XII.

* * *

             Лучи раннего зимнего солнца вкрадчиво прокрадываются в комнату. Сначала они ложатся на бумажные сёдзи бледным, чуть ли не молочным светом. Потом медленно переползают на пол, на край низкого столика, на складки брошенного с вечера мятого шёлка. И только после этого касаются самого Тэхёна, осторожно, словно не решаясь разбудить его слишком резко после этой ночи.       Он открывает глаза не сразу. Сознание возвращается к нему вязко, будто вырывается из глубокой и тягучей воды. Сначала приходит тяжесть в мышцах. Потом сухость во рту. После — слабое и странное ощущение собственного жара, словно кожа всё ещё помнит и даже ощущает чужие прикосновения и… не хочет с ними расставаться. И только затем память бьёт по нему так неожиданно, что Тэхён лихорадочно вздрагивает всем телом.       Ночь.       Спальня сёгуна.       Его взгляд.       Его шёпот.       Его пальцы.       Его губы. Его язык…       И то страшное, унизительное, невыносимое мгновение, когда собственное тело вдруг перестало быть союзником и превратилось в подлого предателя.       Тэхён резко приподнимается на локтях, но тут же замирает, потому что сердце начинает колотиться с такой силой, что становится трудно дышать. На щеках мгновенно вспыхивает жар. Он опускает глаза, будто боится увидеть на себе следы собственного позора, и долго, неподвижно смотрит на свои дрожащие длинные пальцы, на смятую ткань, на солнечный блик, ползущий по футону.       Ему хочется провалиться сквозь пол. Хочется исчезнуть. Хочется убедить самого себя, что это был лихорадочный морок, наваждение, дурной сон, навеянный отваром с травами, благовониями, слабостью и этим проклятым мужчиной, этим чудовищем, соблазнившем его.       Но тело не даёт солгать. Оно помнит всё слишком хорошо.       Помнит, как опаляющий жар разливался по венам. Как каждое прикосновение отзывалось странной, мучительной дрожью. Как внутри что-то натягивалось всё туже и туже, там, в самом низу живота, пока не лопнуло ослепительной вспышкой, от которой на одно страшное и сладкое мгновение перестал существовать весь мир.       Тэхён помнит, как он реагировал на каждое прикосновение к его коже, на каждый поцелуй, на каждый ласково-грубый укус. Помнит, как он сам выгибался всему этому навстречу. Как он что-то невнятно мычал. Как он сначала сдерживал стоны, а после кричал на всю спальню господина. Помнит, как его член становился твёрдым с каждой новой секундой, всё сильнее возбуждаясь. Помнит, как чужой кулак умело обхватывал его и делал безумно приятно. Помнит, как с головки стекала смазка, капала ему на живот и оставляла густые мазки на коже. Помнит, как там, внизу, всё впервые в жизни неистово содрогалось, сжималось, сокращалось, когда чужие губы и чужой язык… Чёрт…       Первый оргазм в его жизни.       Эта мысль просто сводит с ума его. Потому что вместе со стыдом, с унижением, с потрясением и обидой внутри нет того, что он ожидал бы найти. Нет отвращения. Нет омерзительной тошноты. Нет желания содрать с себя кожу, отмыться, очиститься. Нет. Этого всего нет. Есть только оглушающая и страшная правда.       Ему понравилось…       Быть может, не всё. Быть может, не совсем так. Не сам ужас своего бессилия в тот момент. Не эта власть над ним. Не то, как безжалостно и вместе с тем аккуратно сёгун срывал с него остатки гордости слой за слоем вместе с кимоно. А то, как откликалось его тело… Как оно задрожало, расплавилось, потянулось навстречу тому, чего никогда не знало прежде… И это было настоящим. Искренним. Не из-за страха. Не из-за подчинения. Он этого хотел. Он. Этого. Хотел.       