IV.

* * *

      Масаши поднимает строгий, взыскательный взгляд на Тэхёна, внимательно рассматривая его с головы до ног, а юноша, молчаливо потупив глаза в пол, склоняет голову как можно ниже.       Слишком волнительно.       Страшит это внезапное желание Масаши-самы уединиться в комнате для какой-то, как он сам выразился, важной беседы.       Пугает то, что его опять могут наказать. В очередной раз. Выстегать розгой или того хуже.       Вот только за что?.. Он ведь не сделал ничего плохого. Или всё же сделал?..       — Разденься, — громко произносит главный слуга на всё помещение, чтобы тот непременно его услышал, и принимается задумчиво поглаживать пальцами свой заострённый подбородок.       По спине пробегает холодок, а тело напрягается от ещё больше вспыхивающего волнения, и Тэхён, ощущая, как его пальцы начинают дрожать, берётся ими за ткань кимоно и сминает её, поднимая огромные тёмные глаза.        — Зачем, Масаши-сама?.. — полушёпотом спрашивает, делая осторожный шаг назад, а перед глазами, как в самом страшном ночном кошмаре, уже вырисовываются жестокие и сильные удары прутом, как тогда, после чайной церемонии, когда главный слуга был хладнокровен и беспощаден к нему.       Мужчина недовольно фыркает, в который раз уже давая понять, что не терпит лишних вопросов и каких-либо споров.       — Ты самый бестолковый и капризный из всех слуг, коих я встречал! — глухо шипит он. — Не трать моё время зря и делай то, что тебе говорят!       Тэхён бегло оглядывается по сторонам, хотя в комнате они лишь вдвоём, и принимается вяло развязывать оби.       — Живее.       Юноша пытается ускориться, неохотно распахивает кимоно, снимает его с себя, аккуратно складывая в руках, и замирает на месте, не понимая, что главному слуге нужно от него. Не похоже, что тот всё же решил наказать его за какую-либо провинность.       — Полностью, — приподнимает брови Масаши, глядя на него.       Тэхён молча отводит смущённый взор, откладывая кимоно, и снимает с себя хакама, оставаясь абсолютно обнажённым перед Масаши. Тянется непослушными руками вниз, стараясь прикрыть член, и прикусывает нижнюю губу от отвратительного и поедающего его чувства стыда.       — Ты девственник? — мужчина решительно подходит к нему, сначала смотрит в бледное лицо, покрытое румянцем, а после медленно обходит его по кругу, не стесняясь разглядывать нагое юное тело перед собой.       — Да, — тихо признаётся Тэхён, ещё больше смущаясь от этого внезапного вопроса.       — Это хорошо, — на этот раз довольно хмыкает главный слуга, кладёт тёплую ладонь на плечо, с силой надавливая, чтобы юноша принял ровную и красивую осанку. — Ты слишком худой, — акцентирует внимание на очевидном. — Некоторые из слуг донесли мне, что в последнее время ты стал есть ещё меньше. Почему? — заглядывает в глаза с прищуром.       — Не хочется… — выдыхает юноша, бубня себе под нос.       — Хочется ему, не хочется… Как ребёнок, честное слово! — цедит Масаши сквозь зубы. — И с чем же это связано, м?       Тэхён внимательно читает по его губам и замолкает, потому что отвечать совершенно не хочется. Да и что он может сказать в своё оправдание? То, что кусок в горло не лезет? Зачем? Понимания он всё равно не сыщет в этом человеке. Какого-либо сочувствия — тем более.       Порой лучше просто молчать.       — Говори! — громче и настырнее.       — Нет аппетита… — вздрагивает юноша, когда ему удаётся отдалённо и расплывчато расслышать приказ главного слуги.       Масаши прикрывает глаза с таким безнадёжным выражением на лице, опускает голову вниз на несколько секунд и шумно выдыхает, осознавая в глубине души, что с этим мальчишкой будет чересчур сложно справляться, но главной его задачей было, есть и остаётся услужить великому сёгуну и сделать всё возможное, чтобы господин был полностью доволен.       — Забудь, — устало тянет он. — С этой секунды чтобы больше я не слышал подобного. Ни от тебя, ни от других слуг. Я распоряжусь, чтобы твои порции были больше.       — Масаши-сама, это совершенно ни к чему… Я…       — И снова эти споры! — выкрикивает главный слуга. — Тебя жизнь ничему не учит! Если великий сёгун-сама так сказал, значит, так нужно! — бездумно выпаливает истинную причину этого разговора. — Кожа да кости! Смотреть на тебя жалко! — и вновь бросает пристальный взор на обнажённое тело. — Повернись-ка спиной ко мне.       Великий сёгун-сама так сказал…       Картина происходящего начинает приобретать всё более чёткие и различимые линии для Тэхёна, и он, не удержавшись, раздражительно закатывает глаза, а эмоции внутри него снова закипают, только на этот раз страх и смущение отходят на задний план, а вместо них появляются недовольство и даже злоба.       — В таком случае передайте великому сёгуну-саме, что я не нуждаюсь ни в каких двойных или тройных порциях, — тянется к своему кимоно, игнорируя приказ главного слуги. — Тут полно тех, кто действительно не доедают. Пусть лучше обратит своё внимание на них. Я не нуждаюсь в этих…       — Значит так!       Масаши с рывком подходит вплотную к юноше, резко замахивается на него, но в самый последний момент останавливает сам себя, с трудом перебарывает, сжимая пальцы в кулак прямо перед его лицом.       — Чтоб я больше никогда и ни при каких обстоятельствах не слышал ничего подобного, — рычит ему прямо в губы, сверкая озлобленными чёрными глазами. — Ты… — с презрением фырчит. — Да что ты из себя возомнил вообще?! — хмурит брови с маской полного отвращения на лице. — Тебе, — грубо тычет пальцем Тэхёну в висок. — Именно тебе досталась такая честь, а ты смеешь нос воротить?! Тебя бы высечь за такое поведение надо бы, а не…       — Так высеки! — Тэхёна окончательно захлёстывают обида, боль, чувство унижения и страх. Страх, по-прежнему провоцируемый этим вниманием со стороны Чонгука, от которого тошно, неприятно и тревожно. Выделяя его на фоне всех остальных, господин не упрощает жизнь, а лишь усложняет, порождая в тех, кто окружает юношу, всё больше зависти и ненависти. И их можно понять. Ведь большинство, как и утверждает Масаши, действительно сочли бы это за честь и самую сладостную удачу в их жизни.       Но только не Тэхён.       — Несносный мелкий мальчишка! — главный слуга не отходит от него ни на шаг, по-прежнему стоит, нависая над ним, и продолжает рычать грозным зверем. — Тупица! Идиот! Не ведаешь, что творишь и говоришь! Какой ёкай в тебя вселился?! — намного тише, замечая, как в коридоре мимо сёдзи пробегают слуги. — Ты совсем спятил. Это всё от безнаказанности и от того, что теперь ты решил, что можешь пользоваться благосклонностью великого сёгуна. Но ничего! — грозит пальцем. — Я непременно донесу ему обо всех твоих выходках! И тогда…       Вот оно. То самое, чего так боится Тэхён. Первое и такое хлёсткое обвинение в том, что он пользуется каким-то особым положением, которого он никогда не искал и не желал. Даже в самых смелых и корыстных мечтах. Положением, из-за которого за его спиной распускают грязные слуги, смеются, не стесняясь, и шушукаются, называя шлюхой и подстилкой. И это лишь малая часть того, о чём успел ему рассказать Мамору.       Неужели Масаши на самом деле полагает, что это столь великая честь для восемнадцатилетнего юноши?       — Можем пойти к нему прямо сейчас! — всё также дерзко, стойко и храбро отзывается Тэхён, теперь уже прикрываясь кимоно от этих суровых и проживающих взглядов главного слуги.       Мужчина ощущает, что вот-вот взорвётся от ярости. Кажется, что ещё секунда, и он схватит палку и начнёт колотить этого наглого и напыщенного юнца, чтобы выбить из него всю дурь. С азартом. С остервенелым наслаждением. С удовлетворённой улыбкой на лице, верша праведное и заслуженное наказание за такое отвратительное и бездумное поведение.       — Одевайся и иди вон! — сдерживая себя из последних сил, командует Масаши, кивая головой на выход из комнаты. — Но учти, что разговор ещё не окончен! Мы обязательно вернёмся к нему, — будто успокаивает сам себя. — Когда ты придёшь в себя. Сейчас ты явно безумен и не осознаёшь, что творишь! Советую тебе подумать над своим поведением и извиниться передо мной, пока я добрый, — лукавит главный слуга, списывая такое милосердие на собственное решение, а вовсе не на страх перед их сёгуном. — Пошёл прочь!

