XI.

* * *

      Тэхён зажмуривается. На одно короткое, но страшное мгновение ему кажется, что воздух из комнаты исчезает вовсе. Остаётся только тяжесть чужого тела сверху. Только жар. Только этот взгляд… золотой, нечеловеческий, обжигающий до костей. Мир снова сужается до размеров спальни, а всё остальное перестаёт существовать. В ушах стоит звон, который он слишком ясно слышит. Странное ощущение. Непривычное.       Чонгук нависает над ним так близко, что между ними почти не остаётся места даже для дыхания, словно он запирает его в клетку. Мускулы под кожей перекатываются медленно и мощно, как у хищника перед решительным прыжком. Одной рукой он упирается возле его головы, второй всё ещё крепко держит за хрупкий подбородок, не давая отвернуться, и в этом жесте столько подавляющей силы, что у Тэхёна внутри всё сжимается в дрожащий узел. Страх, злость, унижение, непонятное томление — всё смешивается так дико и беспорядочно, что уже невозможно отделить одно от другого. Всё становится безудержной лавиной, которая разом обрушивается на него, на давая ни одного шанса на размышления.       Тэхён робко приоткрывает глаза и тут же сглатывает, потому что лицо сёгуна прямо перед ним. Настолько близко, что он видит даже самые мельчайшие детали: едва заметный шрам у виска, золотистые отблески в жёлтых глазах, тень от ресниц на скулах.       — Боишься, — тихо шипит Чонгук, голос у него низкий, хриплый, с опасной ленцой, будто он смакует каждый звук. Не вопрос. Утверждение.       Тэхён вновь сглатывает. Горло давно уже пересохло. Но даже сейчас, прижатый к футону, дрожащий и беспомощный, он упрямо вскидывает подбородок, насколько ему позволяют чужие грубые пальцы.       — Вас? — шепчет прямо в губы сёгуна. — Да…       Чонгук чуть склоняет голову набок. Взгляд тут же начинает играть яркими искрами. В его лице на мгновение появляется что-то зловещее и тёмное. Какое-то заметное внутреннее удовлетворение, которое он даже не собирается скрывать. Не улыбка. Не оскал. Хищный отблеск.       — Наконец-то ты перестал лгать своему господину, — приподнимает большой палец и касается его кончиком нижней губы Тэхёна, слегка сминая её. — Наконец-то это сладкие уста говорят правду.       От этих слов Тэхёна будто прошибает током. Он хочет ответить очередной колкостью. Хочет снова оттолкнуть от себя, собрав крошечные остатки своих сил. Хочет укусить ещё сильнее, впиться ногтями и расцарапать, зарычать прямо в лицо, лишь бы не позволить этому мужчине увидеть, услышать, почувствовать, как бешено у него колотится сердце в груди. Но вместо этого выходит только рваный вдох. Потому что Чонгук слишком близко. Потому что он пахнет дымом, тёплой кожей, крепким сакэ, дорогими благовониями и ещё чем-то своим… Чем-то непонятным… Острым, по-настоящему мужским, тяжёлым. Запахом власти. Запахом опасности. Тем самым, от которого хочется бежать и из-за которого невозможно даже пошевелиться. Чем-то одновременно отталкивающим и притягивающим. Чем-то древним.       Тэхён упирается ладонями в его крепкую и широкую грудь. Сильную. Горячую. Почти каменную под нежными и тонкими пальцами. Толкает. Ещё раз. Снова ударяет, но на этот раз кулаками, сопротивляясь. Безрезультатно. Он словно пытается сдвинуть скалу.       — Отпустите, — выдыхает он, и в голосе уже не ярость, а дрожащая слабость, которая злит Тэхёна сильнее всего.       — Нет.       Одно слово. Всего одно… Спокойное. Бескомпромиссное. Безжалостное.       И именно это «нет» вдруг делает всё ещё хуже. Потому что Чонгук не повышает тон. Не обрушивает ярость в открытую. В этом слове даже нет угрозы. Только слепая, чёткая и окончательная мужская уверенность, которая ощущается и в его взгляде. Он смотрит так пристально, так жадно, так глубоко, словно снимает с него не только одежду, но и кожу, а вместе с ней и гордость. Всё до последней крошки.       