XIV.

* * *

      Раннее утро в поместье начинается с ощутимого напряжения. С того самого, которое чувствуется даже кожей, вынуждая не только слуг, но и самураев, затаив дыхание, неминуемо готовиться к разрушительной буре, которая теперь уже неизбежна. Сёгун вернулся на день раньше. И эта весть расползается по дому быстрее дыма после пожара. Как отравляющий яд, заставляющий трепетать от ужаса и страха.       Тэхён стоит у открытых сёдзи своей комнаты и смотрит в белёсый зимний сад, не моргая. На нём тёмное кимоно без единой лишней складки, ворот плотно запахнут, но не настолько, чтобы скрывать повязку на шее полностью. Волосы теперь короткие, обрезанные по плечи, непривычные и всё такие же… чужие для него. Заляпанные отвратительными руками. Грязные.       Позади бесшумно появляется Масаши.       — Он уже здесь, — произносит он тихо.       Тэхён не оборачивается. Ему даже не нужно отчётливо слышать, что именно сказал главный слуга, чтобы понимать, о чём речь. Он лишь сжимает дрожащие пальцы у рукавов, тихонечко перебирая ими шёлковую ткань.       Сердце в груди отзывается чересчур резко, болезненно, но лицо остаётся неподвижным и каменным. Ни страха. Ни суеты. Ни того юношеского смятения, которое ещё недавно могло бы выдать его с головой. После этой ночи и после слов духов он будто действительно стал иным. Тише. Холоднее. Черствее. И тем опаснее.       — Я знаю, — отвечает ровно, глядя в пустоту перед собой.       Масаши несколько секунд молчит, а после всё же добавляет:       — Господин идёт не в свои покои.        Тэхён медленно закрывает глаза.       Конечно. Не в свои. Сначала сюда. Иначе и быть не может.       Сначала к нему.       Это осознание проходит по телу странной волной. Не мягко. Не ласково. Не как радость перед предстоящей встречей. А как тонкое лезвие, которое вскрывает всё разом: и память о той ночи, и кровь на досках галереи, и нефритового мотылька под одеждой, и слова духов о нити судьбы, натянутой между ними.       — Тэхён, — уже тише говорит Масаши, делая шаг к нему. — Что бы он ни сказал, не бойся его ярости. Сегодня она не против тебя.       На губах Тэхёна проступает слабая и какая-то жестокая тень усмешки. Такая несвойственная для него. Чужеродная.       — Я уже никого не боюсь. Больше… ни-ко-го, Масаши-сама.       В этот самый момент по коридору разносится не привычный плавный и степенный, а тяжёлый и быстрый шаг, который всё равно не спутать ни с чьим и теперь уже не забыть никогда.       Масаши осторожно отступает в сторону, низко склоняясь в почтенном поклоне, а на пороге появляется Чонгук, с рывком раздвигая сёдзи перед собой.       Тэхёну хватает лишь одного коротенького взгляда в сторону него, чтобы в груди моментально защемило, воздуха стало невыносимо мало, а сердце замерло, будто бы в приступе.       Он только с дороги. Серьёзный. Мрачный. В чёрном дорожном хаори. Длинные пепельные волосы убраны куда небрежнее обычного, словно он не дал слугам даже коснуться себя после приезда. На выраженных скулах лежат сероватые тени. Лицо сосредоточенное, неподвижное. Но глаза… Глаза уже не золотисто-жёлтые. Они тёмные. С искрами. Будто где-то глубоко в янтаре уже разгорается яростный огонь, только пока ещё запертый за тончайшей плёнкой самообладания.       Сёгун делает решительный шаг вперёд, с шумом задвигая за собой сёдзи, и замирает.       Его взгляд, острый, пронзительный, цепкий, привыкший замечать всё, от плохо спрятанного кинжала до едва различимого дрожания чужих ресниц, в первое же мгновение падает на волосы Тэхёна. Вернее на то, что от них осталось. Тёмные пряди, некогда живые, длинные, струящиеся почти до поясницы, те самые, которые Чонгук сжимал в руке, пропуская между пальцами, как драгоценнейший шёлк, теперь беспощадно обрублены до плеч. Неровно. Грубо. Так, словно их не стригли, а намеренно калечили. Будто хотели не просто изменить облик, а унизить, осквернить, отнять силой. И только после этого он видит всё остальное. Белую повязку на хрупкой шее, у края которой заметна линия засохшей крови. Свежую ссадину на щеке. Уже начинающие желтеть и синеть следы на лице. Следы от чужих пальцев. Грубых. Сильных. Тех, что посмели причинять боль.       У Чонгука едва заметно дёргается челюсть.       В комнате становится так тихо, что Тэхён буквально чувствует, как эта тишина натягивается между ними, точно струна на кото перед тем, как её тронут.       Чонгук медленно подходит ближе. Очень медленно. Без привычной хищной уверенности, без той давящей, звериной власти, от которой Тэхён ещё недавно внутренне сжимался и терялся, как мальчишка. Сейчас в нём что-то другое. Абсолютно иное.       Сдерживание.       Он останавливается всего в паре шагов. Смотрит на Тэхёна так, будто остальной мир окончательно перестал существовать. И впервые за всё время, что они знают друг друга, во взгляде сёгуна нет ни тени насмешки. Ни игры. Ни мрачного удовольствия от чужой реакции. Только ужас человека, который увидел следы насилия на том, кого уже успел назвать своим.       Тэхён не двигается. Стоит прямо и бесстрастно, с той пугающей холодностью в лице, которой раньше в нём не было. Ни влажного трепета во взгляде. Ни той наивной мягкости. Ни готовности смутиться под этим пронзительным взглядом. И именно это ранит Чонгука сильнее всего. Потому что перед ним всё ещё его мотылёк и одновременно уже не он. Будто кто-то сумел дотянуться не только до его тела, но и до чего-то гораздо более хрупкого, невидимого, глубокого.       — Подойди ко мне, — говорит он негромко. Никакого приказа. На выдохе.       Тэхён всё ещё не шевелится.       — Я и так перед вами, мой господин, — отвечает он ровно, только в этот миг кланяясь.       Невыносимо.       Сёгун сам срывается с места и подходит к Тэхёну. Настолько близко, что между ними остаётся всего один короткий вдох на двоих. Он поднимает руку, хочет коснуться подбородка, чтобы поднять на себя чужое лицо, но останавливает сам себя, боясь дотронуться до травмированной нежной кожи. Рука плавно скользит в воздухе. Медленно. Осторожно. Не как у самурая. Не как у военного правителя целой империи. Не как у человека, привыкшего брать, приказывать, ломать и решать чужие судьбы одним лишь движением брови.       А как у мужчины, который страшится прикоснуться к собственной кровоточащей изнывающей ране.       Кончики его пальцев зависают у обрезанных прядей, не касаясь сперва. Будто он и правда не верит. Словно надеется, что это дурной морок, навеянный бессонной дорогой, что ещё мгновение, и перед ним вновь окажется тот самый шелковистый водопад волос, который невозможно забыть. Но морок не рассеивается. И тогда он всё-таки касается. Легко. Аккуратно. Пропускает прядь между своими пальцами, чуть склоняясь к ней, и нежно дотрагивается губами, вдыхая аромат масел. Так бережно, что от этой ласки снова становится страшнее, чем от любой ярости. С трепетом сжимает в пальцах эту короткую прядь у плеча. И лицо его в этот момент становится таким неподвижным, что Тэхёну впервые за всё утро по-настоящему хочется отвести взгляд. Потому что в нём читается слишком много. Слишком много боли. Слишком много вины. Слишком много чувств, которых Чонгук никогда и никому не показывал.       Тэхёна пробивает дрожью, которую он даже не пытается скрыть.       Пальцы Чонгука скользят ниже. К скуле. К синяку. Потом замирают у повязки на шее, не касаясь самой раны.       — Кто, — произносит он с тихим змеиным шипением прямо возле щеки Тэхёна. — Посмел?       Не вопрос даже.       Это звучит, как клятва в мести и неминуемой смерти для обидчиков.       Тэхён смотрит ему прямо в лицо. Так близко, что видит, как тяжело пульсирует вена у него на виске. Как сжаты зубы. Как в глубине глаз уже поднимается нечто чудовищное, пока ещё удерживаемое последним остатком дисциплины и мужской сдержанности.       — Вам ведь уже обо всём рассказали, — сдержанно отвечает Тэхён.       — Я хочу услышать это от тебя, — голос глухой. Низкий. На пределе.       — Зачем? — в Тэхёне вспыхивает короткая сухая горечь. — Чтобы услышать всё именно из уст того, кого пытались зарезать из-за вашей… любви? Того, кого вы оставили без присмотра, уехав на следующее же утро после… — не договаривает, проглатывая, пожалуй, самые важные слова. — Того, кто вам… поверил?..       Эти слова падают между ними, как удар молнии.       Чонгук замирает, словно только что ему вонзили клинок прямо под рёбра. На одно короткое мгновение в его лице проступает что-то по-настоящему животрепещущее. Потому что Тэхён попадает туда, куда никто и никогда не смел бить его. В вину. В сожаления.       В самое сердце. И сразу на поражение.       Сёгун резко хватает Тэхёна за плечи. Не грубо, не жёстко, но так внезапно, так жадно и крепко, что тот невольно вскидывает голову.       — Посмотри на меня, — хрипло.       Но Тэхён и без того смотрит. Прямо на него. Прямиком в его глаза. Упрямо. Без слёз. Без прежнего трепета. И это, кажется, окончательно доводит Чонгука.       Он медленно скользит взглядом по его лицу снова. По коротким волосам. По тени синяка у губ. По шее. По повязке. По следам чужих пальцев, а потом вдруг склоняется и касается лбом его виска. Так неожиданно, так… обречённо, что у Тэхёна внутри что-то болезненно срывается вниз.       — Мой крошечный мотылёк… — выдыхает сёгун едва слышно, и в этом обращении теперь нет никакой игры, ни соблазняющей ленцы. Только такая обнажённая и пульсирующая нежность, что от неё хочется то ли ударить его, то ли рухнуть ему в объятия и громко зарыдать. — Что они с тобой сделали?..       Тэхён на миг прикрывает глаза. От этого шёпота по коже проходит та самая предательская дрожь, которую он сейчас ненавидит в себе так же сильно, как ненавидит госпожу Акиру. Потому что всё внутри до сих пор слишком живо. Слишком остро. Но тело, это подлое слабое человеческое тело, всё равно отзывается на близость Чонгука. На его дыхание у виска. На ладони, сжимающие плечи не в ярости, а так, словно он боится, действительно боится, что ещё одно неловкое движение причинит новую порцию боли.       Тэхён медленно открывает глаза и смотрит куда-то вдаль перед собой. Не на Чонгука, а в белёсую пустоту сада за его спиной, будто там есть что-то, что поможет удержать себя в руках. Но в саду этого нет. Такой силы нет нигде. Её просто не существует.       — То, что бывает с теми, кто остаётся один в вашем доме, — отвечает он тихо. — Когда в нём забывают, что у стен тоже есть уши, а у ревности — клинки и наёмники.       Ладони Чонгука на его плечах становятся ощутимо тяжелее, словно в этих сильных руках разом осела вся вина, вся ярость, вся потребность немедленно что-то сделать, кого-то убить, что-то разрушить, только бы не оставаться в этом бессилии ещё хотя бы секунду.       — Смотри на меня, — повторяет сёгун уже ниже. Жёстче. Но не приказом, нет, а мольбой, обёрнутой в сталь.       На этот раз Тэхён подчиняется, неторопливо поднимает на него лицо и видит то, что видеть страшнее всего. Не чудовище. Не правителя. Не мужчину, привыкшего брать без всякого на то согласия. А человека, который действительно страдает. Это так глубоко ранит, что Тэхён жалеет, что встретился с ним взглядами. Потому что теперь уже нельзя сделать вид, будто всё это просто прихоть. Просто каприз. Просто голод. Просто игра во власть и покорность. Нет. Во взгляде Чонгука сейчас столько страшной и обнажённой боли, что она убивает их обоих.       — Он держал тебя за горло? — спрашивает Чонгук так тихо, что эти слова едва касаются воздуха.       — Да.       — Резал?       — Да.       Скулы Чонгука дёргаются так резко, словно под кожей ходит натянутый до предела канат.       — Волосы… — он запинается на этом слове, и это уже само по себе невыносимо. — Это сделал он?       Тэхён чуть поворачивает голову, позволяя коротким прядям упасть вдоль щёк.       — Нет, — говорит спокойно. — Он только изуродовал. Остальное сделал я сам.       У Чонгука бледнеет лицо. Он плавно убирает одну ладонь с его плеча и проводит ею по волосам Тэхёна. Не от макушки до кончиков, как раньше, когда они были длинными и тяжёлыми, а коротко, почти растерянно, будто его пальцы ещё не привыкли к этой новой длине, к этой новой ране.       — Сам… — повторяет он, и в голосе что-то ломается. — Чтобы она не оставила на тебе свой след?       Тэхён не отвечает сразу, а после сдержанно произносит:       — А вы бы хотели, чтобы я ходил с её меткой? — спрашивает он вместо прямого ответа.       И вот тогда что-то в лице Чонгука окончательно меняется. Сначала это почти незаметно. Едва уловимо. Взгляд становится ещё темнее. Черты ещё резче. Губы сжимаются в прямую тонкую линию. Весь он словно выпрямляется изнутри, хотя и без того стоит прямо. Будто в нём поднимается не просто гнев, а древняя, опасная, ядовитая волна, которой всё равно теперь, кто попадётся на её пути: виновный, случайный, близкий, далёкий. Это уже неважно. Это больше не имеет никакого смысла начнется.       Тэхён чувствует этот перелом. Улавливает его каждой клеточкой своего тела. Только что перед ним был мужчина, нежно касающийся синяка на его лице, а теперь… Теперь перед ним рождается монстр. Чудовище, готовое рвать и уничтожать. То самое, чьё имя боятся произносить вслух. То самое, из-за гнева которого вымирают семьи и рода. То самое, из-за прихоти которого могут вспыхнуть целые города.       Чонгук медленно отстраняется от виска Тэхёна и смотрит на него сверху вниз ещё одну нестерпимо долгую секунду.       — Масаши, — с ледяной отчётливостью в голосе.       Главный слуга тут же раздвигает сёдзи и оказывается на пороге комнаты Тэхёна, склоняет голову ещё ниже, чем прежде.       — Мой господин.       — Всех, кто стоял в ночной страже, — к главному двору. Немедленно. Всех до единого.       Тэхён резко переводит взгляд сначала на Масаши, потом обратно на сёгуна.       — Не надо, — говорит он быстро, запинаясь. — Они уже и так…       — Молчать, — тихо обрывает его сёгун, но с такой интонацией, что по всей спальне будто проходит трещина.       Он больше не смотрит на Масаши. Только на Тэхёна.       — Моего человека режут в моём же доме, — продолжает он, и каждый звук ложится в воздух тяжёлой чёрной печатью. — Ему приставляют нож к горлу, оставляют следы на лице, раны, а ты говоришь мне «не надо»?!       Секунда. Ещё одна. Третья. Время мучительно тянется.       Чонгук вдруг склоняется ближе, почти касаясь губами губ Тэхёне, но не целуя. Просто нависает. Просто душит этой близостью. Этим жаром. Этой опасной, чисто мужской силой, от которой даже сейчас, на фоне страха и боли, у Тэхёна предательски сводит живот.       — Ты хоть понимаешь, что я с ними сделаю? — шепчет он, и от этого шёпота по позвоночнику бежит холод. — Ты понимаешь, что я вырву им глаза за то, что они не увидели? Перережу сухожилия за то, что не успели? Сниму с них скальп за то, что ты стоишь передо мной вот в таком виде? Они допустили, что тебя коснулись, — продолжает с таким ледяным ужасом, будто сам факт этого чудовищнее самой смерти. — Коснулись моих волос. Моей шеи. Моего лица.       