VI.

* * *

      Тэхён чувствует, как чужие зубы дотрагиваются до его кожи, царапают её, превращаясь в острые клыки, давят на пульсирующую вену, смыкаясь вокруг неё. Всё в груди вновь леденеет, дыхание тяжелеет, а взгляд мутнеет. Связь с реальностью пропадает. Кажется, будто комната вокруг них расплывается, становясь полупрозрачной дымкой с вкраплениями красных пятен, напоминающих кровавые сгустки.       И снова это тянущее ощущение, что некуда бежать. Что спасения нет. Что он один на один с древним чудовищем, лишь притворяющимся человеком.       — Желаешь ты того или нет, наивный мотылёчек, но ты будешь подчиняться тому, что я говорю, — заметно, как зрачки в глазах меняют свою прежнюю форму, становясь тонкими и продолговатыми. — Скажу молчать — замолчишь. Прикажу уйти — уйдёшь. Поклониться — поклонишься. Играть на кото всю ночь напролёт — будешь играть. Умереть — умрёшь, — и добавляет почти шёпотом, шипя возле уголка сомкнутых губ. — Прикажу любить — полюбишь. Ты в моей власти. Ты… — выдерживает короткую пугающую паузу, склоняясь к шее. — Мой. Ты принадлежишь мне. Ты только мой.       Тэхён слышит отчётливое шипение в своей голове. Такое же, как той ночью в спальне сёгуна. Будто сотни, тысячи змей пробрались в его черепную коробку и устроили там гнездо.       Чужие пальцы на его бедре сжимаются грубее, мнут кожу, оставляя на ней красноватые следы, пробираясь под кимоно всё глубже. Всё дальше. Всё выше.       Глаза напротив Тэхёна становятся ярко-жёлтыми, искрясь опасностью и злобой в свечении дневного света, пробивающегося сквозь приоткрытые сёдзи.       Дыхание окончательно сбивается. Грудная клетка наполняется непомерной тяжестью. Всё тело покрывается жгучими мурашками. Хочется спрятаться. Хочется исчезнуть вместе с дуновением ветерка.       От этого существа исходит нечеловеческая аура. Что-то непостижимое. Древнее и злобное, как в самых пугающих и старых легендах, которые рассказывают перед сном. Теперь юноша уверен — он не спятил, он не сумасшедший. Перед ним не человек. Перед ним кто-то другой. Что-то другое, что способно принимать человеческую форму.       Чудовище.       Тэхён чувствует, как что-то скользкое и горячее дотрагивается до его щеки, а после, замирая от ужаса, видит, как чужой длинный язык, раздвоенный на самом конце, медленно скользит по его скуле, оставляя влажный след. Невозможно пошевелиться. Страшно даже вздохнуть.       — Я казню его… — шипение обжигает мочку уха, а ладонь пробирается к внутренней стороне обнажённого подрагивающего бедра. — Я отрублю его голову прямо на твоих глазах, а из черепа сделаю чашу, из которой заставлю тебя пить чай, маленький мотылёчек. Я казню любого, кто…       — Хватит! — выкрикивает Тэхён, из последних сил напрягая всё тело, упирается рукой в крепкую грудь сёгуна и отталкивает от себя так, что тот пошатывается назад, отходя на пару шагов. — Довольно! — снова кричит не своим голосом, хватается пальцами за шёлковую ткань, поправляя на себе взъерошенную и помятую одежду, и выбегает из тренировочной комнаты, несясь по коридору куда-то вперёд. Куда глаза глядят. Как можно дальше. Куда угодно, лишь бы больше не видеть этого ужаса, не ощущать, не поддаваться ему.       Привычный коридор кажется запутанным лабиринтом, в стенах которого на каждом шагу скрываются враги. Тэхён, не глядя, заворачивает за угол и резко останавливается, когда прямо напротив него возникает супруга сёгуна.       