каплями. Он делает вкрадчивый вдох и прикрывает глаза, наслаждаясь утренней свежестью. Вокруг царит какая-то необъяснимая гармония, хотя всё поместье уже ожило ото сна, а вдалеке мелькают самураи и другие слуги, готовясь начать выполнять свои ежедневные обязанности.       Тэхён проходит по уже протоптанной дорожке и заходит в сад, задумчиво оглядывает деревья сакуры, ветви которых покрыты снегом, и вздрагивает от неожиданности, когда прямо перед ним возникает молодой человек с лучезарной улыбкой, которая, кажется, способна затмить даже солнце.       — Доброе утро, — спешит поприветствовать тот. — Ты сегодня так рано проснулся. Я не видел тебя в купальне, — подмечает. — Во сколько же ты встал? Или опять не спал всю ночь и бродил по саду, м?       — Доброе утро, Мамору, — тихо отвечает ему Тэхён, пытаясь выдавить из себя непринуждённую и лёгкую улыбку в ответ, а внутри всё замирает от шквала вопросов. — Я… Проснулся раньше всех, — лжёт он, чтобы не вызывать ещё больше подозрений. — Поэтому мы и не…       — Почему ты меня обманываешь? — огорчённо вздыхает молодой человек, делая шаг ближе. — Уже все слуги судачат о том, что ты не ночевал в своей комнате, а провёл ночь с…       — Тшшш! — растерянно шипит на него Тэхён, смущённо оглядываясь по сторонам вокруг них. — Всё было не так! Это ложь!.. Мамору, не верь никому из них… Я…       — Поэтому я и подошёл к тебе, — разводит руками. — Мне казалось, что ты доверяешь мне, а выходит, что… нет, — пожимает плечами. — Жаль, конечно. Я полагал, что пусть и за такой короткий срок, но мы смогли с тобой сблизиться и стать… друзьями. Оказывается, я ошибаюсь.       Не ошибается.       Ведь они действительно смогли сблизиться всего за каких-то пару недель и найти общий язык, а Мамору — единственный, кто проявляет к Тэхёну искреннюю заботу и внимание, стараясь быть рядом и поддерживать его.       Но не всё так просто…       Как только Тэхён появился в поместье Чон, Мамору стал одним из первых, кто заговорил с ним и предложил помощь, влюбившись с первого взгляда. Это было каким-то необузданным наваждением, которое напрочь сбило с толку и полностью затуманило рассудок. Мамору был уверен, что это ослепительный тенши, спустившийся к нему с небес. Красота юноши поразила и заставила сердце биться намного быстрее. Казалось, что никого прекраснее Мамору никогда не встречал и вряд ли уже встретит, потому что новенький юный слуга напоминает собой хрупкую изысканную вазу, выполненную лучшими мастерами Японской Империи. Он поражает его каждым степенным и размеренным шагом, непревзойдённой грацией, утончённостью, лёгкостью и плавностью своих движений, нежной смущённой улыбкой, таинственным и глубоким взглядом. Всем тем, чего так не хватает на службе у великого сёгуна — подлинной и чистой красотой. Среди суровых и безжалостных воинов, самураев и других грубых мужчин Тэхён напоминает цветок нежной сакуры, к которому так хочется, но так страшно подступиться, чтобы по неосторожности не задеть тонкие лепестки и не сломать его.       С самого детства Мамору знал, что станет слугой в доме великого сёгуна, так как вся его семья всегда служила верой и правдой клану Чон. В глубине души мальчик надеялся, что, быть может, сбудутся его наивные мечты, и у него получится стать доблестным и бесстрашным самураем, но у судьбы были иные и чёткие планы на него, поэтому в шестнадцать лет он приступил к своим непременным обязанностям, оказавшись под крылом у Масаши. И жизнь превратилась в серую бесконечную рутину, состоящую из неизменного распорядка дня и обязательств, которыми никогда нельзя пренебрегать. Казалось, что смысл утрачен, а надежд и целей больше не будет никогда. До того самого дня. До мгновения, когда высокопоставленный чиновник привёз своего сына, оставив его в поместье великого сёгуна. И в эту же самую секунду серая и унылая жизнь наполнилась буйством самых ярких и неописуемых красок.       В сердце расцвела опаляющая любовь.       — Я… — Тэхён мнётся, напряжённо поправляя на себе кимоно. — Я не знаю, что мне делать… — честно признаётся и с опасением оглядывается себе за спину, принимаясь бархатно шептать. — Великий сёгун… Он…       — Трахнул тебя? — перебивает его Мамору и приподнимает бровь, а в лице так и сквозит пренебрежение, которое он старается спрятать, но с первой попытки ничего не выходит.       Юноша впивается в шевелящиеся губы и замирает, как вкопанный, не желая верить, что его друг действительно произнёс это вслух. И даже не это ранит его и задевает, а факт того, что тот допустил такую мысль.       — Замолчи, — огрызается Тэхён и отходит от него назад. — Как ты… — шумно выдыхает, прикрывая глаза. — Как ты можешь так думать?!       — Но так думают все, — по привычке разводит руками в воздухе и недовольно хмыкает.       — Люди всегда болтали и будут болтать, — с яростным возмущением. — Слушать их или же нет — выбор каждого. Мне горько, что ты веришь в эти отвратительные сплетни! Он женатый человек, — Тэхён зажимает рот ладонью. — Какой позор… Неужели все именно об этом и судачат?..       Становится так стыдно, так мерзко и невыносимо внутри, что юноша готов под землю провалиться.       — Ага, — тянет Мамору, изображая равнодушие, но влюблённое сердце всегда оказывается громче любого притворства. — Почему ты у него ночевал? — рычит он, делает стремительный шаг вперёд и хватает Тэхёна за предплечье, притягивая к себе. — Зачем?       — Так спрашиваешь, словно это был мой выбор, — Тэхён смотрит на него огромными тёмными глазами, даже не моргая. — Масаши велел прийти к нему. Ты ведь знаешь, что я не мог не повиноваться. А великий сёгун… Он…       — Ну?! — так несдержанно, будто от дальнейших слов юноши зависит вся его жизнь.       — Велел играть ему, — оскорблённо отзывается Тэхён и выдёргивает свою руку из хватки. — Играть на кото. И я играл до раннего утра! — шипит в лицо другу, предпочитая не делиться тем, что музыка была не единственным, что их связало в эту ночь. — Мне плевать на эти грязные слухи, — очевидно, что лжёт, старательно сохраняя хладнокровие. — Главное, что я знаю истину. А остальное…       — Тэхён.       Мамору взволнованно вздрагивает и резко поворачивает голову в сторону, когда слышит голос своего сёгуна, а следом за ним и Тэхён. Оба моментально кланяются, а юноша нервно сглатывает, боясь шелохнуться. И вовсе не из-за страха перед Чоном. Нет. На этот раз нет. Не хочется шевелиться. Не хочется привлекать к себе внимание. Хочется стать совершенно незаметным. Тенью.       Хочется быть пустым местом. Никем.       Чонгук опускает суровый взгляд вниз, замечая, как пальцы Мамору незаметно вцепляются в ткань кимоно Тэхёна, сминая её. Слишком близко к друг другу. Слишком рядом.       Для сёгуна — чересчур.       — Посмотри на меня, — громко и таким командным тоном, что Мамору, будто почувствовав напряжение своего командира, размыкает пальцы и отпускает шёлк, а Тэхён тут же поднимает голову, принимаясь смотреть на губы мужчины. — Надеюсь, ты не забыл, что у меня сегодня утренняя тренировка.       — Нет, мой господин, — ещё один учтивый поклон. — Я помню.       — И ты уже подготовил всё необходимое?       — Я только вышел и…       — Ты вышел из дома более десяти минут назад, — сёгун делает шаг, спускаясь со ступени вниз, и наступает в пушистый снег. — Я имел наглость, — с нескрываемым сарказмом в голосе. — Наблюдать за вами. Неужели какие-либо разговоры для тебя важнее моих поручений, Тэхён?       — Нет, мой господин. Я…       — Тогда лети скорее, маленький мотылёк, — холодно приказывает он и переводит взыскательный взгляд на Мамору, в котором тот без слов улавливает, что должен сию же секунду уйти прочь.       Тэхён ещё раз склоняется в плавном поклоне и пятится назад, а после разворачивается и торопливо следует к дому, в котором находится комната, предназначенная для тренировок и занятий боевыми искусствами.       Он наспех преодолевает пару ступеней, поднимаясь вверх, а после проходит в тусклое и мрачное помещение. Внутри стоит затхлый запах, сразу же бьющий в нос, напоминающий пот, перемешанный с сакэ и с чем-то кисловато-пряным.       — Заблудился, принцесса? — напыщенно хмыкает один из самураев, сидящий на полу. — Тебе подсказать дорогу?       Юноша читает каждое слово по губам, но предпочитает промолчать и ничего не отвечать.       — Да что ты так неучтиво встречаешь гостей?! — подхватывает другой мужчина и подходит к Тэхёну, наклоняется и заглядывает в бледное лицо. — Вдруг сёгун решил устроить нам праздник перед тренировкой и прислал гейшу, м? — с азартом рассматривает молодого человека. — Как тебя зовут, прелестное создание?       Тэхён опускает глаза в пол и осторожно отходит к стене, по-прежнему оставаясь молчаливым.       — Ты что, глухой? — рычит тот, что сидит на полу. — Или язык проглотил? — в комнате раздаётся грубый и громкий голос. — Если тебе задают вопрос, то следует отвечать на него!       — А давай проверим? — хриплый и наглый смешок, после которого самурай хватает Тэхёна за подбородок и с силой нажимает пальцами на щёки, чтобы юноша приоткрыл рот. — Вдруг великий сёгун отрезал ему язык, откуда же нам знать? Надо непременно удостовериться!       Чужие пальцы неприятно и болезненно давят на нежную кожу, и Тэхён машинально хватается рукой за предплечье мужчины, сжимает его и пробует отстраниться.       — Отпустите! — выкрикивает он и всё же отходит от него. — Неотёсанные мужланы! — шипит на них и резко замолкает, сам не понимая, как эта фраза вырвалась из него вслух.       Всё от обиды. От усталости. Из-за бессонной ночи. От непонимания происходящего. От бесконечного смятения. От страха. И от жгучего нежелания оставаться в поместье сёгуна ни минуты.       — О, нет, язык всё же на месте, — смеётся мужчина и вновь переводит взгляд на слугу. — Неотёсанные мужланы? — с наигранным огорчением переспрашивает. — Не переживай, мы будем с тобой самыми отёсанными и нежными, когда…       — Катись ко всем ёкаям! — перебивает его Тэхён, продолжая пятится назад. Хочет промолчать. Пытается. Но слишком сложно.       Самураи замолкают, принимаясь переглядываться между собой.       Наступает томимая и гнетущая пауза, будто эти двое, даже не переговариваясь, что-то замышляют.       Что-то, что непременно окажется очередным испытанием и пыткой для юноши.       Тэхён пользуется этим замешательством, незаметными мелкими шагами пятится к выходу из комнаты, намереваясь быстро ускользнуть на улицу, но замирает, когда упирается спиной в чьё-то мускулистое и крепкое тело, которое, будто из ниоткуда, вырастает прямо позади него.       Он напряжённо сглатывает, а паника возрастает, становясь ещё острее и ощутимее. Страшно. Страшно от того, что за его спиной находится ещё один самурай, и теперь ему некуда бежать, потому что он угодил в ловушку. Справиться с тремя воинами — наивные и глупые мечты. Что-то за гранью реальности.       Тэхён резко оборачивается назад и впадает в ступор, когда его пухлые приоткрытые губы оказываются всего в нескольких сантиметрах от чужой шеи. Он поднимает смущённый взгляд вверх, видя в полумраке, как Чонгук чуть склоняет голову набок, с интересом глядя на него сверху вниз.       Юноша не может удержаться от того, чтобы не выдохнуть от растерянности, а горячее и рваное дыхание проносится прямо возле кадыка его господина, обжигая кожу так, что на ней становятся заметны мелкие мурашки.       Тэхён не решается произнести ни слова. Губы непослушно дрожат. Хочет отвернуться и отойти с пути, но не может отвести глаз, глядя в упор на великого сёгуна и продолжая стоять на одном месте, как вкопанный.       Пальцы Чона дотрагиваются до его лба, еле касаясь скользя, и сёгун поправляет мелкую прядку гладких чёрных волос, дотрагиваясь с такой унизительной для юноши уверенностью, словно в его движениях нет ни капли сомнений, что Тэхён — его. Весь. Полностью. Целиком. От этой самой несчастной выбившейся из причёски пряди до кончиков пальцев на его ногах.       Принадлежит только ему, а он — неоспоримый и единственный хозяин. Здесь. Сейчас. И навсегда.       — Всё в порядке? — холодно интересуется его господин, чуть щурясь.       Тишина. Ни звука в ответ. Кажется, будто весь мир стих.       — Почему ты дрожишь? — Чон наклоняется к его бледному лицу, внимательно рассматривая его. — В комнате тепло, — взгляд становится куда более суровым и требовательным. — Моего маленького мотылька кто-то напугал, м?       По спине пробегает колючий холодок, а ощущение настолько скомканное, будто позвонки прямо сейчас посыплются вниз, падая на пол.       Тэхён смущённо отходит в сторону, освобождая проход, и снова кланяется, опуская голову вниз, но сёгун остаётся стоять на месте, плавно поднимает свою руку и лёгким движением указывает вперёд, давая понять юноше, что зайдёт лишь после него.       Тэхён не сразу решается последовать его указанию.       — Ты тратишь моё время, — спокойно поясняет Чон, терпеливо удерживая руку в воздухе.       И только после того, как слуга читает эти слова по губам своего господина, он торопливо возвращается в комнату, сразу же отходя к стене, чтобы раствориться в полумраке.       — Уверен, что это ваших рук дело, — хмыкает сёгун, скрывая хитрую ухмылку, проходит в помещение и снимает с себя алое шёлковое кимоно, оставаясь в хакама. — Зачем вы запугали моего личного слугу? — подчёркивает ледяным тоном.       — Великий сёгун, Вы же знаете, что мы никогда никого не запугиваем, — отшучивается один из них. — Мы добросердечные и мирные мужи.       — Охотно верю.       Тусклое свечение от огня падает на обнажённые шею, плечи, руки, торс и спину, и перед глазами Тэхёна возникают рельефы мышц, высеченные на теле годами упорных и суровых тренировок.       Он чуть размыкает рот от неожиданности, а после прикусывает свою нижнюю губу, когда замечает, сколько уродливых шрамов на теле великого сёгуна. Каждый — след, оставленный самой смертью, которая пыталась забрать его, но не смогла, приклоняя голову перед силой, стойкостью и мужеством Чонгука.       — Сегодня налегке? — протяжно хмыкает самурай, глухо посмеиваясь. — Или Вы желаете, чтобы тренировка прошла плодотворно? — подходит к стене в тот самый угол, где притаился Тэхён, и берёт деревянный меч, грубо рявкая на слугу. — Отойди отсюда и не мешайся у меня под ногами, мальчишка.       Сёгун улавливает это пренебрежение, которое так и сочится из каждого произносимого звука, и внезапно для всех присутствующих громко спрашивает, заставляя их замереть:       — И как же мальчишка умудрился помешать тебе, Томохиро?       Мужчина недовольно сдвигает брови и хмыкает, выходя в центр комнаты.       — Тренировки — не место для изнеженных юнцов, — самоуверенно заявляет, пристально глядя на своего повелителя. — Его место на кухне или в борделе. Но никак не тут.       — В борделе… — тихо и спокойно повторяет за ним Чонгук, берёт в руку свою катану, вытаскивая её из чёрных ножен, и принимается зачарованно рассматривать стальное тонкое лезвие.       — Именно так, о-сёгун-сама, — вторит его верный самурай. — Посмотрите на него! — оглядывается вокруг себя, словно ищет поддержку у остальных. — Да на него без слёз не взглянешь. И куда только глядел его отец?! Небось мать воспитывала и не позволяла мужу принимать никакого участия! К чему он его готовил? — за спиной слышатся негромкие смешки и поддакивания. — Мужчина должен быть сильным, храбрым и стойким, а не прятать глаза в пол, как девчонка! — напыщенно отхаркивается. — Таким не место среди нас! Таким место в тёплой и мягкой кровати, где они ублажают таких, как мы! — надменно скалится, с упоением унижая молодого слугу.       Всё происходит за считанные мгновения. Настолько быстро, что никто из присутствующих не в состоянии сразу же понять, что именно произошло. Ужасающее осознание наступает лишь тогда, когда в воздухе брызжет алая густая кровь, напоминая буйствующий фонтан, а обезглавленное тело с грохотом падает на пол, после чего самураи делают шаг назад в неистовом испуге и замирают, как истуканы.       Капли крови, попавшие на лицо Чонгука, медленно стекают по его лбу и щекам, создавая незамысловатые узоры на его лице, будто боевой раскрас.       Он остаётся настолько устрашающе спокойным, что никто не решается дышать, затаив дыхание, а комнату для тренировок словно окутывает ледяной холод, способный пронзить до самых костей.       Чон ловко перехватывает рукоять своего самурайского меча и медленно проводит лезвием по своему обнажённому предплечью, вытирая с него кровь, а после наклоняется к полу, берёт только что отрубленную им голову и поднимает её, крепко держа пальцами за спутанные волосы.       — Мне хотелось бы прояснить кое-что, господа, — начинает так спокойно и уверенно, без каких-либо колебаний, без всякого смятения и смущения, вытягивает руку вперёд, вынуждая своих воинов смотреть исключительно в мёртвое лицо, изуродованное неестественной гримасой, а после наступает на ногу трупа, который продолжает биться в конвульсиях на полу. — Истинный смысл самурая в защите слабых, но никак не в осуждении, — с наигранной доброжелательностью в интонации. — И я могу смело уверить вас, что вы останетесь жить, но только при том условии, если будете держать свои поганые языки за зубами, — голос срывается на пугающий рык, проносящиеся по комнате. — Потому что в противном случае вас ждёт тоже самое, что и этого ублюдка. И если в ваши головы придёт мысль, хотя бы самая крошечная и незначительная, чтобы унижать или оскорблять моего личного слугу, — указывает рукой, держащей отрубленную голову, в сторону Тэхёна. — То они слетят к чёртовой матери одна за другой, сукины дети, — впивается чёрными глазами, в которых так и бурлит демоническая ярость, в своих воинов. — Надеюсь, я смог понятно и чётко донести до вас свою позицию?       Тэхён прикрывает лицо ладонями и старается даже не шевелиться. Сердце бешено колотится в груди, пропуская сильные и болезненные удары, а всё тело охватывает бесконтрольная дрожь, вызванная паникой. Он не привык к таким зрелищам, а от вида крови его начинает выворачивать наизнанку.       К горлу подступает нестерпимая тошнота. Юноша судорожно вдыхает, но от затхлого неприятного запаха, стоящего в комнате для тренировок, становится только хуже.       Тэхён резко отворачивается к стене, низко наклоняется и еле сдерживает бесконтрольные потуги к рвоте.       — Полагаю, эта тренировка прошла весьма занимательно и плодотворно. Именно так, как и желал того Томохиро. На сегодня всё, — сёгун медленно склоняет голову в знак уважения к своим самураям. — И не забудьте прибрать тут и выкинуть этот мусор, — бросает взгляд, переполненный презрением, на мёртвое тело. — Этим должны заняться не слуги, а именно вы, — спокойно добавляет, прячет катану в ножны и плавно двигается в сторону юноши, который вжимается в стену, боясь поднять перепуганные глаза на своего господина. — Мне жаль, что ты стал свидетелем этого безобразия, — равнодушно хмыкает Чонгук. — Я желаю принять ванну, — надевает на себя кимоно, небрежно запахивая его. — Следуй за мной.       Юноша молча плетётся за своим сёгуном, не рискуя издать ни одного звука, а в голове путаются мысли, переплетаясь тугими узлами.       Зачем господин это сделал? Ведь защищая его от нападков самураев, он поставил Тэхёна в ещё более неловкое и уязвимое положение. Теперь все воины будут знать, что их соратник, а для кого-то и близкий друг, был жестоко убит сёгуном именно из-за него. Да, это породит в них страх, осторожность, но вместе с тем и ненависть.       А ненависть слишком сильна. И рано или поздно она всегда вырывается на поверхность, как вода, пробивающая крепкую дамбу.       Как только они оказываются в купальне, Чонгук резко останавливается и поворачивается к своему слуге, вынуждая его замедлить шаг и смиренно замереть, вновь опуская глаза в пол. Строгое, но спокойное выражение лица мужчины всегда напоминает каждому, в том числе и Тэхёну, о том, кто он такой. Чонгук не хочет, чтобы между ними были зазоры, смущение, натянутость. У обоих должно было возникнуть чувство, что всё сейчас не просто так. Что всё именно так, как и должно быть. Оно и возникает, но только у Тэхёна. Юноша вновь теряется, утрачивает все слова и мысли.       Всё становится до смешного очевидным.       Чонгук дотрагивается пальцами до хрупкого подбородка, чуть сжимая холодную кожу, и поднимает на себя бледное лицо, так и источающее растерянность и заметную подавленность.       — Никто не смеет обижать моего маленького мотылька. Даже если это будет сам Будда, я разрублю его на части.       Чонгук смотрит и более всего желает увидеть, как однажды этот мальчишка перестанет быть незнакомцем, как постепенно отпадут чешуйки его робости и скованности. Но вместе с тем ему нравится наблюдать: до чего же увлекательно проверять силу своего влияния на другом человеке. Познавать чужую душу, помогать ей облачаться в изящную форму, чтобы затем жадно пить её капля за каплей, вдобавок пользоваться ещё и молодым телом — в такие мгновения душа самого сёгуна выходит, подобно ко-даме, на свет из тёмного леса.       Он непременно завладеет его дивной душой.       Тэхён судорожно читает по губам, не зная куда себя деть. Желание исчезнуть стало настолько привычным и постоянным теперь, превращая жизнь в Ад.       — Вам не следовало так поступать, великий сёгун-сама…       — А тебе не следует рассуждать о моих поступках и решениях, — строго осаждает его. — Эта прекрасная головка не должна наполняться ненужными и лишними мыслями, — ладонь Чонгука скользит по чёрным и густым волосам Тэхёна, а после он берёт несколько прядей и тянет к своему лицу, вдыхая нежный и еле уловимый сладковато-цветочный аромат. — Помоги мне раздеться.       Юноша прикрывает глаза и судорожно выдыхает. Подобные слова так не похожи на привычную манеру речи сёгуна, но Тэхён не слышит их, не в состоянии на физическом уровне уловить интонацию, с которой говорит его господин, но чувствует это интуитивно, будто что-то проникает ему под кожу, растекаясь внутри кипящей лавой.       Словно что-то дотрагивается до его души, сначала степенно, осторожно и аккуратно, а после начинает безжалостно кромсать её, рвя на крошечные лоскутки.       Тэхён ощущает, как вспыхивает лицо, а щёки покрываются алой краской: весь его внутренний мир становится сублимированным. Чонгук же видит перед собой совсем иное — как на его глазах юноша превращается во что-то утончённо-прекрасное, как цветок нежной центифолии: а как известно, у дикой розы есть шипы. Коснись её, и неминуемо потечёт кровь.       Тэхён не впервые замечает, как яркие искорки в глазах мужчины, стоящего так близко к нему, вновь пляшут, беснуясь и потворствуя ему.       — Это не просьба, мотылёк, — пальцы снова тянут за подбородок, а взгляды сталкиваются. — Почему ты постоянно вынуждаешь меня ждать? — задумчиво щурится Чон.       — Потому что Вы постоянно смущаете меня своими просьб… — замолкает, поправляя себя. — Своими приказами, великий сёгун-сама…       — Ты мой слуга, — в который раз уже жадно обозначает Чон, сверкая чёрными глазами. — Никакой из приказов не должен вызывать у тебя ни вопросов, ни сомнений.       