Взор сёгуна медленно скользит по лицу Тэхёна. По растрёпанным длинным тёмным волосам. По дрожащим ресницам. По влажным губам, слегка припухшим и покрасневшим от горячего настоя. Замирает на шее, где под тонкой и нежной кожей бьётся частый пульс. Опускается ещё ниже, туда, где шёлк окончательно расползся, открывая плечо и тонкую линию ключицы.       Тэхён чувствует этот обжигающий взгляд почти как прикосновение и невольно вздрагивает.       Чонгук замечает. Разумеется, он всё замечает.       — Что с тобой происходит, мой мотылёк? — голос звучит совсем тихо и даже ласково, но от этой мнимой мягкости по спине бегут мурашки. — Ты дрожишь, противишься, кричишь, что ненавидишь меня и всё же не сводишь своих прелестных глаз.       — Замолчите… Хватит…       — Почему же? — Чонгук склоняется ещё ниже. Теперь их губы разделяет всего лишь какой-то жалкий вдох. — Потому что я называю вслух то, что ты сам боишься признать хотя бы самому себе?       Тэхён резко мотает головой, но чужие пальцы только ещё крепче и жёстче удерживают его лицо. Щёки пылают. Всё тело будто живёт отдельно от разума. Слишком остро чувствует тяжесть сверху. Жар груди сёгуна. Напряжение сильных бёдер. Все инстинкты разом обостряются. Даже слух. Каждый звук. Каждый шорох ткани. Даже собственное сбитое дыхание кажется ему сейчас неприлично громким. Что за мистика такая? Что за тёмная магия?..       — Вы мне отвратительны… — шепчет он, и это могло бы звучать убедительно, если бы не сорвавшийся голос в конце, плавно уходящий в тихий и короткий стон.       Чонгук ловит этот звук. Вдыхает его. Насыщается ею, словно это сладость. Молчит секунду, ядовито ухмыляясь, а после его взгляд вспыхивает окончательно.       — Лжёшь. Снова лжёшь своему господину.       И, прежде чем Тэхён успевает хоть что-то сказать, сёгун решительно накрывает его губы своими.       Поцелуй выходит сразу же ненасытным и жадным. Он не нежный и не грубый. Он как захват. Как вторжение. Как молния, рассекающая небеса. Горячий, глубокий, с языком. В нём нет ни единой попытки спросить разрешение. Нет сомнений. Только обезумевший голод, который Чонгук слишком долго держал на цепи, и который наконец рвёт этот поводок.       Тэхён дёргается под ним всем своим телом. Сначала от шока, а уже через мгновение от опаляющей ярости. Он громко и сорвано мычит, пытаясь выскользнуть из этой мёртвой хватки, пробует отвернуться, но ладонь на подбородке не позволяет, предпринимает очередную попытку вывернуться из-под этой тяжёлой, неумолимой близости, упирается в грудь Чонгука, снова толкает его, всё же впивается ногтями в чужую кожу, но чувствует лишь, как под его ладонями напрягаются мышцы, словно этот мужчина сверху становится только тяжелее и больше.       Поцелуй длится мучительно долго. Дольше, чем гнев. Дольше, чем наказание. И именно это ломает что-то внутри. В какой-то момент Тэхён перестаёт понимать, от чего у него кружится голова. То ли всё ещё от слабости после обморока или от того, как горячие губы Чонгука настойчиво и одержимо сминают его собственные. Он прикрывает глаза, а этот круговорот ощущений заставляет его на какое-то время забыться. Напряжённые пальцы расслабляются. Они больше не впиваются в чужую плоть, а лишь слегка касаются подушечками кожи, дрожа на ней.       Тэхён издаёт тихий сдавленный всхлип. То ли это протест, то ли что-то похожее на стон. Он уже и сам не понимает. Но Чонгук замирает на миг, а потом целует его снова, но уже медленнее и нежнее, словно теперь не просто забирает, а именно пробует на вкус его дерзость. Будто хочет запомнить её такой — соблазнительной, будоражащей, возбуждающей.       