VII.

* * *

      Секунда, и мир почти полностью перестаёт существовать. От прежней реальности больше не остаётся и следа.       Тэхён стоит, намертво прижатый к чужой крепкой груди, и не может понять, что для него страшнее: кровь на снегу или то, как спокойно, как уверенно его только что присвоили на глазах у всей толпы, собравшейся в зимнем саду.       Этот поцелуй… Он был… Он был коротким, почти без всякого движения, без страсти и уж тем более любви, но в нём было больше власти, чем в чём-либо ещё. В нём было то самое ледяное «теперь ты принадлежишь исключительно мне», произнесённое не словами, а одним лишь действием, ставшее неоспоримым фактом. И от этого факта у Тэхёна внутри всё проваливается, замирает, содрогается и начинает медленно изнывать болью и страхом.       Он всё ещё чувствует вкус чужого дыхания на своих дрожащих губах. Не человеческий, не тёплый, не живой, но всё равно отчего-то невыносимо притягательный, как яд, который уже навсегда попал в кровь.       Сёгун отстраняется первым, но не отпускает. Его пальцы всё так же держат его Тэхёна за шиворот кимоно, крепко и уверенно, как держат непослушного щенка, которого можно и наказать, и тут же прижать к себе, и всё это будет «воспитанием». Тэхён не двигается. Только дрожат длинные густые ресницы на холодном ветру, а слёзы никак не успевают высохнуть, потому что мороз тут же цепляет их, оставляя на щеке холодный след.       Вокруг тишина. Тишина, в которой, кажется, даже обычный вдох мог бы стать преступлением. Все взгляды направлены только на них двоих, но никто: ни слуги, ни самураи, ни Масаши не рискуют даже шелохнуться. И только где-то сбоку слышится низкий хрип. Мамору, скрюченный на снегу, пытается хоть немного приподняться, стиснув зубы и захлёбываясь болью, но обессиленные руки его подводят, и он снова оседает, оставляя под собой алое пятно, которое медленно расползается по белоснежному покрову.       Тэхён ловит его взгляд, мутный, ошарашенный, и у него внутри что-то рвётся, как тонкая незримая нить, а в голове уже слышится страшный приговор:       «Это всё из-за меня… Это я виноват…»       Мысль вспыхивает и тут же гаснет, потому что мир снова приходит в движение, резко оживая.       Чонгук видит это. Улавливает, словно древнейший хищник, как его слуга смотрит на Мамору. Слишком долго… Слишком отчаянно. Замечает, что в этом взгляде нет никакого страха за собственную жизнь. Только боль за другого. А так может болеть лишь за того, кто небезразличен.       И именно это становится последней каплей.       Пальцы на шивороте сжимаются сильнее, почти до удушья, а после сёгун резко отталкивает Тэхёна в сторону, как ненужную сейчас помеху, и делает решительный шаг вперёд.       Катана снова оказывается в его руке. Без крика. Без рывка. Спокойно. Привычно. Будто она уже — продолжение собственной руки Чонгука.       Металл тихо свистит в холодном воздухе, когда острый клинок поднимается с выверенным замахом.       — Господин… — кто-то из слуг выдыхает почти неслышно, но тут же замирает в ужасе.       Мамору, видя это, широко раскрывает глаза в истинном всепоглощающем страхе. Он пытается отползти, цепляется пальцами за снег, оставляя за собой кровавые борозды. Губы дрожат, но слова не идут. Он понимает. Все понимают. Понимают, что это конец.       И в этот момент Тэхён окончательно срывается. Не думая. Больше не выбирая. Тело реагирует быстрее разума.       — Нет…       Он бросается вперёд, падая на колени прямо в снег, вновь под поднятый клинок, и в следующую же секунду обхватывает Чонгука за ноги, вжимаясь лицом в холодную ткань кимоно.       — Прошу… — голос срывается в нечеловеческий хрип. — Прошу Вас… Господин… пожалуйста!..       Длинные, тонкие и дрожащие пальцы судорожно сжимают дорогую шёлковую ткань, словно она — последнее, за что осталось ещё возможным зацепиться в этом мире.       — Не делайте этого… — Тэхён задыхается, припадая лбом прямо к ступням сёгуна. — Умоляю… это моя вина… Накажите меня… только не его…       Он поднимает голову и окончательно подставляет свою шею. Сознательно. Покорно. Без всякого остатка.       — Если нужно… — шепчет, уже почти без звука. — Возьмите мою… Мою жизнь… Мою голову… Что угодно… только… пожалуйста… пощадите его…       Снег холодит колени. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью и с грязью. Тэхён смотрит прямо на своего сёгуна. Не закрывает глаза. Не прячет их. Он ждёт удара. Принимает его. Соглашается со своей смертью. Он готов.       И именно в этот момент Чонгук замирает. Катана намертво застывает в воздухе. Всего на миг. Но этот миг тянется, как беспробудная вечность. Внутри него всё взрывается. Кипит. Разрывается на части от ярости.       Ярость, до этого холодная и выверенная, вдруг вспыхивает ослепляющим пламенем. Ревность, чёрная, животная, вздымается из самой глубины, сжимая грудь до боли.        «Он мой, — кричит что-то внутри. — Мой. И он смеет… смотреть так на другого? Смеет молить за него?!»       Жёлтые глаза мерцают в полутьме. Чонгук опускает взгляд вниз, видя перед собой своего слугу, вцепившегося в его кимоно, готового вот-вот умереть за какого-то жалкого слизняка. И от этого становится невыносимо. Он видит хрупкое, дрожащее существо, которое только что отдало ему себя целиком и теперь отдаёт ещё и жизнь не за себя, не за своего господина, а за другого. Это злит его сильнее всего. Это практически приводит в бешенство.       — Ты… — голос сёгуна глухой, сорванный, совсем не такой, каким он привык говорить. — Ты понимаешь, что ты делаешь?       Тэхён смиренно кивает в ответ.       Катана чуть дрожит в руке. Чонгук чувствует эту дрожь и ненавидит её. Он переводит презрительный взгляд на Мамору, долго не задерживаясь на нём, и снова возвращает его к Тэхёну. И в этом взгляде больше нет холодного расчёта. Там исключительно решение, принятое на уровне зверя, не человека.       — Ты хотел спасти его, — медленно произносит сёгун, возвышаясь над ними обоими. — Ценой себя.       Тэхён снова кивает, а слёзы падают прямо к ногам Чонгука, срываясь с ресниц и щёк.       — Тогда смотри.       Чонгук резко дёргает ногой, вынуждая Тэхёна отпрянуть, но тот всё равно остаётся на коленях, и делает последний сокрушительный шаг вперёд. Прямо к Мамору. Катана описывает короткую, страшно точную дугу в воздухе.       Меч опускается вниз. Быстро. Чётко. Молниеносно.       Слышится короткий звук. Тупой. Не звон. Не свист. Совсем иной. Глухой удар плоти о сталь. Страшный. Мгновенный. Тошнотворный.       Тэхён не успевает закричать. Он даже не успевает вдохнуть.       Тело Мамору дёргается один раз так резко, будто его пронзает судорога, и тут же обмякает. Голова запрокидывается под неестественным углом и падает прямо рядом с ним, глаза всё ещё открыты, но в них уже ничего нет. Ни боли. Ни ужаса. Ни понимания. Только свирепая пустота.       Густая кровь брызжет на снег яркими, безобразными струйками, напоминающими фейерверк. Она растекается, дымится на морозе, будто живая субстанция, окрашивая всё белое в алый. Словно рай превращается в ад.       Катана замирает в руке сёгуна. А внутри Тэхёна взрывается тишина.       Он смотрит на обезглавленный труп своего друга. Смотрит и не верит.       