X.

* * *

      Сёдзи медленно и почти бесшумно раздвигаются. В просторной комнате, окутанной теплом, царит полумрак. Тонкие бумажные стены пропускают мутный свет фонарей из внутреннего сада, и от этого тени на татами кажутся слишком длинными и кривыми. В углу тихо тлеют благовония. Сладковато-горький дым поднимается вверх ленивыми кольцами, оседая под потолком.       Акира лежит на низком футоне, опираясь на подушки. Её руки покоятся на давно уже округлившемся большом животе, а пальцы то и дело нервно сжимают тонкую ткань шёлкового кимоно. Взгляд усталый. Красивое молодое лицо побледнело за последние месяцы, черты стали резче, а в глазах поселилась постоянная тревога, от которой невозможно избавиться даже во сне. Эти дни она плохо спит и мало выходит из своих покоев, потому что приближается срок родов.       В коридоре слышатся шаги, которые она тут же узнаёт. Вкрадчивые. Осторожные. Старческие.       — Войдите, — произносит она негромко.       Сёдзи открываются чуть шире, и в комнату, склонив голову, входит старая служанка. Та самая, что с детства была при ней. Согбенная. Сухая. С узкими глазами и с прищуренным взглядом, в котором всегда таится слишком много любопытства и чересчур много внимания. Она плотно сдвигает за собой двери и первые секунды прислушивается, словно проверяет, точно ли они одни.       — Госпожа… — её голос привычно скрипучий, но в нём звучит какое-то странное возбуждение, которое тут же вызывает интерес и почему-то лёгкую, но уже нарастающую панику.       Акира едва заметно морщит лоб.       — Что случилось?       Старуха подходит ближе и опускается на колени. Медленно. С достоинством. Но в движениях чувствуется какая-то скрытая поспешность, словно она еле сдерживает нетерпение.       — Простите мою дерзость… но я не могла не рассказать вам.       Пауза.       Беременная женщина тут же напрягается.       — Ну? Говори же.       Служанка поднимает глаза, и в них мгновенно появляется блеск.       — Сегодня… — она будто специально тянет. — Я видела кое-что. В коридоре возле зала совета.       Тишина становится гуще.       Акира чуть сильнее сжимает ткань кимоно, аккуратно приподнимаясь.       — Что именно?       Старуха неторопливо выдыхает, сдерживая ухмылку, словно заранее смакует каждое слово.       — Наш господин… нёс того мальчишку на руках, — слова падают, кажется, с таким шумом, будто камни в стоячую воду.       Кольца дыма от благовоний дрожат, а тени на стенах становятся уродливее.       Акира сначала не реагирует. Совсем. Старается держать лицо, выказывая аристократическое равнодушие. Она лишь долго, пристально и неподвижно смотрит на свою служанку, а потом её губы заметно дёргаются:       — Ты ошиблась.       Старуха склоняет голову ещё ниже.       — Я бы не посмела, моя госпожа. Я видела собственными глазами. Он держал его так… — она делает паузу, подбирая самые хлёсткие слова. — …бережно. Как держат ребёнка. Или… — тихий вдох. — любимое сокровище.       Живот Акиры едва заметно вздрагивает. Ребёнок внутри будто чувствует всё напряжение матери. Она медленно проводит ладонью по своему животу.       — Он был без сознания, — продолжает служанка, понижая голос. — Голова лежала на плече господина… Волосы рассыпались… Лицо белое… Губы приоткрыты. И наш повелитель… — старуха прищуривается. — Выглядел так, будто готов убить любого, кто посмеет приблизиться.       Взгляд Акиры резко темнеет, наполняясь очевидной ревностью. Она отворачивается, поджимая губы.       — Хватит.       Но старуха уже не может остановиться.       — Весь двор видел. Все шепчутся у вас за спиной. Самураи переглядывались. Служанки прятали лица в рукавах. Это… недопустимо.       Последнее слово звучит, как безутешный приговор.       Акира закрывает глаза и глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. В груди начинает разрастаться знакомое чувство. Горячее. Колкое. Унижение. Та самая женская ревность. Страх. Целое комбо, лишающее всякой гордости. Целая катастрофа. Назревающая неминуемая буря.       — Он всего лишь слуга… — шепчет она сквозь зубы, точно змея, будто пытается убедить саму себя, что слова служанки пусты и нелепы.       — Именно, — быстро подхватывает старуха. — Никто. Пыль под ногами. Мальчишка без рода и титула, — чуть подаётся вперёд, уменьшая между ними дистанцию. — А вы… — произносит с таким трепетом и с такой таинственностью в голосе, словно это заклинание. — Вы дочь императора.       Тишина.       Слова будто впиваются в кожу.       Акира медленно открывает глаза.       — Ты думаешь… — голос срывается. — Думаешь, он… — не договаривает вслух.       Старуха усмехается краешком тонких сухих губ.       — Мужчины сильны в войне, госпожа. Но так слабы перед красотой. Особенно перед такой… юной. Чарующей. Притягательной. Этот мальчик смотрит на нашего повелителя без страха. Я видела. В его глазах вызов. И… — короткая пауза. — Что-то ещё…       — Замолчи!       Акира пытается сдержаться, хочет показаться спокойной, но в голосе столько раздражения и боли. От правды не сбежать. Она всё равно будет преследовать, как собственная тень.       — Вы должны защитить своё место, — продолжает старуха мягко. Даже слишком мягко для той, кто нарушила покой беременной женщины. — Сейчас вы носите наследника. Это время… шаткое. Люди наблюдают. Слухи растут, как сорняки. Сегодня он несёт его на руках… А завтра… кто знает…       Акира медленно поднимается, несмотря на тяжесть в теле. Шёлк скользит по татами. Она делает несколько шагов к окну и замирает, глядя в одну точку перед собой. Сад тонет в ночи. Фонари слегка раскачиваются от ветра.       — Он унижает меня… — шепчет она, а взгляд наполняется всё большим ядом. — Перед всем двором.       Старуха опускает глаза в пол, но в уголках её губ появляется довольная ухмылка.       — Мальчишку нужно поставить на место, — тишина на мгновение становится ледяной. — Проучить, — ласково добавляет она. — Чтобы помнил, где его место.       Акира медленно оборачивается. Её лицо уже не кажется таким усталым, как прежде. Бледность улетучивается, а щёки окрашиваются заметным румянцем.       — Как?       — В поместье много способов… сломать гордость. Особенно у тех, кто позволяет себе соблазнять чужих мужчин, — впервые за всё это время у старухи появляется истинный огонь и азарт в глазах. — А вы… не должны пачкать руки. Вы лишь… позволите этому случиться. Я позабочусь обо всём, моя госпожа. Доверьтесь мне. Вам лишь стоит дать своё согласие на праведную… — пауза. — Месть.       В животе Акиры ребёнок снова шевелится. Она кладёт ладонь поверх и бросает долгий взгляд на свою служанку, а её рот искривляется в опасной и отвратительной улыбке.       — Хорошо, — тихо отвечает. — Я подумаю над твоими словами. А теперь ступай.       Старуха склоняется в почтенном молчаливом поклоне, а когда поднимает свой взор, то в нём уже читается торжество, ибо она знает, что решение уже принято без всяких на то раздумий. Ведь она тоже женщина.