Пальцы на подбородке разжимаются и перебираются к тонкой шее, но всё ещё удерживают. Большой палец медленно скользит по разгорячённой коже под ухом, и от этого простого прикосновения по телу Тэхёна проходит совершенно предательская дрожь. Жаркая. Стыдная. Неуместная.       Нет.       Нет. Нет. Нет…       Он не должен так реагировать. Только не на него. Не сейчас. Не после всего.       Но тело, кажется, уже перестаёт интересоваться тем, что твердит разум.       Когда Чонгук наконец отрывается от его губ, между ними повисает тяжёлое и рваное дыхание обоих. Тэхён смотрит на него снизу вверх расширившимися глазами, не узнавая самого себя в этом моменте. Губы покрасневшие и припухшие. Юное лицо пылает. Грудь часто вздымается. Широко раздвинутые ноги дрожат. Он кажется таким потерянным. Таким уязвимым. До сих пор таким испуганным. Но при этом уже куда более податливым. И это зрелище действует на сёгуна хуже любой самой кровопролитной битвы и хуже любого опьяняющего сакэ. И теперь в его взгляде вспыхивает что-то по-настоящему опасное.       — Вот так, — шепчет он и снова целует в губы, но на этот раз коротко и даже ласково. — Теперь ты хоть немного честен.       — Ненавижу вас… — выдыхает Тэхён, но слова звучат разбито. Слишком мягко. Слишком беспомощно.       — Я помню, ты уже говорил.       И эта фраза произносится так странно, так низко, с каким-то мрачным удовлетворением, что у Тэхёна внутри всё сладко и больно сводит.       Чонгук очень медленно ведёт ладонью по обнажённому бедру, ощущая, как гладкая кожа покрывается мурашками и чувствуя её дрожь. Он не спешит. Даже сейчас не торопится, будто наслаждается каждым мгновением этой мучительной борьбы. Его пальцы скользят немного выше, чуть задевая обнажённую кожу талии, и Тэхён тут же резко втягивает воздух, вздрагивая всем телом. Реакция мгновенная. Честная. Живая. Совершенно понятная для юноши, который никогда не испытывал близости ни с кем.       — Такой храбрый на словах, — монотонно шипит он, проводя пальцами выше, к плечу, поверх сбившегося смятого шёлка, и затем назад, по тонкой и изящной руке, которой Тэхён всё ещё слабо пытается его оттолкнуть. — И такой чувствительный, когда я к тебе прикасаюсь.       — Замолчите… Прекратите всё это… — повторяет Тэхён, но теперь почти умоляюще, потому что не может вынести ни собственных ощущений, ни того, насколько точно этот мужчина их считывает. — Хватит… Отпустите, мой господин… Прошу вас…       Сёгун наклоняется и касается губами его виска. Прикрывает глаза. Глубоко вдыхает, задерживаясь на несколько секунд. Сначала лишь осторожно проводит ими, а потом невесомо целует, оставляя горячий след. Касается губами щеки, одаривая её вкрадчивым поцелуем. Скользит кончиком носа по скуле, тяжело выдыхая. Касается губами уголка рта. Но всё это не настоящие поцелуи. Он дразнит. Мучает. Окончательно лишает всякой опоры.       Тэхён жмурится и начинает тихонечко хныкать.       — Посмотри на меня, — приказывает Чонгук негромко.       И Тэхён, к собственному ужасу, тут же подчиняется.       Он медленно открывает глаза и смотрит прямо на своего господина. И, кажется, что это хуже всего. Хуже тяжести чужого тела. Даже хуже прикосновений и поцелуев. Потому что во взгляде этого мужчины нет ни тени раскаяния. Ни грамма сомнений. Только тёмная, древняя, звериная решимость. И ещё кое-что, от чего делается по-настоящему страшно.       Нежность.       Настоящая. Неподдельная.       