Мир не рушится. Земля не разверзается. Небо не падает на него сверху. Просто Мамору больше нет. И в груди становится невыносимо больно. Настолько, что в первые секунды Тэхён срывается на громкий вой, напоминающий рёв дикого животного, а после он подносит ладони к своему рту и замолкает, глотая слёзы. Трудно дышать. Трудно говорить. Трудно осознавать. Всё кажется в эти секунды неимоверно трудным.       Тэхён захлёбывается этим звуком. Захлёбывается собственным рваным нечеловеческим воем. Ладони дрожат так сильно, что он с трудом удерживает их у рта, будто боится, что если отпустит, то крик снова вырвется и разорвёт ему горло изнутри.       — Н… нет… — выходит глухо, надломленно, почти беззвучно. — Нет… пожалуйста…       Он тянется вперёд, так бессмысленно и инстинктивно, к тому месту, где ещё секунду назад был живой человек. Пальцы скользят по снегу, по крови, по холоду, но упираются в звенящую и бесчувственную пустоту. В ничто. В безжизненный вакуум.       Колени подгибаются, и он снова падает, но уже не на снег, внутрь самого себя, в эту нестерпимую боль, которая мгновенно становится слишком огромной, чтобы уместиться в одном хрупком и измученном теле.       — Я… я же… — слова рассыпаются, не складываются в единый смысл. — Я же просил… Я так умолял…       Голос срывается окончательно. Тэхён рыдает. Его трясёт так, будто изнутри выворачивают кости, будто каждое дыхание — это отдельное усилие, отдельная попытка выжить в этом бездушном мире.       Чонгук смотрит на происходящее без всякого удовлетворения, но в нём нет и ни капли жалости. Внутри него всё ещё клокочет ярость, но теперь она смешивается с чем-то другим. С тягучим, тяжёлым чувством, которое он не позволяет себе назвать. С осознанием силы, перешедшей грань, оттого ставшей почти абсолютной.       Он видит, как Тэхён ломается. Видит, как тот теряет опору, последнюю нить, связывавшую его с прежним миром. И это… правильно. Это должно было случиться. Так говорит разум. Так говорит власть. Так говорит решение сёгуна. Но где-то глубоко, очень глубоко, что-то внутри него дёргается и сжимается, и Чонгук тут же вдавливает это чувство обратно, загоняет под рёбра, запечатывает, чтобы скрыть даже от самого себя. Он давно уже лишил себя роскоши испытывать подобные чувства.       — Замолчи, — голос негромкий. Ровный. Но в нём столько давления, что он режет сильнее любого крика.       Тэхён вздрагивает всем телом, но не может сразу остановиться. Плечи ходят ходуном, дыхание сбивается, слёзы всё ещё текут. Бесконтрольно. Без разрешения.       Чонгук делает шаг ближе. Его тень накрывает Тэхёна целиком.       — Я сказал… — повторяет он, и в этот раз в голосе появляется сталь. — Замолчи.       Тэхён судорожно втягивает воздух. Глотает. Давится собственным дыханием. С трудом он всё-таки заставляет себя стихнуть. Остаётся только рваное всхлипывание и невнятное мычание.       Сёгун наклоняется к нему. Пальцы ложатся на затылок Тэхёна, но вовсе не утешающе, не ласково. Чонгук с силой вынуждает поднять голову.       — Посмотри на меня.       Тэхён подчиняется, потому что больше нет сил для сопротивления. Глаза красные, опухшие, пустые. В них больше нет просьбы. Только боль. Чистая. Оголённая.       — Ты сделал выбор, — произносит Чонгук медленно, словно шипя, как змея. — И я принял его, — говорит это без жестокости, именно поэтому каждое слово вонзается ещё глубже. — Ты хотел, чтобы я увидел, насколько он для тебя важен. Я увидел, мой мотылёчек.       Пальцы на затылке сжимаются ещё крепче.       — И запомнил.       Тэхён дёргается, будто от удара.       — Я… — губы предательски дрожат, но вовсе не от холода. — Я не хотел… чтобы он…       — Хотел, — резко обрывает Чонгук без возможности возразить. — Ты хотел спасти. А спасение всегда имеет свою цену.       Сёгун выпрямляется и оглядывается вокруг, словно только сейчас вспоминает, что они не одни в саду. Он мельком пробегает равнодушным и холодным взглядом по самураям, стоящим, как изваяния, по перепуганным слугам, по потупившему взор Масаши и замедляется лишь тогда, когда среди всех них натыкается на супругу. Акира стоит неподвижно, сложив руки перед собой на животе. Плечи прямые. Лицо без единой эмоции, будто фарфоровое. Ни крика. Ни слёз. Ни истерики. Но её глаза… Они впиваются в Тэхёна, как тонкое лезвие. В них нет ярости, нет. Только ледяная и выжидающая ненависть. Настоящая. Подвластная только обиженной женщине. Та, что не нуждается в словах. Та, что уже начала продумывать свою месть.       Акира видит кровь, труп, мужа с катаной в руке и заплаканного мальчишку, стоящего на коленях в центре этого ада. И нет ни капли сочувствия и понимания. Только едкое осознание того, что именно он — причина всего.       Чонгук чувствует этот взгляд кожей.        — Уберите тело, — приказывает он коротко и окончательно.       Тэхён смотрит, как уносят Мамору. И в этот момент его накрывает снова.       Он больше не кричит. Он скулит. Тихо. Сломанно. Почти неслышно. Беспомощно.       — Любой, кто прикоснётся к нему без моего дозволения, — сёгун приподнимает катану в руке и ловким движением сбрасывает кровь с лезвия. — Потеряет не только руки, но и голову.       Это звучит хуже любого приговора, повисая в морозном воздухе.       Слова ещё не успевают осесть в воздухе, как Чонгук делает степенный шаг назад и тут же ещё один, но вперёд. Его сильная рука взмывает резко и без всякого предупреждения, а пальцы снова вплетаются в густые волосы Тэхёна, прямо у самых корней, с такой грубой силой, что кожа головы тут же вспыхивает жгучей болью. Не за шиворот. Не за рукав. Именно туда, где больнее всего. Где невозможно притвориться, что ничего не чувствуешь.       Тэхён коротко и сорванно вскрикивает от неожиданности, тут же захлёбываясь этим звуком.       — Господин… — вырывается у него с жалобным хрипом. — Пожалуйста…       Чонгук ничего не отвечает. Ни слова. Ни взгляда вниз на своего потрёпанного слугу. Ни малейшего колебания. Он разворачивается и тянет его за собой. Жёстко. Без всякого милосердия. Так, что Тэхёну приходится идти, иначе он просто упадёт, оставив в руке сёгуна пряди собственных волос. Ноги путаются. Колени подгибаются. Снег скользкий, пропитанный кровью, и Тэхён спотыкается, почти падает, но боль в волосах вынуждает его снова рвануться вперёд, еле поспевая за господином.       — Прошу… — он пытается ухватиться свободной рукой за край настила, за столб, за что угодно, лишь бы спасись. Пальцы скользят, срываются. — Пожалуйста… отпустите… Мне больно…       Хватка не ослабевает.       Чонгук двигается ровно, плавно и грациозно, словно змей. Шаг за шагом. Спина прямая. Дыхание спокойное. В нём та самая самурайская холодность, от которой становится по-настоящему страшно. Он не тащит в ярости. Он уверенно ведёт свою жертву, двигаясь чётко к поставленной цели.       Тэхён цепляется за край ширмы, ногти царапают дерево, ломаются, оставляя тонкие белые неровные полосы.       — Не надо… — он почти шепчет, задыхаясь. — Господин…       И снова лишь молчаливый рывок.       Ширма с глухим стуком отъезжает в сторону, а Тэхён снова летит вперёд, едва удерживаясь на ногах. Боль пульсирует в голове, а перед глазами темнеет. Слёзы льются, не останавливаясь, смешиваясь с холодным потом.       