Сомнения полезны. Они не дают совершить слишком много необдуманных поступков, хотя безрассудство в своей сути есть лик безумия. И оно свершается только в двух случаях: или сгоряча, или когда человек, не имея свободы, разгорается сопротивлением, кипящим внутри него.       Тэхён тянется обеими руками к кимоно, дотрагивается до шёлковой струящейся ткани, опускает её вниз, и она медленно сползает с крепких плеч, обнажая крепкий и соблазнительный торс сёгуна. И мгновенно замирает, не желая продолжать.       Какое-то время они стоят неподвижно. Осознание Чонгуком собственной привлекательности никогда ещё не ощущалось так явственно, как сейчас. Он хочет, чтобы Тэхён к нему прикоснулся. Прямо сейчас. В это же мгновение. Дотронулся своими тонкими и изящными пальцами, провёл по обнажённому торсу, скользя нежными подушечками по рельефу мышц. Сам.       И эта иллюзия, созданная сёгуном, эта чарующая картина в его воображении, кажется, уже никогда не угаснет в памяти.       — Это не всё.       — Господин…       — Тэхён.       Юноша вновь рвано выдыхает, а после делает решительный шаг назад, отходя от своего повелителя. Смелый шаг, но весьма безрассудный. Будто именно безнадёжность и отчаяние заставили его пойти на это. Тэхёна пронзает острая, как ножом, боль, и всё его тело содрогается, задевая струны его души: бояться нового — в порядке вещей. Бояться своего господина в минуты близости и не только — защитная реакция.       Глаза слуги темнеют до цвета глубокого аметиста: взор затуманивается под эгидой страха.       — Не заставляйте меня. Пожалуйста.       Холодный зимний ветер проникает сквозь раздвинутые сёдзи, проносится вокруг них, и Тэхён вздрагивает, чувствуя, как мороз окутывает его с ног до головы. И ледяная рука ложится ему на сердце. Ум юноши начинает играть со змеями своего воспалённого разума и раззадоривается, он начинает ими жонглировать, смелыми мазками фантазий расцвечивать мысли, и как следствие и щёки, шею, грудь расцвечивает алые пятна смущения.       — Тебе необходимо согреться, маленький строптивый мотылёк.       Чон резко подходит к нему, без промедлений хватает, беря на руки, и несёт к о-фуро , погружая в горячую воду, от которой исходит пар, а следом залезает сам.       Тэхён несколько секунд смущённо смотрит на него, отодвигаясь как можно дальше, а потом всё же решается произнести вслух:       — Я готов служить Вам, мой господин, но…       — Но?       — Вы проявляете ко мне слишком много внимания… Пожалуйста, остановитесь, — так робко-робко. — Это вызывает лишние сплетни и судачества за Вашей спиной.       — Неужели? — хмыкает сёгун, удобнее устраиваясь в горячей и приятной телу воде. — Кому-то показалось, что у него есть запасной язык, мой мотылёк? Скажи мне имя.       — Прекратите… — на этот раз юноша тянет куда более капризно. — Прекратите называть меня «своим»… Ни к чему это, о-сёгун-сама. Мы с Вами живём разные жизни, которые никогда не смогут стать одним целым. К тому же…       — Продолжай, — требовательно и намного громче. Так, что невозможно не подчиниться.       Тэхён жмётся к деревянной перегородке, обдумывая, стоит ли произносить это вслух, но всё же решается, ощущая внутри себя, что больше не в силах молчать и сдерживать свои чувства.       Речи сёгуна упоительны, но и ужасно разлагающи. От этого не скрыться и не спрятаться.       Чонгук молча наблюдает за ним с тайным удовольствием. И истинная его сущность раскрывается, подобно дикой камелии, что цветёт лишь зимой на морозе. Он несомненно осознаёт, что делает, — и от этого в глазах мужчины горит и першится огонёк удовлетворения.       — Я… Мой господин, меня не интересуют мужчины… — сконфуженно признаётся Тэхён. — И Вы женаты, — будто сразу же спешит оправдаться. — Скоро у Вас родится ещё один ребёнок. Вы должны прекратить…       — Должен? — сёгун оказывается ближе.        Великий сёгун никому и ничего не должен, кроме своей Империи, чью кровь она жадно пьёт на войне. Да, Чонгук повзрослел слишком рано и принялся собирать осколки жизни ещё в юном возрасте. Но даже его душе, израненной многими годами и событиями, присуща чувственность, а его натуре не чужда тяга к весёлости и распущенности.       Тэхён боязливо выдыхает, мысленно молясь всем богам, а Чонгук пристально, подобно своим верным змеям, следит за каждым его вдохом. Его зрачки в одно мгновение вытягиваются, становясь тонкими линиями, глаза приобретают еле заметный желтоватый оттенок, а лицо облачается в маску напряжённого внимания.       Человек становится хищником. Искусным. Опасным. Смертоносным.       — Тебя и не должны интересовать мужчины, — совсем рядом, словно хищный змей, настигающий свою добычу. — Но ты должен, — специально использует именно это слово. — Интересоваться мною.       Юноша ещё заметнее бледнеет, когда чужие мокрые пальцы оказываются на его щеках, а подушечки медленно скользят по коже, оставляя влажные следы.       — Когда я смотрю на тебя, то испытываю зверский аппетит, — шипит Чонгук над его головой. — Это чертовски болезненное чувство. Во мне обостряются все инстинкты, и единственное, чего я действительно желаю в эти секунды — это насытиться тобой, — наклоняется ближе, и кончик носа упирается в пульсирующий от перенапряжения висок. — Как ты думаешь, способна ли змея полюбить мотылька, м?       — Нет… Никогда… Это противоестественно… Змея бы съела его…       Наступает невыносимая пауза, и, кажется, сёгуну становится слышно, как стучит израненное сердце Тэхёна, мечется, как птица в клетке, просясь наружу от неподдельного испуга.       — Я тебя не съем, — полушёпотом у виска, опаляя кожу горячим и сбивчивым дыханием. — Я лишь полакомлюсь тобой. Утоли же мой неистовый голод, мотылёк. Помоги мне понять, почему я так…       Тэхён несдержанно отворачивается, упирается ладонями в мужскую крепкую грудь и отталкивает его от себя, жмурясь от ещё более всепоглощающего его страха.       — Прекратите же! — на выдохе выкрикивает, открывая глаза, из которых так и хлещет смятение. — Перестаньте, великий сёгун! Нет. Нет… — отрицательно вертит головой. — Этому не бывать… Никогда… И чем раньше Вы это примите, тем…       Горячие губы жадно впиваются в губы Тэхёна, и он, не успевая договорить, что-то невнятно мычит, ощущая, как чужой скользкий язык проникает в его рот.       Становится настолько мерзко и неприятно, что юноша, болтыхаясь в горячей воде, вцепляется пальцами в плечи Чона, сдавливает их со всей силы и принимается сопротивляться, чтобы заиметь возможность отстраниться и выбраться из ванной.       Но сёгун крепко прижимает его к себе, удерживая в одном положении, размыкает свои губы чуть больше, а поцелуй становится куда более ненасытным и хищным. Властным. Неотвратимым. Повелительным.       Он перехватывает запястье Тэхёна, сжимая ладонь вокруг него, когда тот впивается в кожу ногтями, царапая её и оставляя пунцовые следы.       — Хм, — наконец-то отстраняется и даёт своему слуге сделать глубокий и такой необходимый вдох. — Или всё же съем, — возбуждённо проговаривает, сверля поедающим взглядом.       Тэхён с рывком отходит от него в противоположную сторону, хватаясь одной рукой за деревянный выступ, и резко отворачивается, вытирая ладонью покрасневшие от поцелуя и влажные губы.       Щёки вспыхивают жаром от стыда и презрения к повелителю, на бледном лице появляется алеющий румянец, а в грудной клетке скапливается давящее чувство, которое так и просится вырваться наружу.       Юноша переводит цепкий взор на сёгуна, впивается в него своим взглядом, глаза чернеют и становятся глубже, но молчит, сдерживая невыносимые потуги зарычать на него.       — Твои губы слаще мёда, — с таким самодовольным выражением на лице отмечает Чонгук, что слуга ещё крепче вцепляется в деревянную перегородку сбоку от себя и сдавливает её от разрушительной его злости, ощущая, как тело перестаёт его слушаться, а каждая мышца напрягается от праведного гнева.       — Позвольте мне уйти, — крупицы самообладания всё ещё теплятся надеждой.       — Не позволяю.       — Тогда я…       — Нет, ты не покинешь купальню сам, — опережает его Чон, будто заведомо зная, что тот пропищит себе под нос. — Но ты, безусловно, можешь попробовать это сделать, — глухо хмыкает. — Хотя вряд ли тебя так просто отпустят.       Тэхён вздрагивает, ощущая, как под водой мимо его щиколотки что-то проплывает, задевая ногу, а после осторожно обвивается вокруг голени, начиная сдавливать.       Он в панике опускает голову вниз, рассматривая мутную воду. Глаза округляется, наполняясь страхом от неожиданности и неизвестности.       — Что это?..       Сёгун опускает веки и еле заметно проводит кончиком языка по своей верхней губе. Чуть откидывается назад, принимаясь круговыми движениями разминать шею. Медленно. Плавно. Смакуя этот момент.       — Ты боишься, — утробно шипит он, а по его телу разливается блаженное удовольствие. — Она чувствует каждый твой импульс, каждую пульсацию внутри тебя. Она слышит тебя. Биение твоего сердца. Твоё сбивчивое и неровное дыхание.       Лицо мужчины в следующее мгновение расслабляется, а зрачки вновь принимают привычную человеческую форму под опущенными веками. С висков сходит серебристая чешуя, которая в полумраке купальни так и не была замечена юношей.       