Именно она пугает сильнее любой ярости. Потому что ярость понятна. Ей можно сопротивляться. Её можно ненавидеть. Презирать. С ней можно бороться. Ей можно противостоять такой же яростью в ответ. А вот это страшное, голодное, жадное желание сберечь то, что он сам же так жестоко подминает под себя… Это невыносимо принять. Это почти невозможно понять. Но именно это и притягивает.       — Зачем… — голос Тэхёна ломается. — Зачем вы так смотрите?.. — хочет отвернуться, но лежит неподвижно. — Почему… Почему я?..       Чонгук молчит, словно и сам не сразу находит ответ. Касается губами его лба и произносит так тихо, что эти слова почти растворяются в полумраке спальни:       — Потому что ты мой соблазн, мотылёчек. Ты самая прекрасная драгоценность. Ты моя нежность. И моя погибель.       У Тэхёна внутри всё обрывается. Он снова пытается отвернуться, словно это признание страшнее любого приказа, но сёгун уже ведёт губами ниже, вдоль виска, снова по скуле, к шее, туда, где бешено бьётся жилка. Каждое прикосновение оставляет после себя жаркий след. Не грубый. Не жестокий уже. И потому особенно чувственный для обоих.       Тэхён суетливо кусает губу, чтобы не издать ни единого звука.       Напрасно.       Когда Чонгук прижимается горячими губами к его шее чуть сильнее, когда задерживается на пульсе, вдыхая его запах так глубоко, словно тот напрочь сводит с ума и необходим ему, как кислород, у Тэхёна всё-таки срывается тихий и дрожащий выдох.       Сёгун замирает. Плавно поднимает голову. Смотрит ему прямо в лицо. И с наслаждением произносит:       — Вот он ты… Настоящий.       Тэхён тут же вспыхивает от стыда и злости, а его щёки розовеют.       — Ненавижу вас!.. Я ненавижу вас… Ненавижу… — протяжно всхлипывает и снова ударяет кулаком в грудь, свободной рукой сминая шёлковую ткань кимоно Чонгука. — Ненавижу…       — Нет, — спокойно возражает ему сёгун, перехватывает его руку и целует запястье. — Ты лишь пытаешься ненавидеть, обманывая самого себя.       На этот раз Тэхён сопротивляется уже не так яростно. Всё ещё слабо толкает его в плечо. Всё ещё пытается сохранить хотя бы подобие гордости. Но тело предаёт слишком явно: дрожит, плавится, отзывается на каждый шёпот, на каждое медленное движение сильных рук. А Чонгук чувствует это так же безошибочно, как самурай чувствует слабое место в защите своего противника. Он не спешит победить. Нет. Больше нет. Он смакует весь этот процесс.       Смакует, как прямо на глазах тает чужое упрямство. Как гнев перемешивается с жаром. Как под его губами, под его ладонями, под его тяжёлым и властным присутствием Тэхён перестаёт быть только колючим, злым, непокорным мальчишкой и становится кем-то куда более опасным даже для него, для великого сёгуна Японской Империи. Желанным до одержимости. Желанным до хриплых стонов. Желанным настолько, что если бы пришлось, Чонгук, не задумываясь ни на секунду, залил бы кровью весь мир, лишь бы быть рядом с ним. Лишь бы ощущать его присутствие рядом.       За бумажными стенами тихо шумит ночной сад. В жаровне потрескивают угли. Где-то по татами скользит белая змея, едва слышно шурша чешуёй. А внутри комнаты становится так душно, будто весь воздух превратился в густой и горячий мёд.       Чонгук отрывается от его губ только тогда, когда у обоих сбивается дыхание.       Тэхён медленно облизывает свои губы. Пальцы на груди Чонгука, которые всё это время то пытались оттолкнуть, то бессильно замирали, теперь лишь слабо сжимают ткань его распахнутого кимоно, перебирая ткань. Он знает, что сейчас будет. Он понимает, что этот мужчина не остановится. Он чувствует его возбуждение каждой клеточкой своего тела. Каждым напряжённым нервом. Каждым сорванным вдохом.       