Юноша опускает стыдливый взгляд в пол, пытаясь отдышаться и отделаться от едкого страха, скрывающего любые его движения, низко кланяется и кое-как произносит вслух:       — Моя Госпожа…       Чувствует, как мягкие женские пальцы касаются его подбородка, осторожно и невесомо, словно взмах крыла, и он, подчиняясь, поднимает голову на Акиру, вглядываясь в её прекрасное лицо.       Она кажется такой спокойной и безмятежной. Разве что пристальный взгляд выдаёт пренебрежение и ненависть. Это не спутать ни с чем. Только женщина может так смотреть — с такой ревностью и непомерным желанием мести. Ни один мужчина не способен на такой взор. Даже самый жестокий и беспощадный.       — Прошу прощение, моя Госпожа… — смиренно произносит Тэхён в попытке снова поклониться и улизнуть, но не успевает даже договорить.       Рука, которая ещё минуту назад была нежной и осторожной, превращается в тяжёлую и грубую ладонь. В тишине коридора раздаётся звонкая пощёчина, а щека загорается приступом неожиданной боли.       Тэхён машинально отворачивается, зажмуриваясь, и замирает на месте, не шевелясь. Становится ещё больнее. Но не из-за удара вовсе. Плевать на него. Он слуга. Он привык. Из-за обиды. Из-за осознания собственной невиновности. Безвыходного положения. Собственной никчёмности в сложившихся обстоятельствах.       — Шлюха! — вырывается из неё с яростью, и она делает шаг ближе, держась за свой живот. — Ты просто мерзкая шлюха! — заглядывает в лицо юноше и тут же плюёт в него, выжидая несколько секунд, а после проходит мимо, оставляя Тэхёна совершенно одного.       Что может быть ещё более унизительным и оскорбительным?       За что?..       Что он такого сделал? Почему он в её глазах… шлюха?       Сложно даже пошевелиться. Тело абсолютно не слушается. Будто превратилось в бесчувственное дерево. А внутри сдавливает ощущение невыносимой тоски. Такой сильной, что хочется прямо сейчас свалиться на колени и зарыдать во весь голос. Так, как никогда ещё.       Тэхён робко поднимает руку, вытирая рукавом кимоно стекающую с его щеки чужую слюну и судорожно выдыхает, всхлипывая, но тут же зажимает свой рот ладонью, чтобы никто не услышал. Чтобы никто, кроме богов, не был свидетелем этого ужасающего позора. И как только он решается сделать шаг вперёд, чтобы дойти до своей комнаты и спрятаться в ней от всего мира, чья-то ладонь с силой хватает его за плечо из-за спины, вынуждая обернуться от неожиданности.       — Добегался?! — недовольно рявкает Масаши, складывая руки на своей груди. — Я что, в прятки с тобой должен играть?!       Тэхён даже не пытается читать по губам. Даже не пробует. Плевать. Всё равно, что говорит этот человек. Теперь уже всё равно.       — Какого ёкая ты в таком виде?! — глухо фыркает, осматривая юношу с головы до ног: растрёпанные длинные волосы, красное лицо, слёзы на ресницах, помятое кимоно. — Будто выполз из публичного дома, честное слово! — добивает окончательно, хватая за предплечье. — Не выйдешь, пока не приведёшь себя в порядок! — и сразу же тащит за собой, грубо проталкивая в одну из комнат. — Теперь у тебя новый статус, тупица. Не знаю, как такое вообще возможно, тем более с твоими-то способностями, но мне велено передать, что теперь ты личный слуга Великого сёгуна. И только посмей подвести меня! Я с тебя три шкуры спущу!