Тэхён медленно подносит ладонь к лицу и прикрывает губы. Длинные густые ресницы дрожат. В груди поднимается такая волна хлёсткого стыда, что на мгновение ему кажется, что воздуха снова становится невыносимо мало.       — Какой же ты жалкий… — беззвучно шепчет он самому себе, и даже без голоса эти слова больно режут изнутри, терзая.       И в это же мгновение злость вспыхивает в нём короткой и яркой искрой.       Жалкий?.. Жалкий? Жалкий?! Нет!       Испуганный — да.       Растерянный — да.       Разбитый — возможно.       Какой угодно, но только не жалкий!       Он пережил эту ночь. Пережил уже очень многое в свои восемнадцать лет. И до сих пор не сломался. Не распался на куски. Не сошёл с ума. И, сколько бы ни хотелось отвернуться от правды, теперь он знает о самом себе нечто совершенно новое: его тело можно заставить вспыхнуть. Можно лишить упрямства и опоры. Можно довести до удовольствия за пару минут. И на это способен мужчина. Именно мужчина. То, от чего Тэхён бежал. То, что он всегда отрицал. То, чего он так боялся и не принимал. Но Чонгук… Великий сёгун… Его господин… Он показал ему обратное. Он окунул его в совершенно неведомую до этого волну чувств, ощущений, эмоций… И это было… прекрасно!..       Тэхён медленно опускает руку, переводит задумчивый взгляд на открытый уголок своей комнатушки, на полоску света, на ветвь сосны за бумажной стеной. Внутри всё ещё странно ломит. Не от боли, а от пережитого напряжения, от бури чувств, от той внутренней встряски, после которой человек уже не возвращается к себе прежнему, потому что назад дороги больше нет. Он ловит себя на мысли, словно переродился. Будто эта ночь что-то надломила в нём. Будто она стала неким рубежом, через который он сам охотно переступил. Сёгун его не принуждал. Не бил. Не заставлял. Не насиловал. Он лишь подтолкнул его, а дальше… А дальше Тэхён сам сделал свой выбор. Он поддался и доверился этому мужчине.       А доверие не рождается из-под палки. Это невозможно. Его нельзя навязать. Тем более грубой силой. Оно либо есть. Либо его нет.       Перед глазами вдруг вспыхивает лицо Чонгука. Не в ярости. Не в холодном аристократическом высокомерии. А в той пугающей и непонятной близости, когда в золотых глазах было не только желание, не только страсть, не только похоть, но и что-то ещё. Что-то непривычно мягкое для него, болезненное, нежное. Что-то очень хрупкое, как цветок, только-только распускающий свои лепестки. Что-то… Неужели любовь?..       «Ты моя нежность. И моя погибель».       Тэхёна будто пронзает катаной насквозь. Он стискивает зубы и сердито сжимает пальцами ткань футона.       — Лжец! — выплёвывает из себя с ожесточением. — Чудовище. Тиран. Безумец.       Удивительно… Жестокость и грубость куда проще принимать, чем ласку и любовь. Парадокс этого бездушного мира.       И всё же именно эти слова сёгуна всплывают в его памяти первыми.       Не приказ. Не угроза. Не насмешка.       А именно это.       Шорох за сёдзи он не столько слышит, сколько угадывает. Лёгкая вибрация пола. Мягкое смещение воздуха. Тень, скользнувшая вдоль стены. Тэхён вскидывает голову раньше, чем дверь отодвигается в сторону.       Взгляд Масаши на мгновение задерживается на лице Тэхёна и медленно скользит по нему. Не дольше положенного для главного слуги поместья, но и этого вполне хватает, чтобы заметить абсолютно всё: припухшие губы, тени под глазами, неловкость и зажатость в позе, дрожь в теле и мурашки на коже.       В нём не возникает ни жалости, ни осуждения. Лишь утомлённое понимание всего произошедшего.       — Ты уже не спишь, — произносит он спокойно, конспирируя факт.       