Тэхён смотрит на Чонгука снизу вверх и впервые за всё это время по-настоящему видит не только хищника. Не только мужчину, привыкшего брать. Не только правителя, которому не смеют перечить. Не только привычное чудовище. Он видит кого-то ещё. Того, кто балансирует на грани собственного самообладания так же опасно и остро, как натянутый клинок на кончике пальца. И это страшит и вместе с тем зачаровывает. Потому что ярость Тэхён уже видел. А вот это тёмное, глубокое, почти благоговейное желание — нет.       Чонгук медленно приподнимается на руках и садится, не отрывая от него взгляда и наконец-то давая хоть немного пространства. Движение плавное, тяжёлое, даже эстетичное в своей звериной уверенности. От этого у Тэхёна внутри всё мгновенно сжимается. Настолько, что он не смеет даже шевельнуться. Он понимает, что сейчас с него неминуемо будут снимать последнюю защиту, которая у него осталась. Последний тонкий слой ткани. Последнюю возможность спрятаться от чужих глаз. Ведомый одним лишь голым инстинктом, он тут же резко сдвигает свои бёдра, пытаясь закрыться, сжаться, спрятать себя от этого прожигающего и ненасытного взора, отползая чуть выше на футоне.       Ладонь Чонгука опускается на колено Тэхёна неспешно, но неумолимо. Скользит вверх по ноге, замедляясь на бедре. Пальцы слишком горячие, тяжёлые. От одного этого прикосновения по телу снова проходит резкая дрожь.       — Не прячься от меня, — тихо произносит он, почти шёпотом. — Не нужно.       В этом голосе нет злобы. Нет грубого нажима. Только такая плотная, несокрушимая власть, что от неё хочется то ли отшатнуться, то ли закрыть глаза и вовсе исчезнуть.       Тэхён часто дышит. Губы дрожат. Он пытается удержать ткань у груди, но пальцы почти не слушаются. Всё в нём будто стало слишком чувствительным. Слишком живым. Слишком острым.       — Мой господин… — шепчет он севшим голосом, сам не зная, что именно хочет сказать дальше: просьбу, протест, мольбу.       Сёгун не отвечает сразу. Только пристально смотрит на него сверху. И затем, не отводя от его лица своих жёлтых, потемневших до густого янтаря глаз, медленно развязывает пояс давно уже сбившегося кимоно. Шёлк поддаётся с тихим шорохом, но Тэхёну кажется, что он гремит на всю комнату.       Ткань начинает окончательно расходиться. Медленно. Не торопясь.       Чонгук на мгновение замирает.       И именно в этот миг Тэхён вдруг остро осознаёт, что сёгун видит всё. Каждую линию его обнажённого тела. Хрупкость плеч. Узость талии. Рваное движение груди на вдохе. Золотистые отсветы огня, скользящие по бледной коже. Он чувствует себя нагим даже там, где ткань ещё не до конца сползла. Чувствует себя раскрытым. Увиденным целиком. Вплоть до его мечущейся души.       Чонгук смотрит так, будто перед ним не человек, а редчайшая драгоценность, до которой наконец позволено дотронуться.       И это невыносимо. Для них двоих. Для каждого по-своему.       Тэхён вновь пытается свести ноги, сжаться, укрыться хотя бы как-то, но ладонь Чонгука уже возвращается на внутреннюю сторону бедра. Он разводит его ноги снова. Без резкости. Без суеты. Будто уже прекрасно для себя понимает, что сопротивление ещё есть, но оно уже дрожит, рассыпается, тает и рушится.       Перед глазами возникает потрясающая картина. Юное содрогающееся тело, окутанное полумраком. Возбуждённый взгляд замечает всё, мучительно внимательно и медленно ползёт по нежной и бархатной коже, точно змея, рассматривает каждый изгиб, цепляется за эти разведённые бёдра, за линию талии, за пупок, проходится по паховой зоне, опускается ниже, видя, как гладкий член уже начинает твердеть, цепляется за гладкие яички, за линии ягодиц.       