* * *

      Тяжёлые шёлковые занавеси почти не колышутся. В покоях сёгуна тихо. Лишь редкое потрескивание углей в низкой жаровне и мягкий шелест чешуи по татами.       Чонгук сидит у разложенных свитков и карт в той самой расслабленной, опасной и вальяжной позе, которая появляется у него только тогда, когда он остаётся один. Когда нет советников. Нет самураев. Нет необходимости держать лицо правителя. Только он. И только его никому неподвластные мысли.       Тёмное, почти графитового оттенка, кимоно небрежно распахнуто. Ткань сползает с одного плеча, обнажая широкую грудь и сильные мышцы, на которых дрожит тёплый свет от лампы. Огонь жаровни мягко скользит по коже, делая её почти бронзовой. На ней виднеются побледневшие старые шрамы, оставленные изнурительными тренировками и кровавыми битвами. Следы выживания. Он медленно проводит пальцем по карте, размышляя, пока тонкий слой пара поднимается от чаши с горячим сакэ. Осторожно разворачивает очередной свиток и внимательно читает. Сосредоточенно. Без суеты. Без лишних движений.       Густая и почти убаюкивающая тишина окутывает его спальню. Рядом лежит меч. Всегда рядом. В маленькой трубке тлеет уголь, а тонкая струйка дыма поднимается вверх, рассеиваясь под потолком. Курение не редкость для воинов и знати того времени: табак уже давно пришёл с южных кораблей, и Чонгук иногда пользуется этим новым и странным удовольствием. Он медленно затягивается, и дым невесомо скользит по комнате, смешиваясь с ароматом сакэ и благовоний.       По татами лениво скользит длинное гибкое тело. Одна из его змей, белоснежная с серебристым отливом, обвивает ножку низкого столика и поднимает голову, словно прислушиваясь к дыханию хозяина. Вторая устраивается как можно ближе к нему, сворачиваясь плотным кольцом.       Чонгук откидывается назад, опираясь ладонью о пол. Кимоно скользит ещё ниже, открывая линию ключиц и напряжённый живот. В движении нет ни стеснения, ни показной силы. Только самурайская уверенность. Взгляд на мгновение скользит к футону. Тэхён лежит, повернувшись на бок. Он кажется таким чужим для этих покоев. Слишком хрупким для них. Слишком нежным… Тёмные длинные волосы рассыпаются по подушке. Ткань кимоно чуть сбилась, оголяя тонкую и изящную шею. Дыхание неглубокое, но уже ровнее, чем раньше. Тёплый свет лампы медленно ползёт по его лицу.       Чонгук уже не смотрит на свитки и карты. Он смотрит только на своего слугу. Долго. Внимательно. С той опасной сосредоточенностью, с какой изучают редкое оружие… или редчайшее дьявольское искушение.       Тэхён лежит почти неподвижно. Лишь грудь едва заметно поднимается с каждым вдохом и медленно опускается. В какой-то момент он чуть меняет положение во сне. Аккуратно и бессознательно. Ткань кимоно тихо шуршит, сбивается ещё сильнее и оголяет гладкую линию бедра. Свет ложится на кожу мягким золотом, и Чонгук тут же замирает. Внутри него что-то тяжелеет. Тянет вниз. Собирается в тугой узел. Возбуждение.       Такое соблазнительное тело… Слишком чистое для этого мира. Юное. Нетронутое… В нём нет грубости. Нет следов войны. Нет той закалённой жёсткости, к которой привык сёгун, окружённый мужчинами, пропахшими потом, кровью и сталью. Только мягкость. Только тепло. Только эта болезненная притягательность, напрочь лишающая рассудка.       Чонгук медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, не отводя прожигающего насквозь взора. Мысль возникает молниеносно. Сама по себе. Резкая. Неугомонная. Испытывающая.       Взять… Обладать…       Не как правитель. Не как хозяин. А как мужчина.       Сёгун отводит взгляд лишь на секунд, но сразу же его возвращает.       Тэхён снова чуть шевелится. Колено сгибается, бедро открывается ещё сильнее, а шёлк сбивается куда откровеннее, совсем слегка оголяя линию ягодицы. Движение совсем невинное, даже робкое, но сейчас оно ощущается именно вызовом.       