Тэхён выпрямляется чуть резче, чем следует, и поспешно подтягивает к себе шёлк, прикрываясь.       — Уже нет. Я не ждал гостей так рано, Масаши-сама, — внезапно слетает с языка.       Масаши проходит внутрь, не обращая внимание на колкость, и опускается на колени с той отточенной грацией, в которой нет ни раболепия, ни лишней суеты. Только дисциплина, привитая долгими годами служения при дворе. Он кладёт на пол лакированную небольшую чёрную коробочку, аккуратно перевязанную золотистой лентой, и только после этого поднимает глаза.       — Это тебе.       — Мне? — переспрашивает, заметно хмурясь. — От кого?       — От того, о ком ты думаешь с самого пробуждения, — хмыкает. — Господин велел передать тебе.       Щёки Тэхёна мгновенно вспыхивают пунцовым оттенком. Он уже размыкает губы, чтобы что-то ответить, чтобы воспротивиться, чтобы дать выход этой спасительной для него злости, но слова застревают в горле. Потому что…       Потому что это правда.       Тэхён медленно развязывает ленточку и открывает футляр.       Внутри, на бордовой шёлковой подкладке, лежит небольшой оберег-нэцкэ. Тонкая и ювелирная работа. Тёмный нефрит, чуть прозрачный на краях, вырезан в форме мотылька с распахнутыми крыльями. По прожилкам камня проходит едва заметный золотой рисунок, а к самому украшению прикреплён чёрный шёлковый шнур. Красиво. Даже слишком красиво.       Тэхён смотрит на подарок неподвижно, затаив дыхание, и от этого чарующего великолепия внутри почему-то становится ещё тревожнее.       — Мотылёк, — произносит он наконец, но даже мысленно это слово звучит теперь чересчур интимно после этой ночи. — Тёмный мотылёк… — осторожно касается кончиком пальца, проводя по гладкой поверхности камня. — Это… Это очень дорогая вещь…       — Для господина это не имеет значения, — отвечает Масаши. — Господин велел передать, что некоторые создания тянутся к огню не потому, что они глупы, а потому что иначе не умеют жить.       Тэхён на мгновение замирает, а после резко убирает руку от украшения, словно только что действительно коснулся языка пламени.       — Это насмешка?       — Нет.       — Тогда что? — голос звучит слишком сухо. — Клеймо?!       — Признание, Тэхён.       В комнате становится тихо. Настолько, что Тэхён ощущает эту тишину как натянутую струну между ними, которая вот-вот лопнет. Он смотрит то на подарок, то на руки Масаши, аккуратно сложенные на коленях, то снова на нефритового мотылька. И чем дольше тянется время, тем меньше он понимает, что чувствует.       — Признание? — повторяет он глухо. — Наш господин умеет признавать только право силы.       — Ты видишь в нём пока что ту сторону, которой он повёрнут к миру, — ровно отвечает Масаши. — И не видишь ту, которую он прячет даже от самого себя. Хотя, — его взгляд падает на оберег. — Он уже её открывает перед тобой.       — Я и не хочу её видеть…       — А он всё равно уже повернулся к тебе именно ею.       Тэхён хочет возразить. Хочет оттолкнуть и эти слова, и этот подарок, и саму мысль о том, что в великом сёгуне может быть что-то кроме холодной воли, звериной власти и привычки брать желаемое без всякого спроса, но вместо этого снова лишь крепче стискивает пальцами край шёлковой подкладки.       Масаши смотрит на него ещё несколько долгих мгновений, будто решая, стоит ли говорить дальше. Словно взвешивает не сами слова, а последствия этих слов. Потом медленно опускает взгляд на нефритового мотылька и произносит уже тише. Не как старший слуга, наставляющий младшего, а как человек, который открывает чужую тайну и осознаёт вес этого опасного поступка.       — Ты ведь решил, что это просто прихоть, — говорит он спокойно. — Просто красивая безделушка, посланная после ночи, которую ты теперь не можешь выкинуть из головы. Или ласковое прозвище, рождённое мужским капризом.       Тэхён молчит. И это молчание красноречивее любого возможного ответа.       — Нет, — продолжает Масаши. — Всё куда серьёзнее. Настолько, что я удивлён уже тому, что именно мне приходится произносить это вслух.       У Тэхёна в груди что-то неприятно сжимается:       — Масаши-сама?..       Тот не отвечает сразу. Лишь поднимает руку и кончиками пальцев очень осторожно касается чёрного шнура, прикреплённого к нэцкэ, обращаясь с этой вещью ритуально.       — Ты знаешь, что для самурая значит его меч?       Тэхён заметно хмурится от непонимания. Вопрос кажется ему слишком простым.       — Это оружие… Оружие нашего господина, — усаживается немного удобнее.       — Нет, — мягко и в то же время с твёрдостью в голосе обрывает Масаши. — Не только оружие. Для простого солдата — возможно. Для наёмника — да. Для глупца, который машет клинком, не зная ни чести, ни кодекса, — тем более. Но не для такого человека, как он. Не для самурая. Не для сёгуна Великой Японской Империи.       Лучи зимнего солнца ложатся Масаши на щёку, подчёркивая резкость его профиля, тонкие морщины у глаз, ту бесстрастную выдержку, за которой всегда чувствуется многолетняя близость к власти.       — Меч правителя, — поясняет он. — Это не просто железо. Не просто сталь. Это продолжение его собственной руки. Его ярость. Его долг. Его право судить. Его право защищать. Его память. Его тень. А порой его меч — это единственная вещь, которой он доверяет.       Тэхён опускает взгляд на мотылька, напряжённо сглатывая.       Масаши замечает, как подрагивают его ресницы, и договаривает:       — Кто из правителей станет легкомысленно обнажать имя своего клинка? Кто из людей такого ранга возьмёт то, что принадлежит лишь его катане, и перенесёт это имя на живого человека? Тем более на слугу?       Тэхён медленно поднимает глаза. Сначала он просто не понимает. Осознание не приходит сразу. Оно надвигается на него откуда-то издалека, как ледяная лавина.       — Что вы… хотите сказать?..       И даже этот вопрос звучит не как уже привычная настороженность.       А как трещина. Разлом в сознании.       Масаши выдерживает паузу.       — Я хочу сказать, Тэхён, что «мотылёк» — это не просто слово, которым господин дразнил тебя всё это время.       У Тэхёна пересыхает во рту.       — Нет…       — Именно так.       — Нет… — повторяет он уже тише, растеряннее, будто от этого отрицания правда перестанет ею быть.       — У клинка господина есть имя, — говорит он наконец. — И это имя знают очень немногие.       Тэхён смотрит на него так, словно ещё секунда, и он перестанет дышать вовсе:       — Его меч… — губы не слушаются, и фраза выходит почти неслышной и невнятной. — Его меч назван… так?       — Да, — кивает Масаши, подтверждая каждое слово. — Его меч имеет именно такое имя. Тёмный мотылёк.       Сердце стремительно падает куда-то вниз. На мгновение Тэхён почти физически ощущает, как всё внутри него обрывается.       Мотылёк…       Так это не просто ласковое прозвище. Не игра. Не насмешка всё же. Не случайная прихоть мужчины, которому просто понравилось звучание слова.       Это имя его самурайского меча.       Имя того, что находится ближе к сёгуну, чем многие воины. Ближе, чем советники. Ближе, чем слуги. Ближе, чем супруга. Ближе, чем дочери. Ближе, чем родственники с императорского двора. Имя того самого клинка, что знает его ладонь, её тяжесть и крепкую хватку, его кровь, кровь его врагов, его победы, его ярость. Тот, с которым он входит в битву. Тот, что видел его в самые мрачные и в самые славные часы.       