Чонгук замечает, что Тэхён всё ещё пытается закрыться, хотя сам уже понимает, насколько это бесполезно. Это не торжество власти. Не то простое, грубое удовлетворение, которое можно было бы ожидать от мужчины, привыкшего получать желаемое. Нет. То, что сейчас разрастается в груди Чонгука, куда опаснее. Это голод, смешанный с почти благоговейным восхищением.       Его взгляд опускается ниже, задерживается на плавной дуге живота, на том, как мягко дрожит кожа от каждого вдоха, как нервно напрягаются мышцы, когда Тэхён понимает, куда именно смотрит его господин. И тело тут же реагирует, бёдра вздрагивают, а член отдаёт еле заметной, но всё же пульсацией. И именно эта реакция, эта живая, неприкрытая уязвимость бьёт сильнее всего. Потому что Чонгук видит не только красоту. Он видит чужой стыд. Чужую растерянность. И то, как всё это, вопреки сопротивлению, уже переплетается с чем-то иным. С тем, чем этот юный мальчик никогда ещё не сталкивался.       Чонгук проводит языком по внутренней стороне щеки и медленно выдыхает через нос. Он не привык к слабости. Не привык к тому, чтобы собственное желание было таким болезненным. Обычно он умеет ждать. Умеет сдерживать. Умеет холодно, безупречно владеть собой. Но сейчас это самообладание превращается в мучительную пытку.       Перед ним тот, кого он уже давно не может вырвать из собственных мыслей. Тот, кого он пытался назвать глупостью, прихотью, временным помешательством.       Сёгун смотрит на разведённые бёдра Тэхёна и чувствует, как внутри него что-то хищно скалится. Не от жестокости. От жажды. От этой тёмной, древней мужской потребности прикоснуться, убедиться, что всё это не морок, не наказание духов, не наваждение, рождённое бессонницей.       Он хочет почувствовать, как дрожь станет сильнее. Хочет услышать, как у Тэхёна снова сорвётся дыхание. Хочет заставить его перестать прятать глаза и посмотреть в ответ открыто, честно, чтобы в этом взгляде наконец исчезла ложь.       Чонгук ощущает, как низ его живота сдавливает стремительное чувство новой волны возбуждения, напрочь вытесняющее из этой реальности, а его член становится невыносимо твёрдым. Настолько, что он готов прямо сейчас стянуть с себя кимоно и наброситься на этого мальчишку.       Тэхён всхлипывает и отворачивает лицо, но сёгун тут же нависает над ним ниже и перехватывает его подбородок.       — На меня.       Тэхён медлит, но всё же поднимает растерянный взгляд. И тут же жалеет об этом. Потому что в глазах сёгуна нет ни насмешки, ни грубого торжества. Только голод. Чистый. Сводящий с ума. И восхищение, от которого сердце начинает биться ещё быстрее, будто пытается вырваться из груди.       — Вот почему, — хрипло произносит, словно отвечает на какой-то старый, невысказанный вопрос. — Вот почему я потерял покой.       Он снова ведёт кончиками пальцев по его щеке. Затем по шее. Спускается ниже, задевая сосок, и скользит по дрожащему животу. Будто изучает. Запоминает. Приручает к себе каждым новым прикосновением.       Тэхён дрожит всем телом. Не может не дрожать. Ему хочется закрыть лицо руками. Хочется отвернуться. Хочется исчезнуть от этого взгляда. Но что-то внутри него вспыхивает с каждой новой секундой, словно соглашается со всем происходящим.       — Нет… Мы не должны… — шепчет, но голос предаёт его, ломается, уходит в слабый выдох, когда сёгун вдруг касается его члена, осторожно и аккуратно, скользя вдоль твердеющего горячего ствола.       — Не должны? — Чонгук склоняет голову, и на губах появляется едва заметная тень улыбки. — Ты сам не веришь в то, что говоришь.       Тэхён зажмуривается, потому что это правда.       