* * *

      Почти до самого вечера Тэхён осознанно старался не попадаться на глаза Масаши, чтобы лишний раз не сталкиваться с ним в поместье Чон. Любые поручения хотелось демонстративно саботировать, кривя носом, но юноша понимал, что поступи он так, и этих встреч тогда и поучительных разговоров точно не избежать. Приходилось работать, скрипя зубами, лишь с одной целью — скорее отделаться от неё и наконец-таки остаться наедине с самим собой, уединившись в своей комнате, чтобы не ловить эти хитрые, недовольные, глумливые, а порой и откровенно презрительные взгляды остальных слуг, которые при виде Тэхёна не стеснялись тут же начинать шептаться. То ли надеясь на то, что раз он глухой, то ничего не поймёт. То ли даже не стараясь скрывать этого. И это чертовски раздражает. Раз за разом Тэхён чувствует себя идиотом, про которого распускают грязные и омерзительные сплетни, которые не имеют ничего общего с реальной картиной.       Это сильно ранит и уязвляет, вызывая всё больше злости и внутренней ярости, которая с каждой минутой лишь нарастает, становясь почти неконтролируемой. А рано или поздно подобная сила всегда вылезает наружу, если слишком долго не давать ей ни малейшего выхода.       Тэхён устало плюхается на футон в своей комнате и заваливается на спину, прикрывая глаза. Наконец-то он один. Наконец-то можно хоть немного, но расслабиться и не думать ни о чём, но в голове по кругу неустанно вертятся слова и вопросы Масаши.       И к чему тот вообще интересуется тем, девственник ли Тэхён? Какое ему до этого дело? Это ведь не имеет ни малейшего отношения ни к обязанностям Тэхёна, ни к его работе. Он слуга в поместье сёгуна, а не гейша, чтобы спрашивать о таком.       Юноша раздражённо фыркает, намереваясь вот-вот подняться, открывает глаза и вздрагивает от полной неожиданности, когда видит в своей комнате главного слугу, который молча возвышается над ним, глядя сверху вниз и держа в руках чистую одежду.       — Тебе нужно привести себя в порядок, — не обращая никакого внимания на очевидное замешательство и возмущение во взгляде Тэхёна, начинает спокойно объяснять Масаши. — Ещё раз прими ванную. Я уже всё подготовил. Обязательно воспользуйся этим, — вертит в пальцах маленький бутылёк с ароматным маслом, протягивая его своему подопечному. — Причешись и одень это, — кладёт чёрное кимоно на край футона. — Сёгун желает видеть тебя сегодня. Поэтому не задерживайся и постарайся управиться за полчаса. Если потребуется помощь, то позови меня.       Тэхён моментально садится, хлопает огромными поблёскивающими в полумраке глазами, смотрит сначала на стеклянный бутылёк в своей руке, а после переводит взор, переполненный смятением, на ровную стопку с одеждой сбоку от него.       — Желает видеть? — на сдавленном выдохе переспрашивает. — Но зачем?       — Потому что великий сёгун-сама так хочет, — с на удивление бесстрастным и умиротворённым лицом отвечает ему Масаши. — Чем быстрее ты перестанешь анализировать его решения и приказы, тем будет… проще для тебя же, Тэхён. Не тяни время и приступай.       Проще для тебя же?       — Но уже слишком поздно. Я хотел лечь спать и…       — Тэхён, — юноша ёжится, видя, как тонкие розовые губы медленно шевелятся, выговаривав его имя. — Избавь меня от этих ненужных и бессмысленных пререканий. Сейчас ты должен сделать именно то, о чём я тебе говорю. Пожалуйста, — даже не слыша, он улавливает, каких трудов главному слуге стоит оставаться настолько сдержанным и даже вежливым. — Не заставляй великого сёгуна ждать тебя. Ты ведь не хочешь создавать дополнительные проблемы ни себе, ни мне, верно? — складывает руки на груди. — Ванная, масло, волосы и кимоно, — ещё раз перечисляет. — Полчаса. Ни минутой больше, — ещё раз указывает на это и выходит из комнаты, оставляя Тэхёна наедине со своими мыслями, которые вот-вот окончательно разорвут его голову.       Тэхён откладывает бутылёк в сторону и дотрагивается кончиками длинных пальцев до шёлковой струящейся ткани, ощущая, насколько она мягкая, нежная и приятная, словно это вовсе не кимоно, а гладкая поверхность горного озера. Это одежда не для слуг, нет. И даже не для чиновников. Она создана для принцев и принцесс, для самой высокопоставленной знати. Для императора. Но точно не для него.       Осторожно разворачивает, любуясь красивыми узорами в виде белоснежных камелий на иссиня-чёрном фоне, и боится даже прикасаться, чтобы не испачкать и ни в коем случае не повредить, замечая ровный прямоугольный кусочек пергамента, который лежит среди шёлковых складок. Аккуратно берёт его и внимательно читает с замиранием сердца.       «Мне внезапно захотелось сделать тебя чуть более счастливым. Порхай с удовольствием, мой маленький тёмный мотылёк».       И тут же быстрым движением откладывает записку в сторону, пряча её иероглифами вниз, и рвано выдыхает, чувствуя, как по всему телу проносится ощутимая и зыбкая дрожь.       Нет. Это зашло слишком далеко. Чересчур. Подобные подарки не сулят ничего хорошего. Ни к чему они. Не нужны они.       