Они проходят мимо застывших слуг. Мимо самураев. Никто не смеет даже отвернуться. Никто не смеет сделать вид, что не видит, как именно сёгун уводит своего слугу. Никто не может воспротивиться этой власти.       Тэхён слышит собственное дыхание. Рваное. Хриплое. Слышит, как ткань его кимоно трещит под пальцами, когда он в последний раз пытается удержаться за дверной косяк. Эти звуки отчётливо проносятся в его голове, пугая и вынуждая снова брыкаться, чтобы хоть как-то спастись.       — Пожалуйста… — голос срывается окончательно. — Я пойду сам… прошу… Отпустите…       Ответа нет. Только ещё один шаг. И ещё. И снова…       Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг кажется нестерпимым ударом. Каждый рывок за волосы — напоминание о том, что Тэхён не смеет даже упасть без разрешения на то.       Чонгук останавливается лишь на секунду, чтобы распахнуть сёдзи своей спальни. И в тот же миг швыряет Тэхёна внутрь комнаты.       Хватка чуть ослабевает, но Чонгук не отпускает до конца. Он толкает его в спину ладонью, жёстко, без расчёта на равновесие и очевидную разницу в их весе.       Тэхён летит вперёд, падает, ударяясь коленями и плечом о пол. Татами принимают его глухо и безжалостно. Воздух вышибает из лёгких, а перед глазами вспыхивают белые пятна. Он остаётся лежать, дрожа всем телом и стиснув пальцы в циновку, будто пытается вцепиться в саму реальность, чтобы не исчезнуть окончательно. Чтобы не потеряться. Не упасть в пропасть, из которой никогда уже не сможет выбраться прежним.       Сёдзи за спиной глухо захлопываются. Щёлкает засов. Тишина обрушивается мгновенно. Плотная. Удушающая. Но она длится совсем недолго. Она трескается с первой же судорожной попыткой Тэхёна вдохнуть.       Он переворачивается на бок, кашляя, вжимается щекой в татами, чувствуя их жёсткую и сухую шероховатость, а перед глазами по-прежнему кровь, отрубленная голова и пустота в глазах единственного человека, который поддерживал его, который помогал ему. Человека, которого уже не вернуть.       — Вы… — вырывается у него сипло и почти без голоса.       Тэхён поднимается на колени рывком, словно тело сопротивляется приказу разума, будто каждая кость внутри него протестует. Плечи ходят ходуном. Виски пульсируют. В груди стоит оглушающий звериный гул.       Сёгун по-прежнему стоит у сёдзи. Прямая спина. Руки опущены вниз. Лицо не выражает ни единой эмоции. Он не двигается, не подходит, не торопит. Он ждёт. И это ожидание злит намного сильнее, чем если бы он снова схватил.       — Вы… Вы чудовище… — голос Тэхёна дрожит, но с каждым словом крепнет, наполняясь чем-то новым и опасным. — Вы… не человек… — срывается на короткий истеричный смешок. — Вы убили его… — слова выходят с усилием, словно царапают горло изнутри. — Прямо передо мной… Ты смотрел… и убил…       Тэхён резко поднимается на ноги, шатаясь, и бросается вперёд. Точно раненный зверёк, которому больше некуда бежать.       Кулаки обрушиваются на грудь Чонгука. Слабо. Бессильно. Но отчаянно.       — Ненавижу тебя! — срывается он, захлёбываясь в криках и слезах. — НЕНАВИЖУ!       Удары глухо тонут в шёлковой ткани кимоно и в крепком теле. Чонгук принимает их, даже не двигаясь. Ни шага назад. Ни единого жеста защиты. И только когда Тэхён пытается ударить снова, неумело замахиваясь прямо возле лица, сильные руки ловят его запястья в воздухе, быстро, чётко и железно фиксируя.       — Довольно, — спокойно произносит сёгун.       От этого спокойствия и хладнокровия у Тэхёна внутри всё взрывается ещё сильнее, превращаясь в неконтролируемую ярость.       — Вы думаете, я боюсь Вас?! — он вырывается, дёргается, но его держат так снисходительно, как держат неразумное существо, неведающее, что оно творит. — Ты думаешь, после этого… после всего… я буду покорно молчать?! Убейте тогда и меня!! — жалобно выплёвывает каждое слово. — Давай! Ты же это умеешь! Вы только это и умеете — убивать!..       Чонгук резко тянет Тэхёна на себя так, что между ними почти не остаётся воздуха. Запястья оказываются намертво прижаты к груди сёгуна. Горячее и рваное дыхание смешивается с холодным и выверенным.       — Ты до сих пор не понимаешь, маленький и глупенький мотылёк, — произносит он тихо. Голос низкий. Тягучий. Опасный. — Если бы я хотел тебя убить… — Чонгук наклоняется ближе, почти касаясь губами уха. — Ты бы уже не говорил.       Тэхён замирает. Не от страха. От этой близости. От того, как резко и против его воли тело реагирует на голос, на тепло, на давление чужих рук.       И он ненавидит себя за это.       — Отпустите… — выдыхает сквозь зубы. — Не прикасайтесь ко мне…       Чонгук не отвечает сразу. Не делает ни шага назад. Он крепко удерживает запястья, но без лишней силы, словно даёт понять, что сопротивления приняты, но не имеют никакого значения. Его пальцы замыкаются точно и уверенно, будто Тэхён — часть катаны, которую он привык держать в руке.        Сёгун смотрит в лицо своему слуге слишком внимательно, словно гипнотизируя. Его взгляд медленно скользит по покрасневшим глазам, по дрожащим губам, по следам от слёз, ещё не высохших на нежной бледной коже.       — Ты путаешь приказы с просьбами, — тихо шипит возле губ.       Чонгук наклоняется ближе, и расстояние между ними исчезает окончательно. Тэхён чувствует его дыхание, ровное, спокойное, почти ленивое, и от этого внутри всё начинает метаться. Сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно в комнате.       Он отпускает одно запястье, и тут же его ладонь скользит ниже по боку, по линии талии, останавливаясь у бедра. Сёгун не сжимает. Не прижимает. Просто оставляет там руку, как знак. Как напоминание. Как метку.       Тэхён вздрагивает всем телом и пробует увернуться.       — Не смейте… — шепчет он, но голос предаёт его, срывается, становится слишком тонким.       — Я уже смею, мой мотылёчек.       Ладонь сёгуна остаётся там ровно настолько, чтобы Тэхён успел осознать это прикосновение и пропустить через себя. Почувствовать, как тело реагирует вопреки разуму. Понять, как ненависть и страх начинают путаться с чем-то опасным, липким, стыдным.       Чонгук видит это. Замечает. Улавливает на инстинктивном уровне. И в его взгляде появляется хищное торжество.       — Я мог бы взять тебя в любой момент, — говорит он тихо и доверительно. — Прямо здесь. Прямо сейчас, — чуть наклоняется, а его губы оказываются совсем рядом с ухом Тэхёна. — Прямо на этом полу, — выдыхает сёгун почти ласково, и от его голоса у Тэхёна подгибаются пальцы на ногах. — Раздвинул бы твои бёдра, как раскрывают цветок в саду. Медленно. Не торопясь. Почтительно. С наслаждением.       Чонгук выдыхает, а его пальцы сдвигаются на внутреннюю сторону бедра, залезая под ткань кимоно, и оставляют за собой горячую полосу, будто клеймо. Тэхён дрожит, но не вырывается больше. То ли не может. То ли не смеет. То ли боится, что любое движение обернётся чем-то ещё более пугающим. Более сладостным. Постыдным.       — Ты ведь даже не знаешь, каково это, — продолжает сёгун, понижая голос до угрожающего баритона. — Не знаешь, как ноет изнутри, когда в тебя медленно входит член. Как жжёт. Как горит. Как тянет, — еле касаясь скользит губами по покрасневшей щеке. Дразнит. Играет. Метит. — Но я бы непременно начал бы с другого. Я бы сначала вылизал тебя. Аккуратно положил бы на живот, прогнул бы тебя в пояснице, чтобы ты весь дрожал, стыдился, прятал лицо в циновку, а после раздвинул бы твои ягодицы и посмотрел на то, как ты там пульсируешь. Непорочный. И такой вкусный.       