И этим именем он звал его. Этим именем он называет его.       Пальцы на коробочке дрожат так заметно, что Тэхён поспешно прячет их в складках ткани.       — Нет… — шепчет он уже в третий раз, но теперь это слово лишено сопротивления. В нём только искреннее ошеломление. — Этого не может быть…       — Может.       — Зачем ему… — Тэхён запинается, опускает голову, будто сам стыдится того, как слабо сейчас звучит. — Зачем ему делать такое? Я… Я не понимаю…       Масаши сначала долго смотрит на него, слегка щурясь, а после, неожиданно для своей привычной сухости, отвечает почти с сожалением:       — Потому что некоторые мужчины, особенно облечённые властью и долгом, не умеют говорить о самом важном иначе, кроме как отдавая то, что для них действительно свято и важно.       Тэхён резко вскидывает взгляд.       — Вы хотите сказать… что он… — дальше не произносит вслух. Не может. Не смеет.       — Я хочу сказать, — Масаши наклоняется немного вперёд. — Что для господина это не забава. Не охотничий азарт. Не минутное помешательство. И уж точно не простая мужская похоть, как бы тебе ни хотелось верить в обратное. Мужчина может желать многих, но далеко не каждого он назовёт именем своего меча.       Тэхён сидит неподвижно. В голове слишком много мыслей. Вчерашняя ночь. Его губы. Его шёпот. Его взгляд… тот самый, от которого было страшно именно потому, что в нём вдруг оказалось нечто мягкое, настоящее, человеческое. Эти слова, сказанные в висок, но на самом деле произнесённые в самую душу: «Ты моя нежность. И моя погибель». Тогда они показались безумной ложью. Издевательской. А теперь…       Теперь каждое из них будто обретает другой вес. Другую глубину. Другую реальность.       — Ты должен понять, что именно это значит. Господин не просто дал тебе украшение в форме мотылька. Он не просто продолжил своё ночное признание при свете утра. Он вынес часть своей внутренней тайны из ножен и положил её перед тобой на ладонь. Ты думаешь, это происходит часто? Нет, Тэхён.       Тэхён судорожно сглатывает. Ему вдруг кажется, что маленький нефритовый оберег стал тяжелее в несколько раз. Будто он держит уже не украшение, а что-то, к чему не имел права прикасаться.       — Я… не просил этого, — произносит он тихо.       — Знаю.       — И не заслужил.       — Возможно, — неожиданно ровно отвечает Масаши. — Но дело не в заслуге. Некоторые вещи не вручают за примерное поведение. Их отдают, потому что больше не могут носить в себе и прятать.       От этих слов по спине Тэхёна проходит холодок. Он снова смотрит на мотылька. На золотые прожилки. На тёмный нефрит. И теперь видит в нём уже не просто красоту. Не просто символ. А отражение чего-то большого, древнего, мужского и страшно личного. Чего-то, до чего обычно не допускают никого.       — Тёмный мотылёк… — внезапно повторяет полушёпотом и тут же жалеет, потому что даже произнести это вслух оказалось похоже на шаг за черту.       Что-то хрупкое и в то же время ночное. Летящее на свет и живущее в тени возле клинка.       Слишком красиво. Слишком жутко. Слишком похоже на него самого. На Тэхёна.       Он закрывает глаза и взволнованно выдыхает.       Теперь становится понятно всё. И то, почему это слово в устах сёгуна никогда не звучало так, как звучат пустые ласки. И то, почему в каждом «мой мотылёчек» было столько странной и какой-то тёмной магии, словно он не просто зовёт, а признаёт. И то, почему от этого обращения у него самого всякий раз что-то переворачивалось внутри ещё раньше, чем разум успевал возмутиться.       — Почему… — осевшим голосом. — Почему вы рассказали мне об этом?..       Масаши отвечает не сразу.       — Потому что если ты не поймёшь значения того, что уже произошло, то либо растопчешь это по глупости, либо испугаешься так сильно, что наделаешь бед и себе, и ему.       — Ему? — в Тэхёне вспыхивает слабая и бессильная тень прежней горечи. — Наш господин переживёт.       — Разумеется, — сухо кивает Масаши. — Он переживёт многое. Наверно, даже всё. В этом и беда таких людей, как он. Таких мужчин. Но не всё, что переживают, проходит бесследно.       Тэхён отводит взгляд.       Слова Масаши входят глубже, чем ему хотелось бы. Потому что вдруг слишком ясно становится, что сёгун не просто смотрел на него как мужчина, охваченный желанием. Он смотрел как человек, уже переступивший через внутреннюю границу, которую сам же выстраивал годами. И этот подарок — не жест победителя. Это… обнажение.       Жуткое слово. Особенно после прошедшей ночи.       Но другого подходящего просто нет.       — И всё же, — тихо произносит Тэхён. — Он остаётся моим господином.       — Да.       — А я всего лишь слуга.       — Да.       — Тогда зачем ему делать пропасть ещё глубже?       Масаши впервые за весь разговор слегка опускает веки, и на его лице проступает тень той самой усталости.       — Он не углубил пропасть, Тэхён. Он, наоборот, перекинул через неё мост.       Эта фраза бьёт прямо по сердцу.       Тэхён сжимает губы. Он не знает, что ответить. Не знает, хочет ли вообще принимать подобное. Не знает, сможет ли после этого снова услышать слово «мотылёк» так, как слышал его раньше. Не знает, что для него самого опаснее: то, что сёгун назвал его именем своего меча или то, как мучительно ценно и важно это вдруг стало ощущаться.       Масаши неспешно поднимается с колен, сохраняя всё ту же безупречную осанку.       — Господин покинул поместье на пару дней, — будто невзначай добавляет. — Храни эту вещь бережно, — говорит он уже привычно ровным тоном. — И не думай, будто это маленький пустяк. Это совсем не пустяк, — останавливается у самой двери. — И ещё, Тэхён.       Юноша поднимает на него растерянный взгляд.       — Не каждый мужчина способен доверить другому свою слабость.       — Слабость?.. — почти не дыша.       — Нежность, Тэхён. Ведь она обезоруживает и делает уязвимыми даже самых кровожадных и безжалостных чудовищ.       Комната снова становится тихой, а Тэхён остаётся один. Хотя нет. Не один.       С маленьким нефритовым мотыльком, который теперь уже не просто оберег.       Он осторожно берёт его в ладонь. Камень прохладный. Почти ледяной. Но под пальцами почему-то кажется живым и горячим.       Тэхён долго смотрит на распахнутые крылья, на золотой узор, на тёмную глубину нефрита, в которой теперь чудится не только красота, но и блеск стали, и вдруг с неизбежной ясностью понимает: всё это время, когда сёгун называл его мотыльком, он не просто видел в нём что-то хрупкое, трепетное и тянущееся к огню. Он видел в нём силу, ведь называл его именем своего самурайского меча. Он единственный из всех, кто увидел в нём эту силу. Единственный, кто признал её. Единственный, кто отнёсся к нему даже не как к себе равному. Он возвысил его над собой.       Тэхён со слезами на глазах и с трепетом прижимает нэцкэ к груди и впервые за всё это утро краснеет не от стыда, не от презрения к себе, а от совсем иного чувства. От благодарности.       От благодарности за то, что, оказывается, может ощущать себя настолько значимым.