Ни Тэхёну. Ни Чонгуку.       Масаши возвращается в комнату спустя около двадцати минут и замирает в дверях, приоткрывая рот от неожиданности. Сначала он бросает взгляд на всё так же ровно и аккуратно сложенную стопку с одеждой, а после переводит глаза на слугу, который по-прежнему сидит на футоне.       — Тэхён! — он протискивается в помещение, плотно сдвигая сёдзи, и на этот раз его лицо уже не кажется таким спокойным и уверенным. — Какого ёкая ты до сих пор не привёл себя в порядок?!       — Я не пойду.       Главный слуга приподнимает чёрные брови, изображая изумление, но эти эмоции моментально перерастают во что-то куда более разрушительное и опасное.       — Живо поднялся и начал переодеваться! — шипит Масаши, надвигаясь на него. — Хватит уже выкрутасничать!       — Это не входит в мои обязанности! — наотрез отказывается Тэхён, отодвигаясь дальше от края матраса. — К чему всё это? Зачем?! Неужели вы не понимаете, что добром это не кончится?! — достаёт кусочек пергамента и протягивает его мужчине, смотря на него с надеждой. — О, вы считаете меня тупым, да? Думаете, я ничего не понимаю? Считаете, что раз я глухой, то ничего не смыслю и не осознаю, что к чему? — взгляд начинают переполнять искры кричащей обиды. — Я не стану спать с ним! — без всякого смущения. — Мне не нравятся мужчины! Я не пойду!       Главный слуга быстро пробегается по тексту, волнительно прикусывая свою нижнюю губу, и обречённо прикрывает усталые веки.       И… в глубине души он понимает мальчишку, понимает его протест и его эмоции, вот только сделать с этим ничего не может.       Приказ есть приказ. А любой приказ сёгуна не терпит никаких «но».       — Чего ты добиваешься? — Масаши отдаёт записку обратно, не рискуя забрать её. — Хочешь, чтобы тебя приволокли в спальню сёгуна силой? Хочешь, чтобы он послал за тобой самураев? Ками-сама, — рваным движением зачёсывает копну своих чёрных густых волос назад. — Зачем ты всё усложняешь?       — Усложняю?! Вы хотите подложить меня под женатого мужчину. К тому же такого старого! — возмущённо вскакивает на ноги. — Думаете, я не понял, к чему все эти вопросы про девственность? Я не пойду, Масаши-сама! Вы не заставите меня!.. — смотрит в упор на него, а сердце бьётся с такой скоростью, что становится сложно дышать.       — Но ты же понимаешь, что тогда он придёт сам.       У Тэхёна переворачивается мир. Эта фраза, которую он только что прочитал по тонким сухим губам, ранит настолько сильно и глубоко, что хочется зарыдать от безысходности.       Разве можно вот так вот запросто рубить надежду?       Разве позволительно вот так вот безжалостно отрывать крылья?       — Я хочу написать отцу… — кое-как выдавливает из себя юноша, хватаясь за эту мысль, как утопающий за самый последний и единственный спасательный круг. — Я хочу покинуть это место и никогда сюда не возвращаться… Позвольте мне написать отцу, и я…       — Только с позволения великого сёгуна-самы, — разводит руками Масаши. — Думаю, что за этим ужином у тебя будет такая возможность, чтобы обсудить это с ним. Если ты, конечно, не наделаешь глупостей и добровольно явишься на него.       Тэхён замирает.       — На ужине?..       — Именно, — уверенно кивает головой главный слуга. — Не знаю, что ты там навыдумывал в своей голове.       — Но это не просто ужин! — пытается докричаться и достучаться до Масаши юноша, подходя чуть ближе к нему, чтобы заглянуть прямо в глаза. — Пожалуйста… Вы не можете меня заставлять… Как вы не понимаете? Ему плевать на ужин! Ему всё равно! Он хочет воспользоваться мной и…       — Хватит уже! — мужчина грубо хватает его за предплечье и с рывком притягивает к себе. — Я устал от твоих капризов! Устал слушать это! Надоело! — сильнее сдавливает, болезненно давя на нежную кожу. — Либо ты прямо сейчас начнёшь одеваться сам, либо это сделаю я! За месяц пребывания тут ты уже должен был уяснить, что приказы великого сёгуна не обсуждаются! Какими бы они не были! И мне глубоко всё равно, — не даёт ему сказать, видя, как дрожащие губы приоткрываются и начинают шевелиться. — Хочешь ты чего-то или нет. Надо — значит, надо! И на этом точка! Мне велено было привести тебя в порядок к ужину. Поэтому будь добр тоже выполнять то, чего от тебя требуют.       — Нет… — юноша пытается вырвать руку из крепкой хватки, пятясь назад. — И не подумаю! — глухо рычит, отстраняясь назад, на что Масаши свободной рукой хватается за пояс его кимоно и несдержанно тянет за него, а после принимается стаскивать с него одежду.       — Прекратите! — улизнуть не получается, и Тэхён старательно извивается, но это лишь ещё больше злит главного слугу, а его движения становятся всё более несдержанными и резкими. — Почему вы это делаете?       Первая кристально-прозрачная слезинка скатывается по горящей от унижения и оскорбления щеке.       — Мне надоело возиться с тобой, — шрамы на обнажённой спине всё ещё отдают болью от грубых касаний. — Верно говорят про тебя! — надменно фыркает Масаши, хватая с футона подарок от Чонгука. — Ты как девчонка! В тебе нет ничего от мужчины! Может, поэтому великий сёгун и выбрал тебя, потому что…       Мужчина замирает и закрывает глаза, ощущая, как по его лицу скатывается чужая густая слюна, сползает со лба, падая на нос и губы, и тягуче расползается на перекошенной физиономии.       Тэхён тоже замирает, смотрит в покрасневшее лицо перед собой и не решается даже выдохнуть, только сейчас осознавая, что позволил себе плюнуть в человека, плюнуть в главного слугу великого сёгуна.       Позволил себе такую вопиющую и отвратительную низость.       От обиды. От собственной беспомощности. От безысходности, конечно. Поддавшись эмоциям, панике, страху и внутреннему протесту.       — Масаши-сама, извините меня, я…       Не успевает договорить, а в комнате проносится звучная, увесистая и крепкая пощёчина, после которой щека Тэхёна загорается ярким алым пятном на бледной коже, и он хватается холодной ладонью за место удара, молча отворачиваясь, и сдерживает слёзы, которые вот-вот готовы хлынуть из его глаз.       — Мне очень жаль… — тихо-тихо скулит он себе под нос, понимая, что как бы ему не было противно и унизительно, но этот поступок не допустим, а эмоции необходимо контролировать. И вовсе не потому, что он всего лишь слуга и ниже по статусу или рангу. Нет.       А потому что он человек. Как и сам Масаши. А люди должны решать любые конфликты и недопонимания словесно, не доходя до поступков, унижающих честь и достоинство друг друга.       Так объясняла ему мать. Так она его воспитывала. И это осталось в памяти навсегда.       Тесная комнатушка погружается в звенящую тишину. Для Тэхёна — в привычную. Для Масаши — в глубокую и совершенно несвойственную.       Он, ни капли не брезгуя, вытирает широким рукавом своего кимоно чужую слюну с лица, которое теперь кажется абсолютно безжизненным и каменным, и продолжает молча выполнять приказ, данный ему сёгуном, наряжая мальчишку, словно фарфоровую куклу.       Главный слуга никак не реагирует на слёзы, скатывающиеся по щекам Тэхёна, и на тихие сдавленные всхлипы, долетающие до него. Он уверенно затягивает оби вокруг тонкой и хрупкой талии, поправляет шёлковую чёрную ткань, разглаживая её ладонями, и переходит к длинным взъерошенным угольным волосам, изящными волнами спускающимся к пояснице.       — С завтрашнего дня, — наконец-то мужчина нарушает собственную тишину. — В твоём распорядке дня появятся дополнительные два часа для изучения этикета, — холодно поясняет он. — И если ты продолжишь позволять себе такие выходки и на этих занятиях, я высеку тебя, Тэхён, не взирая ни на что, — хватает густую прядь и тянет за неё, не обращая внимание на то, с каким болезненным видом на лице кривится юноша. — Мне всё же хочется верить в то, что в тебе есть хоть крупицы разума. На этих занятиях помимо чайных церемоний ты будешь изучать, как правильно сидеть, кланяться, говорить, смотреть, дышать. Ты будешь обучаться тому, как следует и как не следует вести себя в высшем обществе. О, должно быть, твой отец, будучи высокопоставленным чиновником, объяснял тебе это, но лишняя теория, как и практика, в твоём случае явно не помешают, — убирает часть волос в тугой пучок, вставляя в него серебряную заколку. — Так-то лучше, — оценивающим взглядом пробегает по зарёванному юноше, а после впивается в него строгим взглядом. — Посмеешь что-то подобное вытворить с великим сёгуном, и будешь убит. Надеюсь, ты это осознаёшь. А впрочем… — безнадёжно выдыхает. — Ёкай с тобой, — и машет рукой. — Не станет тебя — избавлюсь от сплошной огромной проблемы, потому что, к большому сожалению, ты абсолютно безнадёжен и не пригоден ни для чего.       Масаши отходит от юноши, раздвигает сёдзи и кивает головой вглубь тёмного коридора.       — Живее. Не заставляй меня тащить тебя силой. Не позорься так перед великим сёгуном-самой.

* * *

      Интересно, что люди испытывают перед казней? Страх? Ненависть? Желание ухватиться за жизнь и не расставаться с ней? Сожалеют ли они о совершённых ошибках? А о сказанных словах? Больно ли им из-за того, что в чём-то они поспешили, а где-то наоборот не успели? Жалеют ли они сами себя? Хотят ли повернуть время вспять, чтобы хоть что-то попробовать изменить? Или они просто смиренно принимают свою судьбу, соглашаясь на смерть?       Тэхён опускает глаза в пол, останавливаясь возле дверей в спальню Чонгука, и робко оборачивается назад, глядя на Масаши, сопровождающего его.       — Вытри слёзы со своего лица, — шёпотом указывает он. — Это неприлично.       А у Тэхёна в голове это не укладывается. Неприлично что?.. Плакать от обиды и несправедливости? Не соглашаться с чужим единолично принятым решением?       Неприлично отказываться от общения и знаков внимания от женатого мужчины?       Что же тогда в его понимании является приличием?       Главный слуга уверенным движением раздвигает сёдзи и сразу же низко кланяется, учтиво произнося:       — О-сёгун-сама, я привёл Тэхёна. Что-то ещё Вам потребуется?       