На последних словах его голос срывается окончательно. Не от слабости. А от силы того самого чувства, которое уже не помещается в грудной клетке.       Тэхён резко поднимает на него взгляд, замирая.       Моих волос. Моей шеи. Моего лица.       Не «твоих». Не «тебя».       Моих.       И в этом собственническом, страшном, почти безумном признании почему-то больше любви, чем в сотне любых других нежных слов.       Тэхён ощущает, как каждая частичка его тела начинает трепетать от услышанного, а губы сёгуна, как назло, касаются его губ прямо при Масаши, слегка скользят по ним, сминая и обжигая горячим и сбившимся дыханием. На мгновение ему хочется отвернуться, скорее, по старой привычке, но он не может. Он поддаётся этому порыву, отвечая взаимностью.       Напряжение возрастает в разы. Оно неуместно. Оно ужасно. Оно должно было умереть ещё ночью, на тех досках, где Тэхён стоял на коленях среди своих волос и крови. Но нет. Вот оно. Живое. Настоящее. Буйствующее. Как ток под кожей. Потому что Чонгук слишком близко. Потому что его ярость не отталкивает. Сейчас она почему-то до дрожи обнажает то, насколько сильно Тэхён уже связан с ним. Насколько глубоко уже проникся этим мужчиной. Насколько больно ему видеть не только собственную рану, но и эту дикую, подлинную муку на лице сёгуна.       — А потом что? — выдыхает, поднимая глаза, и касается губами подбородка сёгуна.       Чонгук замирает.       — Потом?       — Потом, — повторяет Тэхён, не отводя взгляда. — Когда вы убьёте стражу. Когда казните тех, кто, может быть, просто не успел. Когда отдадите приказ. Когда зальёте кровью двор. Что потом?       Эти слова должны были бы остудить, но они делают только хуже, потому что Чонгук слышит в них не укор. Он слышит в них разум. Слышит сопротивление. Слышит, что даже раненный, униженный и почти задушенный страхом ночью мальчик всё ещё смеет встать у него на пути. И именно это бьёт в нём по той же глубинной точке, что и всё остальное в Тэхёне. Он любит именно это. Эту хрупкость, которая умеет быть твёрже меча. Эту тонкость, в которой прячется несгибаемая воля.       — Потом, — отвечает Чонгук с хищной медлительностью. — Потом я пойду к ней, — и вот теперь в его голосе уже нет ничего, кроме приговора. — К Акире. Она ответит.       Имя жены в его устах звучит как проклятие.       Тэхён вздрагивает. Не от слов. От того, как он это произносит. Каким голосом. С каким выражением лица. С какой звериной уверенностью. Нет сомнений, что это правда.       — Она беременна, — обозначает Тэхён, будто хочет ранить этой фразой и его, и себя. — Она ваша жена. Она дочь императора. Госпожа этого дома. Она мать ваших детей.       — Мне плевать.       — А мне — нет, — впервые за всё это время голос Тэхёна звенит заметно громче. — Мне не всё равно, если вы из-за меня пойдёте убивать женщину, носящую вашего ребёнка под сердцем. Вы не посмеете!..       Чонгук с ощутимым рывком отпускает его плечи, отходит на пару шагов назад и одним стремительным движением срывает с пояса свою катану. Металл с ледяным шипением в воздухе покидает ножны. Он не размахивает оружием. Не делает ничего показного. Он просто держит его в руке так естественно, будто длинный стальной тонкий меч — справедливое олицетворение его естественной ярости.       — Я вырежу их всех, — произносит он глухо. — Каждого, кто не должен был этого допустить. Каждого, кто не успел остановил. Каждого, кто дышал одним воздухом, пока на тебе оставляли эти следы, — поворачивает голову к Тэхёну, и в его глазах уже не огонь, нет, там целое пламя, готовое пожрать весь этот мир. — Я сожгу это поместье до фундамента, если потребуется. Подниму людей. Перекрою все дороги. Вытащу виновных хоть из-под земли, хоть из утробы самой преисподней. Я не оставлю в живых никого, кто посмел… — обрывает сам себя, глухо шипя сквозь зубы, потому что ещё одно слово, и он действительно выйдет из этой комнаты, чтобы утопить дом в крови. — Я не оставлю в живых даже её.       Тэхён делает осторожные полшага вперёд.       — Господин…       Тот даже не оборачивается. Смотрит на отражение стали. На собственную крепкую и сильную руку, сжавшую рукоять до побелевших костяшек.       — Я предупреждал её, — слишком глухо. — Я говорил. Я велел не сметь. Я оставил свой дом под охраной. Я оставил приказ всем. А эта женщина решила, что её ревность может быть выше моей воли. Может быть выше чужой жизни.       Он разворачивается. Теперь перед Тэхёном стоит уже не просто мужчина и не просто разгневанный правитель. Это настоящее неистовство, принявшее человеческий облик.       Катана в его руке, кажется, сверкает. Его дыхание раскалённое. Взгляд безумный.       — Пусть тогда узнает, — говорит он с такой леденящей ясностью, что даже у Масаши пробегает дрожь по спине. — Что бывает с теми, кто смеет касаться того, кого я люблю.       Кого я люблю…       Эти слова бьют Тэхёна в самое сердце. Так неожиданно. Так откровенно. Так пугающе неизбежно и искренне. И при этом так… невозможно сладко, что его самого начинает злить собственное сердце, отозвавшееся на это странной болью, перемешанной с удовольствием.       Чонгук делает стремительный шаг к выходу, и Тэхён срывается, молниеносно оказываясь перед ним, и обеими руками хватается за его запястье, сжимая пальцами. За то самое, в котором зажата катана.       Прикосновение тут же обжигает. Живое тепло под кожей. Мышцы, натянутые как струны. Вся его сила сейчас здесь, именно в этой руке. Стоит ему лишь слегка дёрнуть, и Тэхёна отшвырнёт на несколько метров. Тэхён это знает, но всё равно не отпускает.       — Не смейте, — вертит головой, вставая на пути. — Не смейте, мой господин!..       Сёгун смотрит на его длинные и изящные пальцы у себя на запястье, а после поднимает сверкающий взгляд.       — Уйди.       — Нет.       — Тэхён.       — Нет.       В комнате снова воцаряется та самая пугающая тишина, в которой один лишь неверный вдох может стать началом кровавой резни.       Сёгун делает полшага ближе к нему, и теперь его катана между ними напоминает ещё одно существо. Холодное. Живое. Жаждущее. Смертоносное.       Тэхён чувствует дыхание Чонгука у своего лба. У виска. На губах.       — Ты встаёшь между мной и наказанием? — спрашивает сёгун тихо-тихо.       — Я встаю между вами и ошибкой, которую ещё можно избежать.       — Она пыталась тебя убить.       — Я знаю.       — Она изуродовала тебя, — шипение превращается в глухой рык.       Тэхён ещё крепче стискивает пальцы на его запястье.       — Я знаю.       — Тогда почему? — голос Чонгука срывается вдруг в яростный рык. — Почему, чёрт возьми, ты удерживаешь меня, когда я должен отрубить ей её чёртову тупую голову?! Почему?!       И именно это «чёрт возьми», грубое, совсем не аристократическое, недостойное сёгуна, не по-дворцовому красивое, но срывающееся прямо из недр души, полностью ломает Тэхёна изнутри. Потому что в нём больше любви, чем в любой красивой клятве. Больше чувств, чем в любой ласке. Больше правды, чем в тысячах самых изысканных и возвышенных слов.       Тэхён поднимает на него глаза. В них всё ещё есть боль. Всё ещё есть злость. Всё ещё есть ужас застывшей крови, обрезанных волос и унижения. Но сквозь всё это уже пробивается совершенно другое. Трепетное, мучительное, нежное. То самое, что он так долго отрицал.       