* * *

      Акира заходит в свою спальню, держась за огромный живот, а неприятная боль отдаёт в ноги и в поясницу. Она делает глубокий выдох, хватаясь свободной рукой за выступ в стене, чтобы не упасть, и старательно двигается вглубь комнаты, но каждый шаг даётся слишком сложно.       — Моя Госпожа! — раздаётся встревоженный голос старухи, и она тут же кое-как подходит к женщине, стараясь помочь ей. — Зачем Вы вставали? Доктор велел Вам соблюдать постельный режим!       — Я его отравлю! — шипит Акира через боль, вцепляясь в руку своей служанки. — Клянусь всеми богами, что отравлю его, как надоедливую крысу! Уничтожу! — стонет она. — Сотру с лица земли!       — Лекаря?! — изумлённо охает старушка.       — Да какого лекаря?! — с раздражением выкрикивает Акира, на этот раз повышая голос, и еле-еле садится в кресло, откидываясь на мягкую спинку. — Этого юнца! Этого подкидыша несчастного! Этого глухого мальчишку! — сжимает кулаки перед собой. — Задушу его собственными руками!       — А-а-а-а, — медленно тянет. — Вы о слуге, моя Госпожа. А вы слышали, что Ваш достопочтенный супруг повысил его в должности? — протягивает женщине пиалу с прохладной водой.       Акира делает несколько глотков и поднимает на служанку глаза.       — Повысил в должности?! — язвительно переспрашивает. — Это как это так?! И кто он теперь? — ухмыляется. — Генерал армии моего отца?!       — Теперь он личный слуга Вашего супруга, — охотно делится сплетнями с и без того встревоженной беременной женщиной. — А знаете, что это значит? Что этот мальчишка добился своего! Теперь он будет возле Великого сёгуна всегда! Сопровождать его во всех поездках, будет с ним на важных приёмах, будет подносить ему пищу, помогать ему переодеваться. Хм… и раздеваться в том числе. Будет помогать ему принимать ванную и…       — Личный слуга?! — перебивает старуху, очевидно не желая всё это слушать. — Но… С чего бы вдруг?! Этот мальчишка ничем не отличился и не…       — Угу… — напыщенно фыркает. — Кроме того, что соблазнил Вашего мужа и спит с ним у Вас за спиной. Знаю я таких! Им только хвостом вильни! Да он же как девчонка! Вы посмотрите на него, моя Госпожа! Волосы длинные, стройный, высокий. А как смотрит на Великого сёгуна! Так и стреляет своими наглыми глазками! Неужели Вы никогда не замечали?! Неужели не видели, как он сам кружит вокруг него?! Вот и попался Ваш бедный супруг в эти сети, сам того не желая… Вам нужно спасать его! Понимаете?! — дотрагивается до ладони Акиры, по-матерински сжимая её в своей руке. — Вы должны отстоять свою гордость! Отравить мы всегда успеем отравить гадёныша. А вот подпортить миленькую внешность, которой он бесцеремонно и бессовестно завлекает чужих мужей, было бы очень кстати!

* * *

      Тэхён нехотя стаскивает с себя кимоно, и шёлковая ткань соскальзывает с его тела, падая на пол, пока Масаши наполняет о-фуро горячей водой и ароматными маслами цветов.       — Теперь ты личный слуга Великого сёгуна! — в который раз уже повторяет. — А это другой статус. Другое положение! — бросает на смущённого обнажённого юношу недовольный пристальный взгляд. — Это… — безнадёжно вздыхает. — Да кому я объясняю?! Ты же ничего не слышишь и не понимаешь! Ведёшь себя, как глупый мальчишка, а должен быть благодарен этому дому и нашему повелителю! Он выбрал тебя! — с рывком подходит и хватает за руку, толкая к глубокой ванне, выполненной из дерева. — Тебя, ты понимаешь?!       — Ему нужен не слуга… — выдавливает из себя Тэхён, прикусывая нижнюю губу от ядовитого стыда. — Ему нужен любовник…       — Удивил! — саркастично хмыкает и заставляет залезть в парную воду, вытаскивая гребень из длинных спутанных волос. — А ты что думал, м-м-м?!       Тэхён вздрагивает и подскакивает от того, насколько вода горячая, пытается вылезти, но Масаши не позволяет:       — Ну-ка сиди! Неженка какой, ты погляди! Сейчас остынет! — поливает волосы маслом, аккуратно беря их в руку. — Это честь, Тэхён! Многие мечтали бы занять твоё место и…       — Да как вы можете такое говорить?! — щёки тут же краснеют, и юноша прячет лицо в ладони. — У него ведь есть супруга! Масаши-сама, — поворачивается к нему, хлопая мокрыми от скапливаемых слёз ресницами. — Убедите сёгуна в том, что я не тот, кто ему нужен! Прошу Вас! Скажите ему, что я самый бестолковый из всех! Что я самый негодный! Самый… — ищет нужные слова. — Самый неугодный и тупой! — повторяет слова главного слуги. — Или… сошлите меня куда-нибудь! Куда угодно! Я не могу… Я не хочу быть подстилкой… Я… Я даже не интересуюсь мужчинами, Масаши-сама! — выкрикивает с надеждой в голосе. — Умоляю… — смотрит глаза в глаза. — Пожалуйста…       Масаши замирает на несколько секунд, а в его взгляде читается тень сочувствия. Пожалуй, впервые за всё время. Сейчас он смотрит по-другому. Не так, как обычно. Без этого унизительного презрения. И надежда в Тэхёне расцветает с ещё большей силой подобно пышному цветку среди засушливой, безводной пустыни.       — Не неси чушь! — все мечты разом рушатся после этих слов, падают вниз, как осколки. — Какой же ты всё-таки глупый, Тэхён, — вздыхает Масаши, присаживаясь рядом с о-фуро. — Неужели ты правда полагаешь, что есть хоть какие-то слова, которые переубедят Великого сёгуна? Это всё равно, что надеяться, что голодный хищник оставит пойманную лань. Твоя судьба предначертана. Смирись.       Это «смирись», прочитанное только что по губам, вызывает такую ужасную боль в груди, что хочется свариться в этом кипятке. Почему? Почему он должен смириться?..       — Я не стану с ним спать… — голос дрожит, а тёмные глаза наполняются ужасом. — Не стану… Он женатый человек, Масаши-сама! Госпожа ждёт ребёнка… Почему? Почему даже это его не останавливает?! В конце концов, в городе можно найти любую гейшу и…       — Ему не нужна любая. Ему нужен ты, — точно приговор. — У тебя нет выбора, мальчик. Он уже сделан за тебя.       Тэхён прикрывает глаза и опускает голову вниз, тихо всхлипывая, а Масаши вновь берёт в руку копну чёрных густых волос и принимается втирать в них пахучее масло.       — Личный слуга всегда должен быть красив и опрятен, — начинает зачитывать свод ужасающих для юноши правил. — Вежлив. В хорошем расположении духа. Всегда готовый поддержать беседу. Личный слуга сёгуна безукоризненно должен выполнять все его поручения. Отныне ты больше не станешь заниматься хозяйством, — недовольно подмечает. — Теперь ты будешь делать только то, что потребует наш повелитель. Личный слуга обязан сопровождать своего хозяина на всех светских встречах, выказывая полное почтение как его гостям, так и пригласившим его. Личный слуга обязан быть рядом со своим повелителем по первому требованию. Личный слуга не может проявлять неуважение. Личный слуга не имеет ни малейшего права отказывать своему повелителю в чём-либо. Личный слуга обязан тенью следовать за своим повелителем. Быть молчаливым, робким, сдержанным, спокойным. Говорить только тогда, когда попросят. Не навязываться. Не проявлять настойчивости. Не делать больше, чем требуют. Не приставать ни с какими вопросами. Не надоедать. Личный слуга всегда с при любых обстоятельствах должен дарить радость и наслаждение своему повелителю. Личный слуга должен следить за причёской и одеждой своего повелителя. Личный слуга обязан ухаживать за своим повелителем, за его телом, за его спальней и за его гардеробом. Личный слуга обязан…       — Спать со своим повелителем! — не выдерживает Тэхён и с наглостью перебивает главного слугу, бросая на него презренный взгляд, переполненный отчаянием, болью и злостью. — Так, да, Масаши-сама?!       — Если этого потребует сам повелитель, — холодно отвечает ему, не реагируя на буйные эмоции юноши. — Не вздумай сопротивляться. Не позорь ни себя, ни меня. Держи лицо. Веди себя скромно и покорно до тех пор, пока сёгун сам не потребует проявить страсть. Ты сам почувствуешь, когда это будет необходимо в момент вашей близости. Не смей дерзить. Не смей вырываться. Не смей противиться. Чем больше ты будешь сопротивляться, тем будет… больнее. Тем более в первый раз, Тэхён. Всё, что от тебя требуется — это раздвинуть ноги и расслабиться. Не ты первый, не ты последний, так что хватит лить слёзы! В этом нет ничего страшного. От этого, знаешь ли, ещё никто не помирал, а вот от непослушания и дерзости каждый день гибнут. Чем мягче будешь ты в постели, тем мягче будет он. Запомни это. Любой мужчина, даже такой свирепый и беспощадный воин, как Великий сёгун, ищет ласку, тепло и нежность. Он может казаться тебе чудовищем, но, сохраняя мудрость, хитрость и достоинство, ты можешь управлять этим чудовищем. Не надеюсь, что в твоей пустой голове хоть что-то сохранится, но не доводи ситуацию до того, что мне придётся наказывать тебя. Повторяю: хоть одна жалоба от Великого сёгуна, и я не стану с тобой церемониться, как было раньше! — Масаши отпускает волосы и поднимается на ноги. — А теперь приводи себя в порядок, а я пойду за новым кимоно, которое велел тебе надеть наш повелитель. И поспеши. У меня куча дел, и я не могу сидеть около тебя целый день!