Чонгук ощущает, как по его телу проходит ещё одна медленная волна напряжения. Спина начинает напоминать натянутую тетиву, а низ живота отдаёт пульсирующим и почти болезненным импульсом. Он чувствует, как его член постепенно становится твёрже, наливаясь кровью от уже почти неконтролируемого желания, и это невозможно скрыть. Слишком давно он позволяет себе только наблюдать. Слишком долго испытывает собственное терпение. Но ведь всему есть предел.       Пальцы сжимаются в ткань татами. Он привык владеть собой. Привык выжидать, как хищник. Это в его природе. Привык побеждать не только силой, но и терпением. Но сейчас это терпение становится для него… испытанием.       Голодный взгляд скользит по тонкой талии. По изгибу обнажённых бёдер. По мягкой линии губ.       Сёгун не может удержаться, и представляет, как эта нежная и гладкая кожа отреагирует на прикосновение. Как она вздрогнет. Как напряжётся. Как покроется мурашками, а запах юного тела станет ощущаться ещё острее, ещё пуще, ещё слаще. Одна только эта мысль заставляет его медленно выдохнуть.       Чонгук подаётся чуть вперёд, но не касается. С каждой новой долей секунды в нём просыпается всё более необузданное желание. Жажда обладать. Подчинить. Присвоить. И вместе с тем необъяснимая потребность сберечь. Опасное сочетание. Даже слишком… Кто знает, что в итоге победит?..       Змеи лениво шуршат по татами, тихо шипя, словно чувствуют напряжение своего хозяина.       Тэхён вдруг резко втягивает воздух. Длинные и пышные ресницы вздрагивают. Он медленно открывает глаза, несколько раз моргая. Сначала взгляд неясный, затуманенный, но после всё же приходит еле ощутимое осознание.       Их лица слишком близко. Чонгук даже не думает отстраняться.       Тишина между ними становится горячей. Ощутимой. Почти осязаемой.       — Вы… — голос Тэхёна всё ещё слабый, но он первым её нарушает. — Где… я?..       Он пытается приподняться. Шёлковая ткань ещё больше сползает с плеча, почти полностью оголяя его. Голова по-прежнему немного кружится, поэтому рука невольно опирается на грудь сёгуна, касаясь чужой кожи, чтобы удержаться от падения.       Чонгук замирает. Как и Тэхён.       Это прикосновение короткое. Случайное. Но оно будто высекает искру.       Взгляд сёгуна темнеет. Уголок губ поднимается, напоминая оскал.       — Осторожно, мотылёк, — тихо и хрипло произносит он. — Ты слишком близко подлетаешь к огню. Можешь обжечься.       Тэхён тут же прячет свою руку, убирая её с груди Чонгука, будто и впрямь коснулся языка пламени, а после оглядывается вокруг себя.       — Зачем… вы принесли меня сюда?.. — в каждом слове слышится дрожь.       — А куда мне нужно было тебя отнести? — сёгун склоняет голову набок, наблюдая за ним. — На двор казней?       Взгляд Тэхёна молниеносно вспыхивает злобой, но сил спорить нет. Он снова ложится на мягкий футон, болезненно выдыхая, и отворачивается. Это не помогает. Нисколько. Потому что он чувствует, что за ним наблюдают. Ощущает буквально кожей чужой взор на себе. Пронзительный. Хищный. Съедающий.       — Ты истощён, — почти с заботой произносит сёгун. — И всё равно продолжаешь бравировать гордостью.       Тэхён с горечью усмехается, читая по губам.       — Это всё, что у меня есть.       — Разве? — Чонгук берёт чашу с чаем из лечебных трав, оставленным его личным лекарем, и протягивает её. — Пей. Только на этот раз по своей воле.       Тэхён несколько секунд молча смотрит на неё, а после поднимает взгляд на своего господина. Ничего не изменилось. В них всё тот же пожар. Та же ярость. Тот же протест, который одновременно злит и возбуждает Чонгука.       — Я… Я не прошу вашей заботы. Не нуждаюсь… — слова звучат хрипло, но остро.       