Он уже проникся своим господином. Слишком глубоко. Слишком отчаянно. Слишком обречённо. И теперь говорить с ним как с правителем или сёгуном, соблюдая все правила этикета, просто невозможно. Это выше его сил.       — Потому что я не хочу, чтобы ты потом ненавидел себя! — выкрикивает Тэхён так громко, что эти слова точно вспыхивают между ними.       Чонгук на мгновение замирает, а катана в его руке чуть опускается ниже.       — Что?..       — Я не хочу, — повторяет Тэхён, и голос его уже дрожит не от страха, а от того, что каждое следующее слово сдирает с него слой за слоем последнюю защиту. — Чтобы из-за меня вы убили ту, кто носит вашего ребёнка. Не хочу, чтобы вы потом вспоминали это в тишине наедине с самим собой и думали, что сделали это сгоряча. Не хочу, чтобы ваше имя, ваше сердце, ваша… — он запинается, морщится, но всё-таки, глубоко вдыхая, договаривает. — …любовь ко мне стали причиной того, о чём вы сами однажды пожалеете.       У Чонгука в лице медленно проступает что-то страшное. Не ещё большая ярость. Нет. Хуже.       Потрясение.       Потому что Тэхён сказал это. Только что оголил свои истинные чувства к нему. Пусть не прямо. Пусть не так, как можно было бы. пусть не так, как того хотел бы сам Чонгук. Но сказал. Признал. Назвал. Обозначил.       — Повтори, — хрипло просит сёгун.       Но Тэхён качает головой и вместо этого делает то, чего сам от себя не ожидал. Он медленно отпускает руку Чонгука с катаной и кладёт ладонь ему на грудь. Туда, где под слоями ткани бьётся сердце. Сильно. Неровно. Живо. Под пальцами у него пылает целый пожар. И Тэхён чувствует, как это пламя странным образом отзывается в нём самом, где-то чуть ниже рёбер, под кожей, в горле, в дрожи коленей. Потому что прикосновение к этому мужчине теперь уже не просто жест. Это отчаянная попытка удержать не только его желание отомстить и защитить, но и саму ту нить, о которой говорили духи под покровом ночи.       — Духи сказали мне, — шепчет Тэхён. — Не надо впускать зло в сердце. Ни мне. Ни вам. Это не наш путь, если вы действительно хотите идти рука об руку со мной.       Чонгук тяжело дышит. Смотрит на него сверху вниз с такой напряжённой жадностью, будто хочет то ли встряхнуть, то ли прижать к себе, то ли поцеловать так, чтобы Тэхён задохнулся окончательно.       — Ты веришь каким-то духам больше, чем мне? — вопрос звучит с ревнивой усмешкой в голосе.       — Сейчас я лишь пытаюсь спасти вас от вас же самого, мой господин.       — Я не нуждаюсь в спасении, мотылёк.       — Все чудовища так говорят.       И вот тут наконец на лице Чонгука впервые проступает нечто похожее на мрачную и болезненную улыбку. Но лишь на миг.       — А ты, значит, решил стать моим спасителем?       — Нет, — отвечает Тэхён, и его пальцы на груди Чонгука невольно сжимаются крепче. — Вашим человеком. Любимым человеком, мой повелитель.       Эта фраза окончательно добивает.       Масаши бесшумно опускает взгляд ниже, аккуратно отступая назад. Не из стыда. Из такта. Ибо видит прямо сейчас что-то слишком личное, слишком тонкое, слишком… настоящее.       А Чонгук… Чонгук закрывает глаза на одно короткое мгновение, будто по нему прошёл смертельный удар, и медленно разжимает пальцы, опуская оружие ещё ниже. Но снова лишь на миг.       В следующую же секунду он вновь распахивает веки, и Тэхён с ужасом понимает, что нет. Нет, этого недостаточно. Слова попали в цель. Коснулись. Вскрыли то, что нужно было, но не обезвредили. Ярость никуда не ушла. Она лишь на одно мгновение споткнулась о признание, а теперь поднимается снова. Ещё выше. Ещё опаснее. Ещё разрушительнее.       Чонгук резко поворачивает голову к выходу.       — Масаши, — голос у него снова становится тем самым. Ледяным. Царственным. Смертоносным. — Никого не выпускать из внутренних покоев. Жену под стражу. Немедленно.       Тэхён бледнеет:       — Нет…       Но Чонгук уже не слушает.       — Всю стражу ко мне. Пленного в подвал. Я сам вскрою ему горло. А потом…       Он обрывает себя, но это «потом» повисает в комнате хуже любой прямой угрозы. Потому что всем здесь ясно, что будет потом. Кровь. Крики. Отрубленные головы. Женская казнь, от которой содрогнётся не только дом, но и весь двор, а после и императорский дворец.       — Мой господин, — начинает Масаши осторожно.       — Вон, — отрезает Чонгук, даже не глядя на него. — Делай, что я сказал.       Главный слуга медлит. Если он сейчас уйдёт, в ближайший час дом утонет в чужой крови. Если останется, то ослушается. И в этой страшной паузе выбор неожиданно делает не он.       А Тэхён.       Он убирает ладонь с груди Чонгука и разворачивается к Масаши.       — Оставьте нас.       Оба мужчины смотрят на него по-разному, но одинаково напряжённо.       — Тэхён… — тихо произносит Масаши.       — Я сказал — оставьте нас, Масаши-сама, — повторяет уже твёрже, и в голосе столько новой холодной уверенности, что главный слуга невольно выпрямляется. — И никого не впускайте, пока я сам не велю.       Взгляд Масаши скользит по его лицу. По коротким волосам. По повязке. По тёмным глазам, в которых сейчас нет ни юношеской растерянности, ни страха. Лишь какой-то отчаянный и хищный расчёт, который он быстро считывает и медленно склоняет голову, отступая и оставляя их наедине.       — Как скажешь.       Сёдзи мягко сдвигаются.       Теперь в тесной комнатушке только они вдвоём. Только жар их дыхания на двоих. Только сталь в руке Чонгука. Только напряжение, которое уже невозможно назвать просто опасным. Оно становится чем-то плотным, вязким, телесным. Им можно захлебнуться. Им можно задохнуться.       Сёгун медленно переводит заинтересованный прищуренный взгляд на Тэхёна.       — Что ты задумал?       Катана тяжело касается пола.       Тэхён смотрит на неё, на длинное холодное лезвие, в котором отражается зимний свет, и вдруг вспоминает. Ту ночь. Те слова.       «Я терпелив. И я подожду, пока ты сам придёшь ко мне, мой мотылёк.»       Тогда они показались ему до безобразия жестокими. Теперь же — единственным, что ещё может удержать это безумие от того, чтобы окончательно вырваться наружу.       Он медленно оборачивается, пока Чонгук стоит без движения посреди комнаты. Такой высокий. Разъярённый. Мускулистый. Сильный. Красивый… С длинными распущенными пепельными волосами. С потемневшим взглядом, в котором ещё горит желание разрушить весь мир ради него. Ради него одного. Тэхён идёт к нему. Сам. Подходит вплотную. Осторожно поднимает руки и впервые без страха касается его лица своими тёплыми ладонями. Так бережно, будто это не сёгун, не военный проявитель всей Японии, не безжалостный убийца, а кто-то бесконечно хрупкий.       У Чонгука сбивается дыхание.       Тэхён чувствует это. Чувствует, как под его пальцами напряжённо дёргается челюсть. Как на виске пульсирует жилка. Как он, привыкший одним взглядом ставить на колени целые армии, сейчас стоит неподвижно только потому, что боится спугнуть его. Спугнуть мальчишку.       — Ты однажды сказал, — шепчет Тэхён, еле касаясь проводя пальцами по его щеке. — Что подождёшь, пока я сам приду к тебе.       Взгляд Чонгука становится совершенно стеклянным.       — Тэхён…       Но тот лишь качает головой. Поднимается на носочки. Неторопливо. Осторожно. И касается губами уголка его рта. Совсем легко. Будто проверяет, не сон ли всё это.       