Чонгук размыкает глаза, сидя на татами перед небольшим деревянным столиком, а уголки его губ приподнимаются в удовлетворённой ухмылке.       — Нет, ты свободен, — холодно и сдержанно.       Главный слуга подталкивает юношу вперёд, вынуждая его зайти в комнату, окутанную полумраком, и незаметно дёргает за кимоно сзади, давая понять, чтобы тот не стоял столбом, а немедленно поклонился, следуя хотя бы элементарным азам этикета, и удаляется только после того, когда убеждается в том, что Тэхён опускает голову и низко кланяется, подчиняясь наставлению.       Сёгун чуть наклоняется вперёд и с лёгким прищуром принимается разглядывать юношу перед собой.       — Подойди ближе.       Тэхён совершает несколько осторожных и крошечных шагов к своему господину, вновь замирая на месте.       — Чёрный тебе к лицу.       Иссиня-угольная шёлковая тонкая ткань кимоно переливается красивыми бликами в свете ночных фонарей и ярких огней, а огромные узоры белоснежной камелии, искусно прорисованные, будто художником на чёрном полотне, кажутся призрачными и полупрозрачными в лунном свечении, проступающем в спальню сквозь приоткрытые двери вместе с ночным холодным воздухом.       — Нравится? — тихо хмыкает Чон, подмечая для себя, насколько это качественно и эстетично выполненная одежда, которая подчёркивает красоту, грацию и хрупкость молодого человека.       Тэхён поджимает губы в молчании, не решаясь произнести истинную правду в ответ.       — Хм. Молчишь? — чуть строже, по-прежнему сверля заинтересованным, но теперь уже более хлёстким взглядом.       — Кимоно очень красивое, мой господин.       — Почему же тогда твои слова звучат так неуверенно, словно непременно должно последовать какое-то «но» в конце? Договаривай, ну же. Не бойся.       В этом и скрывается основная и самая главная проблема.       Между ними слишком много «но». Самых разнообразных. Захватывающих абсолютно все аспекты жизни.       Чонгук и Тэхён — сплошное «но» друг для друга.       — Кимоно очень красивое, — повторяет Тэхён. — Это императорский подарок, мой господин.       — Но я не император, — не говорит, а рассекает воздух, как безжалостным стальным клинком.       — Простите. Я имел ввиду, что… — растерянно запинается. — Я не достоин его носить. Слуги не носят такую одежду, великий сёгун-сама, поэтому…       — Продолжай, — так и буравит поедающим взором чёрных бездонных глаз.       — Позвольте и мне не надевать его впредь, чтобы не вызвать никаких суждений и лишних разговоров за Вашей спиной.       — Опять мой маленький мотылёк переживает о таких глупостях? — Чон указывает рукой возле себя, приказывая сесть рядом с ним, а вовсе не напротив.       Юноша неохотно подчиняется и осторожно присаживается сбоку от мужчины, вновь опуская глаза в пол.       — Но честь — это не глупости, великий сёгун-сама. Тем более Ваша.       — Ты же помнишь, что тебе стоит лишь назвать мне имена, и эти люди лишатся своих языков, — Чонгук тянется к его волосам, пряди которых густо спадают на лицо, аккуратно дотрагивается, убирая их назад, и как только юноша чуть отстраняется от него, явно противясь прикосновениям, замечает красное пятно на бледной коже щеки. — Откуда это у тебя?       Юноша вздрагивает и вновь замолкает, теряясь и не понимая, что ему ответить.       — Если не скажешь сам, то прикажу, чтобы прямо сейчас мои самураи приволокли сюда Масаши для выяснения обстоятельств.       — Не нужно, мой господин…       — Тогда отвечай на мой вопрос, — кончики пальцев скользят по синяку на лице, и Тэхён вновь отстраняется, отворачиваюсь и пытаясь избежать каких-либо прикосновений к себе.       — Я… — тихо выдыхает себе под нос и робко поднимает глаза на сёгуна, принимаясь сбивчиво и торопливо пояснять. — Я разбирался в оружейной и случайно ударился о полку, когда резко повернул голову в сторону.       — Вот оно что, — мужчина коротко хмыкает. — И что же послужило тому, что тебе пришлось так резко обернуться, мотылёк?       — Мне показалось, что кто-то зашёл, и я испугался, поэтому…       Чужие грубые пальцы внезапно оказываются на хрупком подбородке и с силой сжимают его. Чонгук беспрепятственно поворачивает лицо юноши на себя и чуть наклоняет его голову назад, рассматривая в приглушённом свете красное пятно, которое теперь кажется ещё более алым на молочном оттенке бархатной кожи.       — Терпеть не могу, когда так неумело лгут. Думаешь, я не смогу отличить удар от ушиба?       По спине Тэхёна пробегает холодок, а вдоль позвоночника проносятся огромные хаотичные мурашки. Он напряжённо сглатывает и замирает в неестественной позе.       — Будь по-твоему. Привести мне Масаши, — громкое эхо проносится по спальне, долетая до ушей Тэхёна. — Сейчас же.       — Не нужно! Прошу Вас… — мгновенно отзывается юноша и машинально дотрагивается до запястья сёгуна, тут же убирая свою руку, как от обжигающего его пламени. — Простите меня, пожалуйста. Не нужно… Я расскажу, мой господин…       — Говори, — не отпуская подбородка.       