IX.

* * *

      Двери сёдзи полностью сдвигаются, когда последний советник покидает зал. Шорох ткани стихает. Шаги удаляются всё дальше и дальше по коридору, постепенно растворяясь в глубине поместья. И вместе с ними будто уходит и весь воздух…       Зал почти полностью пустеет. Остаётся только холод татами, запах чернил, остывший чай… и он.       Тэхён всё ещё стоит на коленях. Он не двигается. Не поднимает головы. Не спешит оборачиваться. Он даже не уверен, что сможет. Спина напрягается до жуткой боли, плечи сводит ощутимой судорогой, пальцы спрятаны в рукавах кимоно и сжаты так сильно, что ногти впиваются в кожу. Он ждёт. Готовится. К неминуемому наказанию за проявленную дерзость. Тем более прилюдно. За это его должны, как минимум, высечь, если не сразу лишить головы.       Но ничего не происходит…       Тэхён осторожно выдыхает, вновь жадно втягивая воздух, и только в этот момент замечает, как часто он дышит. Сбивчиво. Ненасытно. Горло до тошноты сухое, губы потрескались, в висках пульсирует тупая боль, а перед глазами плавают светлые пятна, похожие на вспышки.       Он смотрит в пол, не слышит шагов, но чувствует вибрацию от движений. Господин поднялся.       Тэхён невольно напрягается всем своим телом, ещё крепче сжимая кулаки. Вот сейчас… Сейчас будет…       Но шаги не приближаются к нему. Наоборот… Они отдаляются, а сёгун проходит мимо него.       Тэхён выдыхает себе под нос и осторожно поднимает взгляд, украдкой наблюдая за Чонгуком из-под густых тёмных прядей волос, спадающих на его побледневшее лицо.       Тот спокойно опускается за низкий стол, берёт чайник и наливает чай в чашу. Все его движения размеренные, ровные, выверенные, будто он один в этом зале, и никакого напряжения вовсе нет. Горячий пар тонкой струйкой поднимается вверх. Он ставит рядом ещё одну чашу. На лице возникает хитрая ухмылка, а после их взгляды сталкиваются, от чего Тэхён вздрагивает от смущения, моментально отворачиваясь.       — Подойди, — не приказ, но ещё и не просьба.       Тэхён замирает. Он явно не ожидал этого. Несколько секунд он не двигается, словно пытается понять, правильно ли прочитал по губам. Затем всё же медленно поднимается. Колени сразу подгибаются, но он упрямо выпрямляется и делает шаткий шаг. Пол будто уходит из-под ног. В груди тяжелеет с каждой секундой. Дыхание вновь учащается, а по спине пробегает озноб. Он медленно подходит, останавливаясь на расстоянии, но не садится.       Чонгук внимательно наблюдает за ним. Чуть щурится, рассматривая. Взгляд не холодный. Не злой. Пронизывающий, как и всегда.       — Сядь, — кивает.       Тэхён колеблется первые секунды, не желая подчиняться, но потом аккуратно опускается напротив, словно любое резкое движение может разрушить и без того хрупкое равновесие в слабом теле.       — Ближе, мотылёчек.       Слова сказаны тихо. Почти ласково. С каким-то змеиным шипением. Но именно от этой мягкости у Тэхёна внутри всё сжимается сильнее, чем от любого крика.       Он знает, что это проверка. И он знает, что уже проиграл.       Секунда. Две. Пять. Семь…       Тэхён осторожно подаётся вперёд. Сначала на одно колено, потом на другое, медленно передвигаясь по татами. Рукава кимоно шуршат, пальцы всё ещё спрятаны внутри шёлковой ткани, потому что если сёгун увидит, как они дрожат, он всё поймёт. А сёгун не должен понимать.       Пол под ним будто уплывает. Каждое движение отдаётся тяжёлым гулом в висках. Перед глазами снова вспыхивают светлые точки, но Тэхён упрямо поднимает подбородок, когда оказывается рядом с Чонгуком.       Сёгун вдумчиво смотрит на него, не отводя взгляд ни на мгновение. Наблюдает. Оценивает. Не Тэхёна. Нет. А то, как он пытается держаться. Такой хрупкий, беззащитный, напуганный, но с огромной силой воли внутри. Это будоражит. Вызывает всё больше азарта. И гордости. Сильных духом всегда хочется уважать и… вознаграждать за их стойкость.       Чонгук лёгким и безмятежным движением руки подталкивает своему личному слуге чашу с горячим чаем.       — Пей.       Тэхён смотрит, как над напитком кружит ароматный пар, а после поднимает тёмные глаза прямо на сёгуна, молчаливо стискивая зубы от ярости, коптящейся в его груди. Нет. Не берёт. Даже не думает.       С каждой секундой губы сжимаются упрямо и даже по-детски. Взгляд становится куда жёстче, чем может позволить себе человек, стоящий на коленях перед правителем целой страны.       Чонгук чуть склоняет голову вбок, а уголок губ заметно дёргается. Не от раздражения. От интереса.       — Ты сейчас… — короткая пауза. — Испытываешь моё терпение?       Тэхён читает по губам. И, поняв, тихо выдыхает.       — Не нужно, мой господин.       Голос хриплый. Почти сорванный. Слышно, что горло пересохло настолько, что каждое слово даётся болезненно и с огромным трудом.       Чонгук замечает. Он заметил ещё в начале собрания.       — Ты едва сидишь, — спокойно говорит он, делая глоток. — И всё ещё умудряешься спорить.       Тэхён упрямо отворачивает лицо.       — Я не нуждаюсь в заботе…       Вот теперь в зале становится по-настоящему тихо, а между ними продолжает парить тонкая струйка от чая, словно незримая, исчезающая нить, которая связывает их друг с другом.       Сёгун забирает чашу назад, и Тэхён на мгновение вздрагивает, слегка опуская голову вниз. Мысль возникает мгновенно. Сразу же. Как нещадный, но справедливый приговор. Сейчас его точно накажут. Сейчас холодный голос прикажет, и его выведут из зала, чтобы выпороть за столь вопиющую дерзость. За непослушание. За отказ господину. Но сёгун вовсе не зовёт самураев. Он снова поднимается.       Тэхён даже не сразу осознаёт, для чего именно, но буквально через пару мгновений чувствует тепло рядом с собой. Сёгун опускается перед ним на колени. Не напротив стола. Нет. Именно перед ним. Прямо на одном уровне.       Недопустимо.       Именно эта мысль вспыхивает в голове Тэхёна как вспышка, на секунду перебивая даже дурноту.       Сёгун не должен так делать.       Правитель не опускается на колени перед своим слугой. Перед столь дерзким и строптивым, который ещё и осмелился проигнорировать его перед всем советом, — тем более. За такое следует наказание. И это в лучшем случае. В худшем — смерть.       Но Чонгук это делает так спокойно и уверенно, будто в этом жесте нет ничего особенного.       Тэхён на мгновение перестаёт дышать. Не потому что боится. Вовсе нет. Потому что… не понимает. Перед ним человек, чьего взгляда достаточно, чтобы полководцы теряли голос на военном совете. Человек, по одному кивку которого вершатся казни. Человек, перед которым склоняются целые провинции. А сейчас…       Сейчас этот человек стоит перед ним на коленях. Перед своим слугой.       Тэхёну хочется опустить голову как можно ниже и отодвинуться как можно дальше, но вместо этого он резко поднимает глаза на своего господина, снова замирая. Их взгляды сталкиваются. Дыхание становится одним на двоих. Кажется, будто между ними считанные сантиметры, а губы вот-вот коснутся друг друга. Настолько близко… Так рядом… Чересчур…       Сёгун слегка склоняет голову, рассматривая лицо Тэхёна так внимательно, словно читает редкий свиток.       — Ты плохо выглядишь, — тихо произносит он.       Тэхён сжимает губы.       Это звучит не как упрёк. Это даже не вопрос. Обычная констатация. Та, на которую Чонгук имеет полное и законное право, но Тэхён не готов так просто позволять переступать свои личные границы. Даже сёгуну.       Тем более сёгуну.       — Я в порядке, — хрипло, но всё так же упрямо.       Чонгук с выдержанным спокойствием выдыхает через нос.       — Ложь, — всего одно слово, но чёткое и решительно твёрдое.       Тэхён дёргается, будто его только что коснулись.       — Я… — он собирается возразить, но именно в этот момент мир вдруг слегка накреняется.       Пол под татами будто становится мягким и вязким. Зал расплывается. Свет фонарей у дальней стены превращается в мутные пятна. Снова подбирается тошнота, а голова начинает предательски кружиться.       Тэхён втягивает воздух, глубоко вдыхая, и прикрывает глаза.       Чонгук вновь это замечает. Его рука плавно поднимается без намёка на резкие движения. Пальцы, длинные, сильные, мозолистые от тренировок с мечом, осторожно касаются хрупкого подбородка Тэхёна и поднимают его бледное лицо без всякой привычной сёгуну грубости, но так, что сопротивляться просто невозможно, как и отвернуться.       Тэхён не шевелится. Не может. Дыхание напрочь сбивается. Чужая ладонь кажется ему такой громадной, тяжёлой, уверенной. На мгновение хочется просто расслабиться и довериться ей. Хотя бы на несколько секунд. Но Тэхён знает, что эта рука по локоть в крови. Это ладонь убийцы.       Взгляд сёгуна гипнотизирует, словно и впрямь змеиный. Он всматривается в юношу напротив, не отворачиваясь, а зрачки становятся всё тоньше и уже.       — Упрямство, — голос похож на убаюкивающее шипение. — Достойное самурая.       Большой палец аккуратно скользит по гладкой коже и едва заметно касается пухлых дрожащих губ Тэхёна. Будто проверяет… Температуру. Реакцию.       — Но тело у тебя вовсе не самурайское, — шипение становится ещё ниже.       Цепкий взгляд скользит вниз. По тонкой бледной шее. По соблазнительно выпирающим ключицам, виднеющимся из-под шёлкового кимоно. Подмечает ощутимую дрожь в плечах.       