* * *

      День тянется слишком долго.       Всё в поместье осталось прежним. Те же привычные и узнаваемые шаги слуг по деревянным галереям, тот же размеренный звон посуды из дальних кухонь, те же приглушённые голоса, скользящие где-то за бумажными стенами, тот же зимний свет, медленно угасающий в саду. А вот сам Тэхён уже не тот. Другой. Не такой, как раньше. Словно кто-то за одну лишь ночь взял его прежнюю жизнь за тонкий шёлковый край и рванул так сильно, что ткань дала трещину, которую теперь уже не заштопать никакими молитвами и никаким богам. Он делает всё, что велят. Пьёт тёплый травяной отвар, назначенный лекарем сёгуна. Помогает там, где его присутствие требуется. Но… Но сам себе не принадлежит.       Ладонь то и дело машинально тянется к груди, туда, где под несколькими слоями ткани спрятан нефритовый мотылёк на чёрном шнуре. Камень кажется то ледяным, то обжигающе горячим. И всякий раз, когда пальцы касаются его сквозь одежду, Тэхёна снова прошибает тем утренним откровением, после которого уже невозможно притворяться, будто слово «мотылёк» было просто красивым и ничего незначащим прозвищем.       Нет.       Теперь это слово стало живым. В нём затаился особый смысл. Сакральный. И не только для Чонгука…       И чем сильнее Тэхён пытается не думать об этом, тем настойчивее перед глазами возникает лицо сёгуна. Не привычно холодное. Больше нет. Не яростное. А то, слишком близкое, мужественное, человеческое. То самое с той самой сокрушительной нежностью, которое с тех пор преследует его, как наваждение.       К вечеру становится ещё хуже.       Над поместьем ложится ранняя зимняя темнота. Сад за сёдзи сначала сереет, потом синеет, а после и вовсе растворяется в густых чернильных тенях. Слуги зажигают фонари. Тёплые островки света дрожат вдоль деревянных галерей. От влажной древесины тянет холодом. Издалека доносится тихий шелест ветра в соснах. Где-то в глубине дома переговариваются самураи, но звуки кажутся далёкими, ненастоящими, словно весь мир отделён от Тэхёна тонкой прозрачной стеной.       Он долго не ложится. Не может. Сидит у себя в тесной комнатушке, подтянув колени к груди, и смотрит в маленькое пламя лампы до тех пор, пока глаза не начинают слезиться от усталости. На душе тяжело. Тревожно. И эта тревога идёт не от воспоминаний о ночи, нет же, они по-прежнему жгут, по-прежнему смущают, но уже не пугают так, как утром. Эта тревога иная. Глухая. Животная. Как у зверька, который не видит охотника, но уже чувствует на своей шкуре его взгляд.       В какой-то момент Тэхён всё-таки поднимается. Ему нужен воздух. Нужна прохлада. Нужно куда-то, где можно будет унять бешеный круговорот мыслей. Но разве такое место существует? Разве от себя сбежишь?       Он накидывает тёплую верхнюю накидку поверх домашнего кимоно, прячет руки в длинные рукава и бесшумно выскальзывает из комнаты в боковой коридор, который выходит к внутреннему саду. Здесь никого нет. Только бумажные фонари под навесом, только влажные чёрные доски пола под ногами, только белёсая полоска неба между крышами, где виднеется полумесяц.       Ночной холод сразу кусает щёки. Тэхён медленно выдыхает, и облачко пара тут же растворяется перед его лицом.       В саду темно. Камни у пруда едва различимы. Сухие ветви клёна качаются от лёгкого ветерка. Где-то внизу, у самой воды, тихо постукивает бамбуковый шиши-одоси. Ровно, размеренно, успокаивающе и даже убаюкивающе. Этот звук он не столько слышит, сколько ловит телом. Вибрацией. Ритмом.       Тэхён делает ещё несколько шагов вглубь сада и именно в этот момент что-то чувствует. Это не звук. Не шорох. А словно смещение воздуха возле него. Чья-то тень. Чужое присутствие. Близкое и совершенно внезапное.       Он успевает лишь резко обернуться, и в ту же секунду чья-то тяжёлая ладонь мёртвой хваткой зажимает ему рот.