Тэхён шумно выдыхает и, собрав по крупицам остатки смелости, тихо произносит:       — Я не хотел выполнять приказ…       — Чей же?       — Ваш, мой господин…       Сёгун заметно хмурится, сдвигая брови, но молчит, всем своим видом показывая, что жаждет продолжения этой истории.       — Я совершил плохой поступок… — признаётся Тэхён. — Очень некрасивый и низкий… И в глубине души мне очень стыдно за него, мой господин… Но… — внезапно чуть громче. — Мне не хочется искать ему оправдания, но я нахожу, потому что я пытался защитить свою честь… И Вашу тоже…       — И снова камнем преткновения стал вопрос чести, — Чонгук с интересом наблюдает, как юное бледное лицо то застывает, то вновь оживает в его руке. Он плавно переводит взгляд с щеки на пухлые губы, наблюдая за тем, как они шевелятся, и большой палец вздрагивает и чуть приподнимается, желая дотронуться до них, провести, смять, чтобы почувствовать их влагу и тепло. — Но никакой конкретики. Должно быть, ты снова пытаешься меня обмануть, м?       — Вовсе нет… Я не хотел приходить к Вам, великий сёгун, — Чонгук чувствует, как подбородок юноши напрягается от очевидного волнения.       Чон замирает, продолжая с интересом разглядывать юношу перед собой.       — Но пришёл, — глухо хмыкает он.       — Масаши-сама очень ответственно подходит к любым Вашим поручениям.       — Как и все в Империи. Кроме тебя одного, маленький мотылёк.       Юноша заметно краснеет от смущения и отодвигается чуть дальше, как только сёгун отпускает его подбородок, размыкая вокруг него пальцы.       — Есть приказы, которые невозможно выполнить. Они неосуществимы, мой господин.       — Интересно. Например? — Чон медленно тянется к тарелке, стоящей на маленьком деревянном столике, и берёт из неё дольку персика, возвращая взор угольных глаз на Тэхёна.       — Многие наивно полагают, что если я глухой, то ничего не понимаю, но это не так… Я пытаюсь достучаться до Вас, но Вы… Вы не хотите меня услышать! — получается с заметным раздражением в голосе, и юноша отстраняется назад, когда пальцы сёгуна, держащие кусочек сочного персика, оказываются прямо у его рта. — Прекратите всё это, пожалуйста! Ни к чему всё это. Ни Вам, ни мне.       — Угощайся же, — сёгун настойчиво протягивает фрукт и скептически приподнимает бровь в тот момент, когда Тэхён бесцеремонно берёт его за запястье, останавливая, и отстраняется ещё дальше, с явным недовольством фыркая.       — Вам не удалось самому добиться от меня взаимности, поэтому Вы подговорили Масаши, да?! — не сдерживая больше себя, громко произносит, впиваясь в своего господина мутным взглядом, переполненным смятением. — Прекратите это!.. — настойчивее и даже грубее. — Я не стану есть из Ваших рук! Оставьте меня в…       Тэхён зажмуривается от неожиданности и испуга. Сильная и большая ладонь Чонгука внезапно ложится на его затылок, и он с рывком придвигает голову юноши ближе к себе, насильно засовывая кусочек персика в рот, и фрукт тут же превращается в мякоть, давая липкий и густой сок, который стекает по дрожащим губам и подбородку, пачкая пальцы сёгуна.       — Добиться от тебя взаимности, значит? — так строго и бескомпромиссно. — С чего ты взял, маленький и глупый мотылёк, что у меня есть необходимость добиваться твоей взаимности, м? Не приходила ли в твою светлую и юную головку, — ладонь грубее давит, а лицо Тэхёна оказывается всего в нескольких сантиметрах от мужчины. — Мысль о том, что я могу перестать, как ты выражаешься, добиваться этой взаимности, а просто взять тебя в любой момент, когда только пожелаю этого, потому что ты мой? Весь. Целиком. Полностью. И принадлежишь мне. От кончиков твоих шелковистых и ароматных волос до кончиков твоих изящных пальчиков, так искусно играющих на кото.       Перепуганному юноше ничего не остаётся, как проглотить сладкий и сочный кусочек, и исступлённо замереть, не отводя глаз от господина, который наклоняется ещё ниже к нему, проводит пальцами по липким губам, а после подносит их к своему рту и слизывает кончиком своего языка сладкий вяжущий сок.       — Мне не нравятся мужчины… — полушёпотом произносит Тэхён, повторяя своему господину то, что уже говорил.       — Это не может не радовать, — самодовольно хмыкает Чонгук, на этот раз ведя подушечками пальцев по тёплой и бархатной щеке, наслаждаясь мягкостью и нежностью кожи. — Тебе не должны нравиться мужчины. Только, нет, исключительно я. Разве я в прошлый раз не дал тебе это понять?       — Я закричу… — юноша еле-еле проглатывает давящий в горле ком, а всё его тело охватывает паническая дрожь. Настолько сильная, что теряется всякий контроль над ситуацией. — На всё поместье закричу…       Сёгун вцепляется пальцами в копну волос ещё грубее, зарываясь ими в ней, и с ещё более властным напором придвигает слугу к себе, шипя с устрашающей улыбкой прямо в губы:       — Начинай.       Тэхён не шевелится. Кажется, будто секунды тянутся так долго, превратившись в долгие часы. Ощущение, словно он заперт в клетке, из которой теперь никогда не выберется. В клетке, в которой остаётся всё меньше и меньше воздуха, и скоро совсем не получится дышать.       