Чонгук снова немного наклоняется вперёд, по-прежнему протягивая чашу своему слуге.       — А я и не спрашивал, нуждаешься ты или нет. Пей.       Тэхён кое-как приподнимается на локтях и с усилием выпрямляется, садясь. Он снова бросает злобный взгляд на посуду с травяным лечебным отваром, а уже через мгновение выхватывает её из рук повелителя и со звоном ставит на низкий деревянный столик, выдыхая.       — Я же сказал… Не нужно! — неожиданно для самого себя повышает тон. Голос хриплый. Сорванный. Но в нём столько ярости, что она почти осязаема.       Чонгук на секунду замирает и снисходительно кивает, будто даёт ему ещё один шанс. Последний.       — Ты снова испытываешь моё терпение, мотылёчек.       Тэхён тяжело дышит. Грудная клетка ходит ходуном. Мир всё ещё качается перед глазами, но это упрямство — единственное, что всё ещё держит его в сознании.       — Я не вещь… — шипит сквозь зубы. — И не ваш питомец…       — Ты себя убиваешь, — спокойно заключает сёгун.       Тэхён вздрагивает, будто его только что пронзил электрический заряд. Усталость, стресс, страх, чувство унижения и… странная тяга к этому мужчине вопреки всему… Всё это словно в одно мгновение сваливается на него, как огромный булыжник, придавливая и лишая всякого рассудка. Внутри будто что-то щёлкает. Что-то, что никогда бы не сработало ранее. Что-то тёмное. То, что нужно всегда держать под контролем, осознавая, кто перед тобой, и что этот человек может сделать. Но юношеские эмоции захлёстывают с головой.       — Пускай! — Тэхён огрызается, даже не скрывая этого. — Лучше я умру, чем стану вашей игрушкой!       И именно в этот момент без всякого предупреждения крепкая и сильная рука сёгуна вплетается в густые длинные волосы и резко дёргает голову назад так, что Тэхён даже вскрикивает от неожиданности.       — Хватит, — голос Чонгука становится ледяным, как сталь. Он хватает чашу свободной рукой и буквально вдавливает её край в губы Тэхёна. — Пей!       Тэхён тут же дёргается всем телом в попытке освободиться, но безуспешно. Он упирается обеими ладонями в грудь сёгуна, пробуя его оттолкнуть.       — Отпустите! — срывается на рык. — Ненавижу вас! Ненавижу!..       Травяной чай проливается по лицу, попадает в рот, обжигает горло горечью настоя.       Тэхён кашляет, захлёбывается, пытается отвернуться, продолжая упираться ладонями, но Чонгук удерживает его, ещё грубее хватает за волосы и лишает всякой возможности улизнуть, фиксируя его голову в одном положении. Он держит его так крепко, что в затылке появляется жгучая боль.       — Ты выпьешь это, — не обращая никакого внимания на слабенькие удары в грудь.       Именно это окончательно срывает в Тэхёне последнюю пружину. Он буквально становится похожим на загнанного в угол зверька, готового пойти на всё, чтобы защититься. Даже на самые крайние меры. Он вдруг резко выгибается всем телом, собирая остатки сил, и со всей яростью вцепляется зубами в руку сёгуна, кусая его.       Безумие.       Укус приходится не сильным, потому что сил почти нет, но дерзким и отчаянным.       Чонгук хрипло выдыхает, скорее, от неожиданности, чем от боли, но не отдёргивает руку сразу. Дыхание становится тяжёлым. Все мышцы в теле напрягаются разом. Глаза вспыхивают жёлтыми красками, а чёрные зрачки сужаются, становясь совсем тонкими и вытянутыми, точно у змея.       На мгновение в покоях воцаряется такая давящая тишина, что слышно, как где-то в углях с тихим треском лопается маленький кусочек древесины. И в это же мгновение чаша с глухим звоном летит в сторону.       Чонгук швыряет её с такой яростью, что тёплый отвар брызгами разлетается по татами и тёмным складкам его кимоно. Посуда ударяется о стену, перекатывается по полу, и этот звук кажется оглушительным в замкнутом пространстве. Настолько, что даже Тэхён слышит его отголоски, вздрагивая от испуга, и замирает. Сердце словно проваливается куда-то вниз. Он ещё не успевает понять, что именно произошло, а мощная и огромная тень уже нависает над ним.       