Ладонь на бедре двигается чуть выше, намекая и напоминая, кто тут хозяин.       — Ты же девственный, да?.. — хищно усмехается Чонгук и облизывает губы. — Чистый. Тугой. Не тронутый ничьими руками. Только своими глупыми пальчиками, наверняка, в тихие и бессонные ночи, когда думаешь, что никто не слышит, хоть ты и говоришь, что тебя не привлекают мужчины.       Тэхён всхлипывает. Неосознанно. Тихо. Словно от удара.       Сёгун вжимает его ближе, грудью к своей груди, прижимает бедро к бедру, пах к паху, и Тэ чувствует, что его господин возбуждён. Твёрдый, огромный, жаркий под кимоно.       — Ты хочешь, — шепчет Чонгук, касаясь губами шеи. — Я чувствую. Ощущаю это в твоём запахе. Читаю кожей. И ты дрожишь не от страха, мой мотылёчек. Ты дрожишь сейчас от предвкушения.       — Я… не…       — Шшшш, — шипит сёгун, не давая договорить. — Не ври мне. Скажи мне, сколько раз ты уже представлял, как я дотронусь до твоей попки? Там, где всё розовое, узкое, закрытое. Там, где всё принадлежит исключительно мне.       Тэхён молчит. Не может ничего ответить. Слёзы снова наворачиваются, но не от боли. Не от страха. От чего-то другого. От жара, который выжигает внутри все слова, все молитвы, все понятия о том, что правильно, а что нет.       — Я бы мог прямо сейчас языком пройтись по всей твоей сладкой дырочке, — продолжает шептать Чонгук, прикусывая мочку уха. — Сначала медленно. Потом жадно. Смакуя каждый этот момент. И как бы ты ни умолял, как бы ты ни просил остановиться, ёрзая подо мной, я бы продолжал. Потому что ты создан для этого, мой мотылёк. Для того, чтобы я тебя брал. Долго. Глубоко. С наслаждением. Срывая протяжные стоны с твоих губ.       Тэхён хрипло всхлипывает и дёргается в его руках не потому, что надеется вырваться, а потому что тело больше не выдерживает этого давления. Этого голоса. Этой близости, в которой каждое слово звучит как приговор.       — Вот так, — произносит сёгун низко. — Запомни это ощущение, — наклоняется ближе, больше не прикасаясь, а разделяет их едва заметное расстояние меньше вдоха. — Я вижу, как ты горишь, — продолжает он спокойно. — И ты ненавидишь меня за это куда сильнее, чем за кровь и отрубленную голову.       Тэхён судорожно мотает головой.       — Это не я… Это всё… Вы… Это не…       — Нет, — Чонгук перебивает чересчур мягко. — Это ты. Я мог бы перейти грань, — добавляет. — И ты это прекрасно знаешь, — медленно проводит костяшками пальцев по щеке, не стирая слёзы, а ощущая их, а в жёлтых глазах на мгновение вспыхивает что-то демоническое. Глубокое. Почти тёмное. Древнее. — Но взять тебя силой было бы слишком просто. А я терпеть не могу простые вещи.       Он выпрямляется, отступая на шаг. И это внезапное отступление бьёт сильнее, чем любое прикосновение.       — Я подожду, — продолжает сёгун. — Пока ты сам перестанешь прятаться за ненавистью, — смотрит на Тэхёна сверху вниз как на существо, которое уже поймано, но ещё не осознаёт этого. — И когда ты придёшь ко мне сам, — тихо добавляет. — Ты уже не сможешь сказать, что я тебя заставил. И запомни ещё кое-что, мой крошечный мотылёчек, — на губах проявляется тень пугающей ухмылки. — Ты назвал меня чудовищем. А с чудовищами стоит быть осторожным. Особенно, если они голодны, — дотрагивается до шёлковой пряди волос, пропуская её между своих пальцев. — И если ты ещё раз позволишь хоть кому-то, кроме меня, прикоснуться к своим волосам, я отрежу их.