Губы дрожат ещё сильнее. Тело становится тяжёлым и больше не слушается его. Суровое и строгое лицо мужчины совсем близко, совсем рядом, а его горячее дыхание ударяет прямо в подбородок, обжигая кожу ровным монотонным потоком. До отвращения спокойным и размеренным.       — Не стану отрицать, что меня… — дотрагивается кончиком большого пальца до верхней губы Тэхёна и приподнимает её, чуть обнажая зубы. — Забавляет твоя непокорность, твоя изумительная строптивость, маленький мотылёк, твоя самоуверенность. Они распаляют во мне всё больший аппетит и остервенелую жадность, потому что с каждым разом мне становится всё интереснее и интереснее узнать, что же скрывается под этой хрупкой бронёй, напоминающей мне пыльцу.       Горячая мужская ладонь ползёт по щеке вниз, скользит по шее, ложась на грудь.       — Как сильно стучит твоё сердце, — уголки его губ приподнимаются в хищной ухмылке. — Мечется, как птичка в клетке. От страха, м? Или всё же от возбуждения?       Тэхён не может сдержаться и морщится в гримасе, переполненной презрением и отвращением, пытаясь отвернуться от сёгуна, но ничего не удаётся. Протест вызывает лишь ещё больше грубости со стороны мужчины, и тот уверенно хватается пальцами за воротник роскошного чёрного шёлкового кимоно и с рывком тянет за него, оголяя шею, ключицу и плечо юноши, которые моментально покрываются огромными мурашками.       В уголках тёмных глаз скапливаются поблёскивающие слёзы и вырываются наружу, стекая по бледным щекам.       — Перестаньте это! — выкрикивает юноша, пытаясь прикрыться, а после заваливается на пол и пробует отползти от своего господина.       Чонгук отпускает его, с нескрываемым азартом наблюдая за этими заведомо проигрышными и жалкими попытками улизнуть от него. Тянется к тарелке, берёт ещё один кусочек персика и с аппетитом погружает себе в рот, принимаясь медленно жевать, пока слуга, запутавшись в растрёпанном кимоно, пробует подняться на ноги, но спотыкается, жалобно простанывая на всю комнату.       — М-м-м, бедный маленький мотылёк угодил в паутину, надо же, — спокойно и холодно подчёркивает сёгун. — Позволь мне помочь, — самозабвенно хмыкает и наклоняется к Тэхёну, берёт его за предплечье и тянет на себя, вынуждая вновь сесть, а после придвигается к нему, сокращая уже возникшее между ними расстояние. — Не расстраивайся, — снова поправляет выбившуюся прядь волос, любуясь юным лицом. — Ты попытался. Не получилось. Так бывает.       Эти слова ещё сильнее ранят, вместе с тем вызывая всё больше злости и агрессии внутри Тэхёна, которые на этот раз вспыхивают новой безудержной вспышкой.       — Думаете, Вам всё позволено? — рычит на него слуга, смахивая со своих ресниц слёзы. — Считаете, что вправе вершить судьбы и за других принимать решения?       — А почему бы и нет?       Тэхён не слышит, но всё равно улавливает в этом вопросе ту бескомпромиссность, ту власть, то могущество, с коими он задан. Чувствует на интуитивном уровне. Каждой клеточкой своего тела, ощущая, как даже самые мелкие и крошечные волоски на коже приподнимаются, словно только что на него сорвался поток ледяного морозного воздуха.       Тэхён вздрагивает, противясь, когда чувствует, как чужая ладонь протискивается под ткань его одежды, еле касаясь пробегает по щиколотке, по лодыжке, а после дотрагивается до обнажённого колена, уверенным и властным жестом ложась на неё, чуть сжимая.       — Я не стану с Вами спать… — мямлит он, наблюдая, с каким абсолютным спокойствием, с какой убивающей холодностью его сёгун продолжает есть фрукты, не обращая ни малейшего внимания ни на его слёзы, ни на просьбы, ни на слова.       — Это решать не тебе, крошечный мотылёк.       — Но и не Вам! — с яростным возмущением в низком и бархатном голосе, вновь предпринимая попытку отодвинуться от своего господина.       — Тэхён, ты единственный человек во всей Империи, помимо моих дочерей, которого мне не хочется ломать, — и замолкает, очевидно давая юноше обдумать только что прочитанное по губам. — Чем раньше ты это уяснишь, тем будет лучше для тебя. Я даю тебе последний шанс сделать правильный выбор.       Тэхён панически осматривается вокруг, замечая в углу всего в нескольких метрах от себя самурайский меч Чонгука, возвышающийся над полом.       Кажется, выбор уже сделан…       Холодная ладонь продолжает наглаживать колено под кимоно, пальцы с особой осторожностью давят на гладкую кожу, аккуратно водят по ней, вызывая всё больше и больше мурашек, от которых юноше никуда не деться и не спрятаться уже.       Мокрый взгляд Тэхёна прикован лишь к катане, а мысленно он просчитывает, за какой промежуток времени успеет схватить оружие и вытащить из ножен, направляя на действующего сёгуна всей Японской Империи. И будь, что будет. Плевать.       Смерть так смерть.       Умереть лучше, чем добровольно отдаться этому мужчине, оправдывая все сказанные грязные сплетни за его спиной.