Чонгук наклоняется ниже. Его губы касаются ключицы Тэхёна. Просто касаются, и этого уже оказывается достаточно, чтобы по телу юноши прошла волна, от которой он выгибается и тихонечко простанывает, стыдясь самого себя и своей реакции.       Сёгун нежно прикусывает его кожу губами, оставляя на ней влажный и горячий след, и двигается ниже. Кончик языка задевает сосок, осторожно облизывает его, пока крепкая мужская ладонь уже полностью обхватывает член, и Тэхён не может удержаться, чтобы не всхлипнуть и не дёрнуться от совершенно новых ощущений, которые так стремительно проносятся через его девственное тело. Он начинает еле заметно ёрзать под тяжёлым телом, сминая дрожащими и непослушными пальцами шёлк под собой.       — Всё правильно, — хриплый выдох, после которого Чонгук прикусывает сосок Тэхёна и тут же начинает целовать его беспокойно вздымающуюся грудь, спускаясь к животу. — Просто чувствуй. Просто доверься своим ощущениям.       Сёгун приподнимается, бросая взгляд на уже твёрдый и возбуждённый чужой член, отпускает его и тут же обхватывает ладонями ногу Тэхёна, наклоняется к коленке и почти ласково целует её.       Тэхён негромко ахает и на этот раз покорно расставляет ноги шире, когда Чонгук с ощутимым властным напором снова раздвигает их, принимаясь покрывать внутреннюю часть бедра влажными и частыми поцелуями, оставляя на коже, покрытой мурашками, следы густой слюны.       На Тэхёна накатывает нестерпимое возбуждение за считанные мгновения. Его соски твердеют, а член отдаёт ощутимой пульсацией и подрагивает, от чего он вновь дёргается, но Чонгук успевает его удержать:       — Всё в порядке… — он шепчет прямо в кожу, продолжая прокладывать вверх вереницу мелких, но уже более страстных поцелуев. — Так и должно быть, — и тут же раздвигает его ноги ещё немного шире, заставляя оторвать пятки от футона, чтобы открыть ещё больше неизученных пока что частей тела.       Чонгук вновь опускает свободную руку на влажный гладкий ствол и слабо обхватывает его своими пальцами. Тэхён тут же ещё раз выгибается с тихим стоном и прикусывает губы. Бёдра мгновенно сводит судорогой удовольствия, как только сёгун, его господин, начинает неторопливо надрачивать ему, а низ живота неминуемо скручивает очередным горячим спазмом.       Как только кулак на члене становится всё более тугим, с каждым разом решительнее поднимаясь вверх к пунцовой головке и сцеживая с неё несколько капель смазки, Тэхён заходится в удушливом мычании, срываясь на громкие и несдержанные стоны, расползающиеся по спальне. Он шумно и прерывисто дышит, щёки пылают красным, а когда Чонгук вновь касается губами его твёрдых сосков, звучно присасываясь к ним и целуя, он запрокидывает голову назад на мягкой подушке и прогибается в пояснице, что-то невнятно скуля. Он даже не успевает понять, как так быстро Чонгук снова оказывается ниже, опять принимаясь целовать его бёдра и низ живота. Мгновение, и Тэхён застывает, с ужасом распахивая глаза, потому что именно в этот момент он чувствует, как сёгун обхватывает горячими ладонями его ягодицы, раздвигает их, а кончик его горячего и мокрого языка медленно и тягуче проходится прямо по расщелине, задевая сжатое мышечное колечко.       — Господин… — Тэхён перепуганно дёргается, приподнимаясь на локтях, пробует отползти, но сильные и властные руки решительно удерживают его на месте. — Что… Вы…       — Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать, мой мотылёчек, — Чонгук хрипло выдыхает, обжигая рваным и горячим дыханием узкий розовый вход, такой аккуратный, такой гладкий, такой маленький и пульсирующий сейчас, словно эта дырочка хочет спрятаться от него.       