Чонгук вздрагивает так, словно его только что окатили ледяной водой или ударили со всей силой.       — Что ты делаешь?.. — на хриплом выдохе.       Вопрос звучит как предупреждение. Как последняя возможность отступить.       У Тэхёна вдруг становится сухо во рту. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, чем тогда, у галереи, когда к горлу был приставлен нож. Потому что там была смерть, в здесь нечто, пожалуй, ещё страшнее. Собственный выбор.       Он медленно делает ещё один, последний крошечный шаг к Чонгуку.       Сёгун по-прежнему не шевелится. Только смотрит на него. Очень внимательно. Даже недоверчиво. Катана всё ещё в его руке. Янтарные глаза темнеют всё сильнее, улавливая каждое движение, каждое изменение дыхания, каждую дрожь.       — Ты ведь помнишь… Помнишь, как сказал мне, — вновь тихо повторяет Тэхён, и голос предательски шершавый, словно обожжённый изнутри. — Что подождёшь. Подождёшь, пока я сам приду. Пока сам перестану убегать. Пока сам… захочу.       У Чонгука опасно сужаются зрачки.       Катана в его руке заметно дрожит. Не от слабости, конечно. От мучительного напряжения.       — Не играй со мной сейчас, — произносит он глухо. — Не в эту минуту, Тэхён.       Но Тэхён уже слишком далеко зашёл, чтобы отступить. Да и не только хитрость движет им сейчас. Не только страх за Акиру. Не только желание остановить кровопролитие. Нет. Есть ещё правда, которую он уже не может отрицать даже самому себе. Он действительно хочет Чонгука. Хочет его так страшно, так глубоко, так обречённо, что это желание стало частью боли, частью ярости, частью самой судьбы, которая связывает их. Теперь уже не Чонгук тянется первым. Теперь инициативу взял Тэхён.       Сам. Добровольно.       Тот самый мотылёк, который так долго бился о стены собственной гордости, теперь сам идёт в огонь.       И сёгун чувствует это в полной мере, не оставляя без реакции.       Тэхён видит, как у него напрягается шея. Как тяжело поднимается грудь. Как в глазах вспыхивает что-то невыносимо жадное и чёрное от голода. Но Чонгук всё ещё держится. Всё ещё стойко стоит. Всё ещё не двигается к нему, сдерживаясь. И это пугает и подстёгивает одновременно.       Тэхён осторожно скользит пальцами вороту хаори. К плечу. Потом проводит ладонью по груди, медленно, почти робко, но достаточно откровенно, чтобы сёгун глухо втянул воздух.       — Я не играю, — шепчет. — Я пришёл. Как ты и говорил…       Сёгун закрывает глаза на миг и уже через мгновение резко распахивает веки.       — Ты понимаешь, что говоришь?       — Да.       Тэхён сам прижимается к нему. Он чувствует через одежду мощь чужого тела. Жар. Напряжение мышц. Ту страшную силу, которую Чонгук сейчас едва удерживает в руках. И это не только ярость. Это ответное желание. Слишком явное. Слишком живое. Буйствующее. От этого у Тэхёна проходит дрожь по всему телу. Губы пересыхают, но он всё равно поднимает лицо и касается своими губами края челюсти сёгуна. Ласково ведёт ими по горячей коже. Потом чуть выше. Касается у самого уха, аккуратно прикусывая мочку.       Чонгук вздрагивает так, словно Тэхён не поцеловал его, а провёл раскалённым металлом.       — Мотылёк… — сипло выдыхает он, предупреждая.       Но Тэхён уже не может остановиться. Не хочет. Он слишком ясно видит, как именно ломается эта страшная ярость. Как вместо смертельного приказа в Чонгуке просыпается другой голод. Как взгляд его становится ещё темнее. Как рука с катаной медленно опускается ниже. Как всё его тело начинает жить уже не желанием убивать, а желанием удержать, прижать, уложить под себя, насытиться.       Это безумие. Но именно оно и работает.       А хуже всего то, что Тэхён и сам начинает гореть от этого. Он снова скользит губами к уху Чонгука и шепчет туда почти невнятно, дрожа:       — Не уходи, мой господин… Останься со мной…       Каждое слово даётся ему тяжело. Стыдно. Оголённо. Но он всё равно говорит. Признаётся. Открывается. Потому что уже не может иначе.       — Ты обещал ждать, — продолжает Тэхён, и его пальцы, уже осмелев, медленно сминают ткань на груди Чонгука, чуть пролезая под хаори. — А я… Я пришёл сам…       Эти слова окончательно лишают всякого рассудка.       Чонгук резко поворачивает к нему напряжённое лицо.       — Ещё слово, — шепчет он почти с ненавистью к самому себе. — Ещё одно, и я уже не смогу остановиться.       Тэхён смотрит ему прямо в глаза. Сердце бьётся так бешено, что становится больно в груди. Он очень тихо отвечает:       — Тогда не останавливайся…       Всё происходит молниеносно. Как обвал. Как вспышка. Как если бы натянутая между ними струна наконец лопнула.       Чонгук издаёт глухой, звериный звук, не стон, не рык, что-то между, и разжимает пальцы. Катана с сухим звоном падает на пол. Этот звук, резкий и металлический, будто отсекает всё, что было до. Ярость. Смертоносные приказы. Казнь. Кровь. Всё. Потому что в ту же секунду Чонгук обеими руками хватает Тэхёна, одну кладёт на затылок, вплетаясь пальцами в короткие волосы, другую на талию, с рывком притягивает к себе и целует. Жадно. Глубоко. Безумно. Грубо. В этом поцелуе столько накопленного голода, боли, вины, любви и едва удерживаемого трепета, что у Тэхёна подкашиваются ноги. Он тихо стонет в губы сёгуну, и машинально хватается за его широкие плечи.       — Скажи… — Чонгук первым прерывает этот ненасытный поцелуй, выдыхая в губы Тэхёна. — Скажи прямо сейчас, что выбираешь меня, — чуть наклоняется, соприкасаясь своим лбом с его. — Повтори это.       Тэхён слегка качает головой, прикрывая глаза.       — Не просто тебя, мой господин… Я выбираю нас.       Этой фразы более, чем достаточно, чтобы полностью разбить все границы и попытки сдержаться.       Сёгун подхватывает его обеими руками и пятится назад, не отрываясь от губ ни на секунду, и уже через мгновение опускается вместе с Тэхёном на футон, утягивая юношу следом. Чонгук сразу же ловко переворачивается, укладывая того под собой, а сам нависает сверху.       Мир будто перестаёт существовать вовсе. Остаётся только жар дыхания на двоих. Только густой, сладкий, болезненный вкус поцелуя, который всё ещё пульсирует на губах Тэхёна. Только сердце, колотящееся так быстро, будто оно сейчас действительно разорвёт грудную клетку и выпадет прямо на смятый футон между ними.       Чонгук смотрит на него сверху вниз так, словно всё ещё не верит во всё происходящее. Словно боится, что Тэхён исчезнет, моргнёт, очнётся, оттолкнёт, снова спрячется за гордостью, за страхом, за своей колючей юностью. Но Тэхён не исчезает. Не отталкивает. Не отворачивается. Только лежит под ним, тяжело дыша, с пылающими щеками, с распухшими от поцелуев губами и с таким взглядом, что у Чонгука внутри окончательно срывается последняя оставшаяся цепь.       Он склоняется ниже. Целует снова. Теперь не так жадно, как несколько мгновений назад. Не как оголодавший безумец, а как мужчина, который наконец добрался до чего-то бесконечно желанного и теперь хочет не просто взять, а почувствовать, как это желание отвечает ему само. Как раскрывается. Как дрожит под ним. Как доверяется ему.       Губы Чонгука медленно сминают губы Тэхёна, тёплые, влажные, уже покорно приоткрытые. Кончик языка осторожно касается нижней губы, и Тэхён невольно вздрагивает всем телом. Не от неожиданности уже, а от того, как остро он всё это чувствует. Каждую эту секунду. Каждый выдох. Каждое прикосновение. Как будто после страха, после крови, после боли всё в нём стало чувствительнее в сотни раз. В миллионы. В миллиарды.       