Рука сёгуна с уже заметным на ней следом от чужих зубов резко поднимается в воздухе, а пальцы сжимаются в крепкий кулак с такой силой, будто он собирается обрушить её на Тэхёна без всяких колебаний. В пожелтевших глазах Чонгука вспыхивает не просто злость, а ярость. Чистая. Неукротимая. Та самая, которой он разрывал врагов на поле боя. Та самая, которой подчиняются целые армии. Он безжалостно замахивается.       Тэхён инстинктивно отшатывается назад и сначала зажмуривается. В груди что-то холодеет. Он видит этот замах. Видит напряжённые мышцы на предплечье. Видит, как сжаты пальцы. Он знает, что сейчас последует удар. Сильный. Беспощадный. Совсем не такой, как у него.       Мир будто замедляется. Всё вокруг словно перестаёт существовать. Ни спальни. Ни стен вокруг. Ничего.       Только они. Вдвоём.       Тэхён даже не кричит. Не закрывает лицо руками. Не пытается больше отползти. Он распахивает взгляд и смотрит прямо перед собой на своего господина. Прямо ему в глаза.       Всё с той же гордостью. Всё с тем же упрямством. С той же… ненавистью… И с каким-то странным отчаянным принятием.       Ресницы дрожат. Губы приоткрываются. Дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Но он не отводит взгляда. Не просит. Не умоляет. Не склоняет голову и не извиняется.       Рука сёгуна зависает в воздухе и устрашающе замирает всего в нескольких сантиметрах от лица Тэхёна. Он сдерживает себя. Не позволяет ударить.       Чонгук тяжело выдыхает. Скулы ходят ходуном. Вены на шее вздуваются. Он смотрит на него так, будто борется не с дерзким юношей, а с самим собой сейчас.       — Безумный мальчишка! — шипит, наклоняясь слишком близко, и хватает за подбородок, сдавливая нежную кожу пальцами. — Ты… — голос совсем низкий и хриплый. — Даже не представляешь, с кем играешь. Любой другой бы уже лишился головы за эту шалость! — слова ударяют прямо в губы Тэхёна, обжигая их рваным дыханием.       Тэхён сглатывает. Страх есть. От него никуда не деться, как бы он ни пытался его замаскировать. Он разливается по телу горячими волнами. Заставляет дрожать. Сводит живот болезненным спазмом. Но вместе с этим в нём вспыхивает и другое чувство. Дикое. Необъяснимое. Словно эта близость опасности делает всё вокруг ярче. Острее. Он чувствует запах Чонгука. Жар его мускулистого и крепкого тела. Слышит его тяжёлое прерывистое дыхание. Ощущает, как оно скользит по его щекам, губам, подбородку. Чувствует, как с каждой секундой его пальцы всё грубее давят, не давая отвернуться. А он… Он и не хочет сейчас отворачиваться. Что-то внутри не позволяет. Что-то заставляет смотреть в эти ярко-жёлтые змеиные глаза напротив. Будто они гипнотизируют. Словно этот взгляд соткан из древней и могущественной магии, неподвластной никому из простых смертных. Даже слух обостряется. Кажется, будто он слышит, как неистово стучит его собственное сердце в груди… Это мистика какая-то. Что-то необъяснимое…       — Ударьте… — внезапно шепчет он. — Если вам так этого хочется…       Это вовсе не вызов. Это… предел.       Пальцы сёгуна ещё жёстче сдавливают подбородок так, что губы Тэхёна невольно приоткрываются.       — Думаешь, я не смогу?       Тэхён смотрит на него снизу вверх. Глаза блестят.       — Думаю… вы боитесь.       Тишина вспыхивает между ними, как искра на сухой траве. И в следующую секунду Чонгук резко толкает его обратно на футон, нависая сверху всем своим мощным телом и придавливая так, чтобы у того не осталось возможности выбраться.       Тэхён охает от удара спиной о мягкую поверхность. Волосы рассыпаются по подушке, а шёлк окончательно сбивается, оголяя его ногу и гладкое бедро почти до самого таза.