Кончик языка опять касается девственного отверстия, лишь слегка надавливая на его узкие стеночки, и Тэхён вновь заходится громкими и безудержными стонами, машинально хватаясь длинными дрожащими пальцами за густые и длинные пепельные волосы своего правителя.       Сёгун распахивает свои губы и влажно присасывается к трепещущей дырочке, принимаясь целовать её. Он чувствует, как она пульсирует, какая она горячая и влажная. И это обостряет все инстинкты ещё сильнее и опаснее. Он звонко целует гладкую и нежную кожу, на мгновение поднимаясь к яичкам, проходится по ровному бархатному шовчику языком, срывая с губ Тэхёна ещё более откровенные и жалкие стоны, ещё крепче сжимает своими пальцами ягодицы, разводя их немного шире, и вновь скользит губами по мышечному колечку, собирая и размазывая густую слюну и влагу.       Его собственный член, всё ещё спрятанный под шёлком кимоно, вздрагивает и реагирует на каждый развратный и безутешный стон этого юного трепетного мальчика, который прямо сейчас впервые пробует мужчину. На каждый его вдох. На каждый выдох. На каждый протяжный всхлип. Это сводит его с ума. Убивает. Лишает всякого рассудка.       Член Тэхёна начинает пульсировать ощутимее, а с головки уже стекает тягучая капля смазки, падая прямо на его живот.       Как только сёгун опять присасывается к его сокращающейся дырочке, Тэхён не выдерживает, он резко выгибается и вскрикивает на всю спальню, ещё грубее вплетаясь пальцами в волосы своего господина.       — Я… — хочет что-то сказать, но дыхание сбивается напрочь, а вместо слов снова вылетают изо рта лишь податливые стоны. — Прошу вас…       Тело горит и покрывается капельками пота. Каждую мышцу сводит от незнакомого до этого мгновения удовольствия. Всё вокруг плывёт. Перестаёт существовать. Становится незначительным. В какой-то момент Тэхён теряется окончательно и начинает плавно двигаться Чонгуку навстречу, ёрзая на футоне так, чтобы самому насаживаться на чужой язык. Он делает это самовольно. С желанием. С особым трепетом. Закусывает нижнюю губу, пробуя зачем-то заглушить собственные стоны наслаждения, но каждый раз срывается. Он выгибается раз за разом, подставляя себя сам, и блаженно скулит, когда получает именно того, чего желает, когда сёгун снова и снова присасывается к его слегка покрасневшей дырочке, толкая внутрь сквозь тонкие и скользкие стеночки кончик языка.       — Не сдерживайся, — Чонгук вновь обхватывает член Тэхёна, заключая его в тугой кулак, слегка сдавливает и начинает ласкать, подстраиваясь под заданный темп. — Кончи. Кончи для своего господина, мой мотылёчек.       Это окончательно разрушает всякие границы.       Тэхён зажмуривается, только в это мгновение осознавая, что прямо сейчас его трахает его же повелитель своим языком, только сейчас понимая, что он сам добровольно насаживается своей попкой на его язык. Это вызывает жгучий стыд и вместе с тем желание не останавливаться. Он ощущает незнакомый ему до этого стягивающий ком внизу живота и судорожно выдыхает, принимаясь дрожать всем телом, а после, когда кулак Чонгука в очередной раз скользит от яичек к головке, а стеночки его мышечного колечка машинально сжимаются вокруг кончика языка, он сладко и впервые в жизни кончает, ёрзая и извиваясь от захлёстывающего его оргазма. Тёплая сперма брызгает на его живот и стекает на чужие пальцы. Тело немеет. Мышцы пронизаны небывалым до этого расслаблением. Он невнятно мычит, скулит, стонет, содрогаясь, а после резко распахивает глаза и именно в тот момент, когда сёгун отстраняется, с рывком вдруг вскакивает с футона на подкашивающихся ногах, заворачиваясь в помятую шёлковую ткань, и молниеносно выбегает из спальни правителя, оставляя за собой распахнутыми сёдзи.