Он тихо, но так сладко стонет в поцелуй и сам же пугается этого звука, тут же ощущая, как по телу Чонгука проходит заметная дрожь.       — Ещё раз, — шепчет сёгун прямо в губы.       Тэхён молчит.       — Мотылёчек… — выдыхает Чонгук, касаясь губами уголка его рта. — Ещё раз. Для меня. Пожалуйста… Я хочу ещё раз это услышать.       У Тэхёна всё внутри стягивает горячим узлом. Стыдно. Сладко. До безумия страшно. Но вместо ответа он сам тянется к нему, обеими руками хватается за ворот его дорожного хаори и с неожиданной для самого себя решимостью дёргает ткань вниз, будто наконец-то хочет лишить их обоих последней возможности остановиться.       Тяжёлый верхний слой одежды сползает с плеч Чонгука. Под ним плотная мужская грудь, широкие ключицы, горячая кожа, в некоторых местах покрытая старыми шрамами.       Тэхён смотрит на него снизу вверх и вдруг с неотвратимой ясностью для себя понимает, насколько этот мужчина красив. Не благородно-красив, не поэтично, не как герои из придворных легенд. А по-настоящему. Опасно красив. Это именно взрослая, хищная, мужская красота, от которой хочется одновременно бежать и в которой хочется полностью раствориться.       Чонгук ловит на себе этот восторженный и вместе с тем пожирающий взгляд.       — Смотришь так, будто хочешь сорвать с меня всё сам.       Тэхён сглатывает, а его щёки тут же вспыхивают ещё жарче.       — А если хочу?.. — слова вырываются раньше, чем он успевает их удержать, чтобы не произнести вслух, и, кажется, добивают Чонгука.       Сёгун опускает голову и покрывает быстрыми и горячими поцелуями его лицо. Они скользят по виску, щеке, уголку губ, по подбородку, по шее, останавливаясь только там, где начинается белая повязка. У самой раны Чонгук замирает, тяжело дыша в кожу. Касается края бинта пальцами так осторожно, будто перед ним не человек, а раненное крыло того самого крошечного мотылёчка.       — Я убью за это, — шепчет он.       Тэхён сразу же поднимает руку и касается его щеки, нежно проводя по скуле.       — Нет, мой господин…       — Убью, — повторяет Чонгук уже тише. — Но чуть позже, — снова целует.       Одна рука скользит по боку Тэхёна вниз, собирает в пальцах шёлк его кимоно, торопливо и жадно развязывая пояс. Вторая остаётся под затылком, придерживает, гладит короткие волосы так, словно всё ещё не может привыкнуть к их длине.       Шёлк расходится на груди Тэхёна мягким и сухим шорохом и собирается на бедре, постепенно обнажая тело. Холод воздуха тут же касается открывающейся кожи, но следом приходит жар ладоней Чонгука.       Сёгун больше не ждёт. Не медлит. Он окончательно развязывает пояс на хрупкой тонкой талии и аккуратно распахивает чужое кимоно, хрипло выдыхая. В это мгновение так сложно решить, чего хочется сильнее: продолжать покрывать тело поцелуями или наконец взглянуть на него. И Чонгук делает сразу и то, и другое. Он приподнимается на локтях, скользит взглядом ниже, сначала к распахнутому вороту, к бледной груди, к выступающим ключицам, по которым блуждают отблески лампы, к животу, вздрагивающему от каждого рваного вдоха, а после поднимается ещё выше, бросая свой взор на уже возбуждённый член Тэхёна и на распахнутые перед ним бёдра.       Тэхён дрожит, но сам раскрывается под Чонгуком, ещё чуть шире раздвигая свои ноги. Сам завлекает. Сам зовёт к себе. Соблазняет. Он уже не знает, что его пугает сильнее: собственная уязвимость или то, насколько сильно ему нравится быть увиденным именно таким. Именно им. Именно этим мужчиной. Он касается своего живота кончиками пальцев, скользит ими по коже, покрытой мурашками, огибая пупок, проводит вдоль своего пульсирующего члена и аккуратно касается заднего входа, осторожно проводя подушечкой по узким стеночкам, которые тут же реагируют, сжимаясь. Тэхён простанывает, заметно выгибаясь. Смущение поднимается в нём новой волной, и он, почти защищаясь от собственных же эмоций и ощущений, сам хватается за ворот нижнего кимоно Чонгука.       — Ты всё ещё слишком одет… — шепчет, прикусывая нижнюю губу.       Сёгун слегка склоняет голову набок, с неимоверной тяжестью отрывая свой взгляд от обнажённого желанного тела, распластанного прямо перед ним, и возбуждённо ухмыляется:       — Тогда раздень своего господина.       На Тэхёна накатывает новая опаляющая волна, будто ему только что был брошен вызов, который он не в силах проигнорировать. Он приподнимается, сжимает пальцами ткань и прости с рывком дёргает её так, что она с хрустом расходится, сначала окончательно сползая с плеч Чонгука, а после и с его накачанного торса, собираясь на крепких бёдрах. Но этого оказывается слишком мало.       Тэхён садится, смотрит прямо в глаза напротив, дрожащими пальцами развязывает чужой пояс и избавляется от такой ненужной сейчас и лишней одежды. Он опускает взгляд вниз, сначала проводя ладонью по крепкой груди, ведёт подушками пальцев дальше, обводя ими контур мышц на животе, скользит по паху и впервые в своей жизни прикасается к члену мужчины, вздрагивая и приоткрывая губы. Член тут же отдаёт ощутимой пульсацией. Такой горячий. Такой гладкий. Под пальцами чувствуются напряжённые вены, тянущиеся вдоль длинного и толстого ствола.       Чонгук прикрывает глаза, запрокидывает голову назад и хрипло простанывает от нахлынувшего удовольствия.       — Не бойся, — вдруг шепчет он.       Тонкие пальцы Тэхёна смелеют, и уже через секунду он заключает член сёгуна в свою ладонь и осторожно проводит от яичек к головке, глядя на пунцовую головку, покрывающуюся горячей влагой.       — Я не боюсь… — лжёт Тэхён, всё ещё содрогаясь всем телом, и подаётся вперёд, сам целуя Чонгука в подбородок, спускаясь к его мощной и широкой шее.       Чонгук ощущает, как внизу его живота расползается трепетная горячая пульсация, напоминающая жар лавы. Он перехватывает запястье Тэхёна и вновь оказывается сверху, заваливая того на футон.       Тэхён дрожит всем телом, лежащий на татами, обнажённый и уже разгорячённый, с зажмуренными глазами и влажными искусанными губами. Его пальцы судорожно сминают тонкую ткань под собой, плечи вздрагивают от каждого прикосновения, а по шее и груди одна за другой бегут горячие мурашки. Он уже не понимает, что именно заставляет его так теряться: чужие губы, тяжёлое дыхание сёгуна, его сильные ладони или то, как страшно и невозможно сильно ему хочется ещё. Ещё и ещё. Куда большего. Большего, чем даже в ту самую ночь, когда он впервые ощутил истинную ласку мужчины.       — Я… — судорожно шепчет, выгибаясь. — Я хочу, чтобы ты… Возьми меня, мой господин…       Сёгун медленно поднимается выше, словно не в силах оторваться от него окончательно. Его руки всё ещё держат Тэхёна крепко, властно, даже жёстко, но в этом есть что-то пугающе бережное, будто он сдерживает собственное безумие из последних сил.       Он неторопливо проводит ладонью по внутренней стороне его бедра, наслаждаясь тем, как Тэхён тут же вздрагивает и инстинктивно пытается сжать ноги, закрываясь.       — Не смей бояться меня, — низко и хрипло произносит он.       От этого голоса внутри у Тэхёна всё сжимается. Он отворачивает лицо, пытаясь спрятать пылающие щёки, но сёгун тут же хватает его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Их взгляды сталкиваются, и Тэхён замирает, а Чонгук нежно проводит большим пальцем по его нижней губе, стирая с неё влагу.       — Я не сделаю больно, — рука тянется к низкому деревянному столику, стоящему рядом с футоном, и берёт маленький стеклянный бутылёк с маслом. — Никто… Никто больше не сделает тебе больно. Я клянусь своей жизнью.       Тэхён наблюдает за тем, как Чонгук избавляется от крышечки, и сглатывает, а тесную комнатушку тут же окутывает приятный запах миндаля и персика. Чего-то домашнего и такого тёплого.       Чонгук выливает немного масла себе на ладонь, и густая золотистая капля медленно растекается между его пальцами, поблёскивая в мягком свете лампы.        Тэхён смотрит на его руки и чувствует, как сердце начинает биться ещё быстрее. Теперь всё становится совсем настоящим. Не просто словами. Не прикосновениями. Не поцелуями. Не осторожными признаниями. А именно настоящим. Тем, что вот-вот произойдёт. Тем, от чего уже не сбежать. Тем, о чём он сам просил ещё пару минут назад.       Он снова невольно пытается свести ноги, но Чонгук тут же мягко проводит ладонью по его бедру, успокаивая. Не заставляя. Не ломая. Не пугая. Просто удерживая рядом с собой.       — Посмотри на меня, — тихо говорит он.       Тэхён поднимает взгляд и замирает, потому что в лице Чонгука сейчас нет ни капли прежней жестокости. Ни голода, который страшил. Ни той неистовой ярости, с которой он совсем недавно был готов выйти из этой комнаты и утопить весь дом в крови. Сейчас перед ним мужчина, который любит его так сильно, что едва выдерживает это чувство. И это заметно. Это невозможно скрыть или сыграть. Это вовсе не притворство.       Чонгук осторожно раздвигает его ноги чуть шире и на мгновение просто смотрит вниз с благоговением. Его взгляд вновь скользит по возбуждённому аккуратному члену, по гладким яичкам с ровным шовчиком и опускается ещё чуть ниже, падая на сжимающееся розовое мышечное колечко, которое в прошлый раз он с таким аппетитом и желанием целовал и вылизыван. От этого взгляда Тэхён чувствует, как по всему телу проходит дрожь. Он хочет закрыться, спрятаться, но одновременно ему невыносимо хочется, чтобы Чонгук продолжал так смотреть на него. Чтобы видел его таким раскрытым. Таким… пока что нетронутым и готовым отдаться.       — Ты такой красивый, — выдыхает Чонгук так низко и хрипло, что у Тэхёна подрагивают губы. — Настолько, что у меня сейчас остановится сердце.       Он придвигается ближе и осторожно прикасается кончиком указательного пальца к дырочке Тэхёна, даже не надавливая на неё. Настолько невесомо и ласково, что сначала Тэхёну кажется, будто ему это только кажется. Но через мгновение по телу снова медленно расходится странное и непривычное ощущение: жар, смущение, лёгкий страх и то сладкое напряжение, от которого хочется одновременно отодвинуться как можно дальше и прижаться как можно плотнее, поддаваясь.       Тэхён тихо всхлипывает и резко хватается за запястье Чонгука, сжимая его.       — Тише, мой мальчик, — шепчет тот, сразу наклоняясь и прижимаясь лбом к его лбу. — Дыши. Вот так. Со мной, — теперь уже слегка надавливает на узкие стеночки, массируя их круговым движением и смазывая густым маслом, и чуть проникает кончиком пальца внутрь, срывая невнятный и сдавленный стон.       Чонгук целует Тэхёна в висок, в уголок губ, в дрожащие ресницы, продолжая осторожно и не торопясь проталкивать в него палец, давая постепенно привыкнуть. Нежные и скользкие стеночки впускают, но сразу же сжимаются ещё сильнее от новых ощущений. Тэхён снова всхлипывает и сжимает плечи сёгуна, слегка дёргаясь, когда палец проникает больше, чем наполовину фаланги, и сам подаётся вперёд.       Чонгук сразу замирает, чувствуя, как Тэхён судорожно напрягается под ним. Его дыхание становится тяжёлым, рваным, но он не торопится. Не позволяет собственному желанию взять верх. Только крепче прижимает Тэхёна к себе и проводит второй ладонью по его бедру, лаская горячую бархатную кожу.       — Вот так, — шепчет ему в волосы, в висок, в самую чувствительную точку под ухом, осторожно прикусывая губами мочку. — Умница. Не спеши. Я с тобой.       Тэхён прячет лицо у него в шее, зажмуривается, ощущая, как внутри непривычно, странно, слишком туго. Его пальцы крепко цепляются за плечи Чонгука, словно он боится одновременно и этого нового чувства, и того, что оно вдруг исчезнет.       Чонгук вытаскивает из него свой палец и уже через секунду надавливает двумя, плавно проталкивая их вперёд, и сразу же прижимает Тэхёна почти всем своим весом к футону, потому что тот болезненно простанывает, вцепляясь в его плечи ногтями, и дёргается, ещё сильнее сжимаясь вокруг пальцев.       Дырочка начинает пульсировать сильнее, а стеночки ощущаются ещё более тугими и сдавливающими.       — Т-ш-ш-ш… — шипит Чонгук прямо в ушко. — Потерпи немного. Расслабься, — вводит сразу два пальца прямо до костяшек, чуть раздвигая их внутри, а чужие ногти ещё острее впиваются в его кожу.       Тэхён простанывает ещё громче и выгибается навстречу новым для него ощущениям. Он тяжело дышит, приоткрывая рот, и глубоко вдыхает, действительно стараясь расслабиться. Он сам ощущает себя настолько узким и тугим, что на секунду ему кажется, что член сёгуна, к которому он совсем недавно прикасался, длинный и толстый, просто не войдёт в него, а если и получится, то он непременно порвёт его. Но почему-то это не останавливает. Больше не пугает так, как раньше. Не вызывает отвращения и желания убежать, как в ту ночь. Наоборот. Оно подстёгивает его. Вынуждает поддаться и как можно скорее уже приступить к самому главному и желаемому.       Сёгун принимается медленно и осторожно двигать пальцами в нём, аккуратно проталкивая их каждый раз на всю длину. Он делает всё так ласково, будто приручает не только чужое тело, но и собственное нетерпение. Тэхён дрожит под ним, уткнувшись лбом ему в плечо, цепляясь за него так крепко, словно только Чонгук и удерживает его сейчас от того, чтобы окончательно рассыпаться на части.       Внутри всё ещё слишком узко. Тугие стеночки по-прежнему сопротивляются, сжимаясь вокруг пальцев. Боль тонкой горячей нитью тянется вдоль позвоночника, заставляет жмуриться и каждый раз всхлипывать, но Чонгук не отводит взгляда от его лица ни на миг.       — Смотри на меня, мотылёк, — хрипло шепчет он, целуя его в висок. — Только на меня.       Тэхён поднимает на него влажные, затуманенные глаза. И в этот самый миг Чонгук слегка меняет движение, касается чего-то глубже, чувствительнее. Он нащупывает пальцами уязвимый комочек нервов внутри и слегка надавливает прямо на него.       У Тэхёна неожиданно вырывается совсем другой стон изо рта. Не болезненный. Растерянный. Сладкий. И при этом ещё более испуганный из-за этого. По телу разливается новая волна ощущений, мышцы напрягаются, кожа вспыхивает, бёдра вздрагивают, а член отдаёт приятной пульсацией.       — Господин… — мычит и снова срывается не громкий сладостный стон, когда подушечки чужих пальцев вновь касаются его простаты.       Тэхён ещё крепче хватается за плечи Чонгука, судорожно выгибается под ним и срывающимся голосом выдыхает:       — Ещё… — запрокидывает голову на мягкую подушку, прикрывая глаза. — Ещё, мой повелитель…       На губах сёгуна появляется та самая хищная улыбка, от которой у Тэхёна всегда подкашивались ноги.       — Вот оно… — довольно шепчет Чонгук. — Я нашёл…       И от этого низкого голоса, от того, как уверенно и бережно он продолжает насаживать его на свои пальцы, теперь уже двигая ими чуть быстрее и увереннее, внутри Тэхёна всё начинает путаться окончательно. Боль не исчезает, нет. Она всё ещё есть. Но теперь она странно смешивается с чем-то другим. С жаром. С удовольствием. С тем сладким, мучительным чувством, которое он уже испытывал, когда сам развязно просился на язык, выгибаясь и ёрзая под этим мужчиной.       — Ч… Чо… Ч-чонгук… — Тэхён впервые выдыхает его имя без титула, без привычного «мой господин».       И это действует на сёгуна страшнее любого даже самого пошлого и распутного прикосновения. Он замирает на мгновение, закрывает глаза, будто это одно единственное слово ударило его прямо в сердце, а после наклоняется и целует Тэхёна. Глубоко. Жадно. До потери пульса отчаянно.       — Ещё раз, — рычит ему в губы. — Скажи ещё раз.       Но Тэхён уже не может. Он только дрожит, только смотрит на него, потерянный, раскрасневшийся, слишком трепетный и красивый в этом зимнем свете, который проливается сквозь бумажные сёдзи.       Чонгук осторожно отстраняется и тяжело выдыхает, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие контроля. Его ладонь скользит по бедру Тэхёна, успокаивая и гладя, и он плавно вытаскивает свои пальцы из него, наблюдая за тем, как розовая дырочка, слегка покрасневшая теперь, тут же реагирует на возникшую пустоту, соблазнительно сокращаясь, будто так и зазывает, так и просит, чтобы в неё снова вошли.       Чонгук тянется к маслу вновь.       Тэхён видит, как дрожат его пальцы. Как тяжело поднимается и опускается его грудь. Как в его глазах пылает уже совсем не ярость, а нечто куда более страшное. И это любовь, желание и безутешная нежность.       Сёгун проводит ладонью по его щеке.       — Ты всё ещё можешь остановить меня, — говорит он тихо. — Даже сейчас, мотылёчек.       Тэхён несколько секунд смотрит на него, а потом зачарованно и молча качает головой, плавно раздвигает свои бёдра ещё шире, сгибает ноги в коленях ещё сильнее и притягивает их ближе к животу, отрывая пятки от мягкого футона. Раскрывает себя ещё больше. Очевидно, что отдаётся, не намереваясь останавливаться и сбегать куда-либо.       Чонгук проводит ладонью по своему возбуждённому и твёрдому члену, смазывая его тёплым и густым маслом, и неотрывно смотрит на прожигавший насквозь и ненасытный взгляд Тэхёна. Придвигается ближе. Дотрагивается большой и горячей головкой до пылающей дырочки и скользит ею между ягодиц, собирая влагу.       Тэхён прикусывает свои губы, не моргая, а его соски становятся ещё твёрже. Он глубоко вдыхает и замирает, потому что Чонгук внезапно вновь отстраняется и низко наклоняется.       Тэхён мучительно и протяжно мычит, прикусывая зубами свой же кулак, который он прижимает ко рту, а сёгун сжимает его бёдра обеими руками и неожиданно с влажным и пошлым звучанием присасывается горячими губами к мышечному колечку. Жадно целует их, всасывает, облизывает кончиком языка, а после проводит им по всей расселине.       — Какой же ты вкусный… — хрипит он, обжигая дырочку горячим дыханием, и снова облизывает её, но на этот раз куда грубее и ощутимее.       Тэхёна словно пронзает ток. Он машинально раздвигает ноги максимально широко. Его член болезненно-сладко пульсирует, а с набухшей головки стекает капля природной смазки, падая прямо на его кожу. Тут же смазывается, оставляя след, и Чонгук не может удержаться, замечая это, и слизывает её.       — Чонгук… — снова это имя произносится с таким трепетом и зовом, что его обладатель больше не может, просто не имеет никакого права тянуть и мучить этого разнеженного и пылающего от желания и наслаждения мальчика.       Головка вновь оказывается возле сокращающегося входа, на стеночках которого поблёскивает не только масло, но и слюна Чонгука, и медленно, плавно, аккуратно проникает внутрь, растягивая всё ещё тугие мышцы. Она куда крупнее двух пальцев. Толще. Твёрже.       Чонгук сам поражается своей сдержанности и тому, насколько мучительно он тянет этот миг, будто боится разрушить этот момент своей жадностью. Но он ощущает, как Тэхён под ним сам расслабляется, как сам даёт понять, что готов к большему, поэтому сёгун двигается чуть смелее и входит в Тэхёна почти наполовину, замирая и внимательно наблюдая за реакцией.       Тэхён зажмуривается, сглатывает, сдавленно выдыхает и в эту же секунду тянется к Чонгуку обеими руками, вынуждая его прильнуть к губам.       — Не останавливайся… — хрипло шепчет, обнимая за шею так, словно ни за что и никогда больше не отпустит.       Чонгук плавно подаётся бёдрами вперёд и входит на всю длину. Узкое и горячее отверстие вокруг его пульсирующего члена моментально сжимается, болезненно-приятно сдавливая ствол со всех сторон. Сначала ему кажется, что он не в силах больше даже шелохнуться, настолько давление внутри сильное и натянутое, но Тэхён отзывается ответной страстью и ещё большим желанием, сам подаётся ему навстречу, позволяя начать двигаться.       Головка тут же находит простату, давит на неё, вынуждая тело Тэхёна выгибаться, ёрзать и дрожать не только от боли, но и от наслаждения. Каждое движение вызывает судорогу, от которой Тэхён громко стонет, ощущая, как чужой член заполняет его полностью. Весь. Целиком.       Он чувствует, как его собственный член напрягается ещё сильнее, как он подрагивает, как смазки становится всё больше, и это сводит с ума. Наслаждение засасывает, а желание уже кончить кружит голову. Дрожащими пальцами он сжимает ствол у самого основания и жалостно скулит, пока Чонгук размеренно двигается в нём, раз за разом задевая комочек нервов.       — Пожалуйста… — внезапно слетает с дрожащих непослушных губ. — Кончи прямо в меня… — шепчет мальчишка, который никогда ранее не испытывал ничего подобного и не был с мужчиной настолько близок. — Сделай меня своим окончательно…       Эти слова оседают в тесной спальне, как липкая паутина, сводя с ума обоих.       Чонгук замирает над ним, будто эти фразы действительно пронзают его насквозь. Его лоб прижимается ко лбу Тэхёна, дыхание смешивается с его дыханием, а в глазах искрится та самая беззащитная нежность, которую Тэхён уже научился узнавать.       — Ты и так мой, — хрипло шепчет он, проводя ладонью по его щеке. — Слышишь? С того самого дня, как посмотрел на меня своими невозможными глазами, играя на кото в саду.       Тэхён дрожит под ним, обнимает за шею ещё крепче, будто хочет спрятаться в нём, раствориться, остаться здесь навсегда… среди шелеста шёлка, запаха масла, зимнего света за сёдзи и тяжёлого, тёплого тела мужчины, который любит его так, как никто и никогда не любил.       Чонгук целует его. Долго. Неотрывно. Продолжает входить, чуть наращивая темп. Так, словно пытается запомнить каждую секунду. Каждый его вдох. Каждую дрожь. Каждый тихий, срывающийся стон. Долгожданный. Такой значимый. Такой необходимый.       Тэхён плавится во всём этом. Боль перестаёт существовать. Она почти полностью исчезает, а вместо неё его с головой накрывает оргазм, который полностью лишает рассудка. Он сдерживает себя ещё несколько секунд, а после кончает первым, когда головка чужого члена вновь упирается в простату и вызывает в нём судорожное удовольствие. Капли тёплой спермы падают на его живот, и он протяжно, громко и долго стонет, а из уголков его глаз скатываются слёзы. Не от боли, нет. От счастья. От того трепетного чувства, которое разрывает его изнутри.       От любви. Ведь для него нет ничего сильнее в этом жестоком и несправедливом мире.