* * *

      Почти до позднего вечера Тэхён провёл в своей комнате, лишённый всяких задач и дел. Это казалось возмутительно странным и до жути непривычным: обычно весь его день расписан поминутно, а тут столько свободного времени. В любой другой ситуации он бы с удовольствием вышел на прогулку в сад или отпросился бы в город, но только не сегодня. Не хотелось вообще показываться кому-либо на глаза. Тем более Госпоже.       Тем более сёгуну.       Единственное, чего действительно хотелось — это исчезнуть. Навсегда. Словно его тут никогда и не было, а все воспоминания оказались бы одним из самых страшных и длинных снов за всю его жизнь.       Впервые за долгое время проснулась тоска по родному дому. Смертельная. Отравляющая. Такая сильная, что появились мысли о том, чтобы сбежать. Попробовать улизнуть и скрыться. Добраться до города, а дальше будь что будет. Это казалось единственным возможным и правильным выходом, потому что все остальные варианты — это ад. Нестерпимый. Пугающий. Отвратительный. Ад, в котором теперь ему придётся существовать, выживая день за днём.       Хотелось плакать. Вопить раненным зверем. Свернуться в клубочек и забиться в угол, лишь бы никто не трогал. Лишь бы всё это закончилось.       Но Тэхёну хотелось неосуществимого.       Дождавшись позднего вечера, когда весь дом практически затих, юноша рискует выйти из своего укрытия, чтобы перед сном хоть немного подышать свежим морозным воздухом и отвлечься от бесконечных терзаний, поедающих его, как голодные хищники.       Мелкие снежинки медленно падают на его густые волосы, тут же тая, а снег под ногами громко хрустит.       Тэхён запрокидывает голову назад, глядя на сверкающую луну, усыпанную вокруг звёздами, и глубоко вдыхает, ощущая, как в его лёгкие проникает бодрящий холод. Прикрывает глаза и тихонечко выдыхает, кутаясь в кимоно. Становится так спокойно. Хотя бы на несколько мгновений. Так беззаботно прекрасно и привычно тихо. Будто весь мир вокруг него застыл. Словно нет больше ничего: только он, тёмное небо и эта призрачная одинокая луна над его головой, освещающая сад и распустившиеся зимние камелии ярко-алого цвета.       Благодать. Умиротворение. То, что так настойчиво требовали сердце и душа. Минуты, когда мысли исчезают, а все тревоги растворяются, превращаясь в ничто.       Вот бы действительно стать крошечным мотыльком и упорхнуть далеко-далеко…       — Я повсюду тебя ищу! Где ты пропадал весь день?! — Мамору возникает в саду из ниоткуда, будто тень, заставляя Тэхёна резко распахнуть глаза и замереть, как перепуганного ребёнка. — Всё в порядке? Этот сварливый дурак не сильно тебя наказал?       Тэхён нерешительно оглядывается по сторонам, смотря на притаившихся грозных самураев, облачившихся в доспехи и охраняющих сёдзи спальни сёгуна, выходящие как раз-таки в сад, и нервно сглатывает, коротко отвечая:       — Нет. Мне нужно идти, — пытается обойти молодого человека, но Мамору удаётся ловко ухватить его за предплечье и остановить.       — Слушай, — произносит чуть громче, чтобы Тэхён мог услышать хоть что-то, хотя бы какие-то звуки его голоса. — Ты… — заметно мнётся, переминаясь с ноги на ногу, наступая в пушистый белый снег. — Я ведь ничего не требую взамен… — гулко выдыхает, поджимая губы. — Ты просто позволь мне быть рядом, Тэ… Я просто хочу быть рядом, понимаешь? — подходит ближе, почти что вплотную. — Ты очень… Очень мне нравишься! Я… Я правда люблю тебя… — снова нервно выдыхает. — Я знаю, что тебе одиноко, что тебе нужен кто-то, кто…       — Нам нельзя общаться! — сдаётся Тэхён, вновь оглядываясь по сторонам. — Пожалуйста, хватит! Отойди!.. — перепуганно шепчет, пятясь назад. — Я не хочу тебе зла… Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось…       Мамору удивлённо приподнимает бровь, очевидно не понимая, о чём говорит ему юноша. Не отходит. Наоборот делает ещё один решительный шаг к нему, приобнимая за талию.       — Всё будет хорошо, — пытается успокоить его. — Тебе нечего бояться. Тэхён… — дотрагивается пальцами до тёмной и длинной пряди волос, осторожно перебирая её в руке. — Я влюбился в тебя с первого взгляда… Я влюбился в тебя, как только впервые услышал твой голос… — подносит прядь к своему лицу и нежно утыкается в неё кончиком носа. — Не избегай меня… Просто дай мне шанс. Дай нам шанс…       Тэхён больше не двигается. Даже не дышит. Всё, что он видит перед собой — это сёгун, стоящий меж раздвинутых сёдзи и пристально наблюдающий за ними.       — Уходи… — губы еле шевелятся, словно покрылись толщей льда. — Уходи… Уходи… — бубнит себе под нос. — Убегай… Прошу тебя, беги… Прямо сейчас…       — Да что с тобой?! — Мамору кладёт ладонь на плечо Тэхёна, пытаясь взбодрить и привести в чувство. — Ты словно призрака увидел! Что происходит? Почему ты пытаешься убежать от меня? Почему каждый раз ты…       Тэхён переводит затуманенный взгляд на Мамору, а после снова на сёгуна, который двигается в их сторону в белоснежном кимоно, напоминающий грациозного лебедя, плывущего по кристально чистой поверхности озера. Нет ни единого резкого движения. Никакой паники. Лицо не выражает ни единой эмоции. Совершенно спокоен и удовлетворён. В первые секунды могло бы показаться, что он их даже не видит, не обращает никакого внимания и вот-вот проплывёт мимо, растворяясь в предночной свежести и в холоде зимнего вечера. Будто молчаливая тень этого сада.       Тэхён, затаив дыхание, стоит неподвижно, пока Мамору, заметив, как сёгун подходит к ним уже совсем близко, тут же кланяется, отпуская чужую прядь волос и делая шаг назад.       — Мой Господин… — единственное, что успевает прошептать юноша перед тем, как Чонгук ловко и за долю секунды снимает с талии катану и, не доставая её из чёрного футляра, наносит первый удар Мамору вдоль живота с такой силой, что тот моментально падает перед ним на колени, заваливаясь в снег и сдавленно простанывая от боли. Ещё один удар, но теперь уже по спине. И третий. И снова замах, после которого белоснежное шёлковое кимоно окрашивается каплями алой крови, которая брызгами разлетается вокруг них.       На мгновение Тэхён зажмуривается от страха и ужаса, чтобы не видеть происходящего. Его вина. Это он во всём виноват. Нужно было убежать. Не вести никакие разговоры с Мамору. Оттолкнуть его от себя. Скрыться из сада. Спрятаться. Что угодно, но только не говорить с ним.       Юноша приоткрывает веки, видя, как на пушистую снежную поверхность вновь летят брызги густой крови, и решительно бросается вперёд, но его успевает перехватить один из самураев, крепко хватающий за руку, тут же с лёгкостью пресекающий попытку вмешаться.       — Мой Господин! — Тэхёну удаётся упасть на колени перед ним и схватиться пальцами за ткань кимоно, крепко сжимая её. — Прошу Вас! Пожалуйста! — ужас охватывает от того, что он видит, как сёгун вытаскивает свой меч из окровавленного футляра, а сталь тут же переливается бликами в свете садовых фонарей. — Прошу Вас! Прошу! — подползает к нему ближе, падая прямо в ноги. — Пожалуйста! — крик разлетается на весь двор, собирая вокруг перепуганных и ничего не понимающих слуг во главе с Масаши. — Умоляю! — поднимает заплаканное лицо на Чонгука, глядя в свирепые глаза над собой. — Пожалуйста… — по щекам скатываются слёзы. — Пощадите его… Пожалуйста! — окончательно сдаётся. — Я только Ваш! Только Ваш, мой Господин! Только Ваш… — склоняется к ступням, утыкаясь в них лицом. — Прошу… Не надо… Не делайте этого!.. — дрожащие пальцы сильнее и грубее сминают шёлковую тонкую ткань, тянут на себя, напоминая маленького ребёнка, хвастающегося за родителя. — Я Вас умоляю… Я сделаю всё, что Вы прикажете, но только не убивайте его… Прошу!.. — и снова смотрит на своего повелителя, не отводя испуганного взора. — Я Вас прошу… Пожалуйста, мой Господин… Прости меня… Простите… Это моя вина! Если нужно кого-то казнить, то пусть это буду я!       Холодное, тонкое лезвие уже заносится над шеей Мамору, и Тэхён, вырываясь из самурайской хватки из последних сил, совсем вплотную подползает к сёгуну и совершенно осознанно, без тени каких-либо сомнений подставляет свою голову, защищая друга.       — Рубите! — больше не шепчет, а выкрикивает на весь сад. — Рубите, мой Господин! — зажмуривается, чтобы хоть как-то заглушить поток слёз от отчаяния и безвыходности.       Катана застывает в воздухе, а уголок губ Чонгука приподнимается в хищной и вместе с тем безумной улыбке. В какой-то одержимой. Нечеловеческой. Пугающей всех вокруг.       Какой храбрый Мотылёк… Как порхает над своим другом, стараясь спасти… Храбрый, но такой глупенький. Такой ранимый. Такой хрупкий и такой…       Снести бы эту глупую головку с плеч. Всего одно движение. Всего одно касание меча.       Но проще разрубить самого себя.       Змей влюбился в мотылёчка. А мотылёчек, кажется, сильнее змея, раз рука застыла над его головой.       Сёгун склоняется вниз, опуская руку с мечом, дотрагивается до густых шелковистых волос своего слуги, развевающихся на холодном ветру, выискивает ту самую прядь, словно знает, что именно её касался Мамору, и, звучно рассекая катаной воздух, отрезает её, швыряя в окровавленный снег.       Тэхён даже не успевает осознать, что произошло, как чужая рука хватает его за шиворот кимоно и без труда поднимает на ноги, удерживая в одном положении.       Жёлтые глаза, сияющие злобой и яростью, снова впиваются в бледное лицо напротив. Неотрывно смотрят, разглядывая каждую слезинку на дрожащих ресницах, пальцы сжимают ткань грубее, не давая и шелохнуться, а после Чонгук с рывком тянет своего слугу на себя, вынуждая прижаться к груди, и дотрагивается до его губ своими, целуя прямо при всех. Вовсе не грубо. Даже не настойчиво. Ему нет нужды демонстрировать превосходство. Оно очевидно всем. Целует, обозначая, что этот мальчик — его. Целует на глазах подданных. На глазах самураев. На глазах Масаши. На глазах слуг. На глазах собственной супруги, которая вот-вот родит.       Единственное, что действительно волнует Чонгука — показать место Тэхёна для всех.       Показать, что место этого юноши — в его сердце.