Тэхён пятится назад, как только из-под воды на поверхность сначала вылезают белоснежные кольца, а после и голова змеи, которая широко раскрывает пасть, обнажая острые, как бритвы, зубы. Чонгук слышит тихий шёпот своей маленькой красавицы, и губы его растягиваются в лукавой усмешке.       Змея приближается к Тэхёну, окольцовывает бедро, болезненно сжимая его под водой, и медленно ползёт по груди, приближаясь к шее.       — Почувствуй и ты её, — продолжает Чон, открывает глаза и впивается ими в растерянного и оцепеневшего Тэхёна, с интересом наблюдая за происходящим. — Ощути эту природную мощь. Эту силу. Пропусти эти ощущения через себя.       Слуга боится даже шелохнуться, с ужасом смотря на то, как пресмыкающееся обвивает его, скользит холодным телом по коже и проползает вдоль шеи, провоцируя шквал мурашек.       Сердце неистово стучит в грудной клетке, а каждый его удар отдаёт невыносимой болью. Такой, что становится сложно дышать, воздуха не хватает.       Тэхён размыкает влажные губы, пытаясь сделать жадный вдох. Неистовая паника, как и змея, поглощает его. Пространство искажается, пульс замедляется, и всё по круг погружается в чёрный непроглядный туман.       Чонгук задумывается, опуская свои тяжёлые и усталые веки. И наступает явственное осознание, какое-то окончательное и бесповоротное для него, что мало кто интересует или интересовал его так, как этот молодой мальчишка. И это не вызывает ни малейшей досады. Не пугает. Не кажется чем-то неправильным. Напротив, это лишь возбуждает и распаляет. Этот очевидный контраст. Эти разные жизни. Полярные роли.       Он — человек сложной души, воплощение жестокости. Кровожадный монстр. А Тэхён — будто творение искусства.       Они уже принадлежат друг другу.       Повернув голову в сторону и кинув взгляд на раздвинутые сёдзи, мутный взор устремляется на дочерей, которые гуляют по зимнему саду в сопровождении нянечек, радостно смеются и бегают по снегу, вкушая дары созданного их отцом мира, не зная, что такое война, боль, кровь и слёзы.       Из купальни клубнями валит наружу пар, растворяясь в морозном воздухе.       Тэхён, замерев, как безжизненное каменное изваяние, по-прежнему оплетённый белой змеёй, смотрит лишь на строгий профиль своего господина, даже не догадываясь, что она смертельно ядовита, но, будучи преданной единственному человеку, нежна и спокойна к нему.       Оторвавшись от тела Тэхёна, змея отстраняется, плавно покачиваясь на весу: её красные, как капли крови, глаза смотрят пристально и гипнотически, вызывая всё больший страх и всё более терпкое непонимание происходящего…       Складывается ощущение, будто она улыбается ему, а юноша вот-вот сойдёт с ума.       Окончательно спятит.       — С тобой гораздо приятнее, когда ты спишь, — откровенность и отсутствие всякого стыда в словах сёгуна только усугубляют положение, но честность — признак высокой морали. Или хотя бы намёк на неё.       — Что?..       Как и ожидалось, вопрос остаётся без ответа. Да и к чему?       Ни для кого не секрет, что Чонгук коротает бессонные ночи, блуждая по своему поместью. Но…       Юношу вновь охватывают буйное смущение и призрение от осознания, что во сне, в те моменты, когда он так уязвим и беззащитен, сёгун посещает его комнату, бесшумно наблюдает за ним, разглядывает и изучает.       И от этого становится жутко.       Змея опять шипит что-то на своём языке, но Тэхён не понимает её.       В отличие от Чонгука.       — У тебя есть вопросы, мой мотылёк. Я явственно слышу рой твоих мыслей. Ну же, — вдыхая зимнюю прохладу этого дня, обращается к нему мужчина. — Смелее.       Но крупицы смелости куда-то улетучиваются.       — Вы не боитесь, что за нами могут следить? Ваша честь…       — Беспокоишься обо мне? Какая прелесть. Но я повторю ещё один раз. Специально для тебя. Мертвецы не умеют говорить. Смекаешь, мотылёк? Кивни, если понял.       И так по замкнутому кругу вновь.       Наступает чёрная меланхолия: Тэхён из-под длинных, влажных ресниц смотрит на мирно стоящего, но ушедшего так глубокого в свои мысли Чонгука, что, кажется, лишь вести о прибытии императора или о начале новой войны способны его пробудить.       А сам Тэхён впадает в ту стадию размышлений, когда он уже не замечает мужчину перед собою: весь его строгий, концептуально сложный облик сливается с пространством купальни, в которой они застыли вне времени вместе. Тэхён улавливает лишь биение собственного сердца, когда внезапно приходит к той мысли, что у него начинается паническая атака, которых так давно уже не случалось.       Мир снова распадается на фрагменты, и белая змея поднимается над Империей Чон.