Тэхён ощущает этот пристальный взор на себе физически. Как тепло. Как давление. Как что-то необъяснимо опасное.       — Отпустите… — тихо шепчет, но голос дрожит и срывается в подобие писка.       Чонгук с нескрываемым интересом прищуривается.       — Ты правда думаешь, что можешь мне приказывать?       Вопрос звучит мягко, но в нём столько неоспоримой власти, что у Тэхёна вдоль позвоночника пробегает холодок. Он опускает глаза в пол и замолкает.       Чонгук наблюдает за ним. За тем, как густые чёрные и длинные ресницы скрывают взгляд, как робкое дыхание заставляет едва заметно шевелиться длинные пряди волос, спадающие на лицо, за тем, как Тэхён изо всех сил пытается держать спину ровно. И вдруг усмехается:       — Невероятное создание… — произносит шёпотом и задумчиво, словно размышляет вслух. — Оскорбляет меня перед всем советом… — его пальцы медленно скользят с подбородка к шее. — Отказывается от чая… — лёгкое давление на пульс, мгновенно вызывающее ответную дрожь. — И всё равно пытается выглядеть гордым. Неприступным. Таким непоколебимым.       Тэхён вновь резко поднимает взгляд на своего господина, и в них тут же вспыхивает ярость.       — Я не… — он не успевает договорить.       Чонгук наклоняется ещё ближе к нему. Так близко, что Тэхён чувствует его горячее дыхание на своей щеке. Запах зелёного чая. Стали. Дыма. И чего-то ещё… Чего-то по-прежнему опасного и возбуждающего одновременно.       — Ты думаешь, я не понимаю, — сёгун шепчет прямо ему в губы. — Почему ты так дерзок, м?       Тэхён замирает, боясь двинуться.       — Потому что ты боишься, — пауза, уголок губ Чонгука медленно поднимается в довольной ухмылке. — И потому что тебе нравится испытывать моё терпение.       Тэхён резко качает головой.       — Нет. Это не так… Нет!       — Правда? — Чонгук наклоняется к нему почти совсем вплотную, настолько близко, что кончики их носов почти соприкасаются. — Тогда скажи, — смакует каждое слово. — Почему твой пульс сейчас такой учащённый? — пальцы чуть крепче сжимают шею.       Тэхён нервно сглатывает, понимая, что сёгун действительно чувствует, как бешено бьётся его сердце. Ощущает, как зверь. Как хищник. Отсчитывает удары один за другим.       Раз…       Два…       Три…       И именно в это мгновение сердце Тэхёна начинает колотиться ещё сильнее.       Сёгун умиротворённо усмехается.       — Вот видишь.       Бледные щёки вспыхивают пунцовым румянцем от смущения, и Тэхён пытается отвернуться.       — Это лишь от усталости… — отнекивается он.       — И снова ложь, — Чонгук проводит пальцем по его щеке, слегка надавливая, чтобы вновь заставить посмотреть на себя, а после кладёт руку ему на плечо, крепко придерживая.       Тэхён стискивает зубы, хочет что-то ещё сказать, но все слова становятся комом в горле. Мир вокруг него снова плывёт, но на этот раз куда сильнее. Кажется, что стены двигаются, сужаются, а потолок вот-вот рухнет на него. Воздуха не хватает. В грудной клетке бьётся сдерживаемая боль, точно раненая птица в клетке. Тело сводит судорогой, суставы и мышцы ноют. Хочется просто рухнуть, но он терпит. По-прежнему пытается держать спину ровно, сохраняя осанку. Не хочет показывать свою слабость. Ни перед кем. Тем более перед сёгуном. Но тело всё же подводит. Пальцы начинают дрожать и холодеть. Взгляд темнеет по краям.       Чонгук меняется в лице. Хищная игра сменяется на холодную сосредоточенность.       — Тэхён, — неожиданно мягко даже для самого себя.       Но Тэхён уже почти не слышит. Зал начинает кружиться. Он пытается вдохнуть как можно глубже, но не выходит.       Сёгун притягивает его к себе, держа за плечи.       — Посмотри на меня.       Но взгляд Тэхёна окончательно мутнеет.       — Глупый мотылёк… — выдыхает Чонгук.       И в следующее мгновение Тэхён окончательно сдаётся. Он теряет равновесие, но не падает, потому что сильные руки Чонгука уже подхватывают его.       Тэхён почти не чувствует, как его прижимают к чужой крепкой груди, но ощущает тепло, запах, и низкий, спокойный, хрипловатый голос у самого уха:       — Ты всё-таки довёл себя.       Сёгун поднимается на ноги одним плавным движением, легко удерживая Тэхёна на руках, будто тот ничего не весит. Ткань кимоно скользит по его предплечьям. Голова Тэхёна бессильно склоняется к его плечу. И на секунду, лишь на одну секунду, которая кажется неимоверно долгой, ресницы, дрогнув, приоткрываются. Их взгляды вновь встречаются. Слишком близко. Очень… близко… Глаза в глаза.       Тэхён едва понятно и едва слышно шепчет, как в бреду:       — …не нужно, господин…       — Поздно, мой мотылёчек.