Глава 1

"На войне с тобой говорю я 

На одном языке с тобой."

А. Баль, «Братская дружба»

      "Ridi, Pagliaccio,        sul tuo amore infranto!        Ridi del duol, che t'avvelena il cor!"        Надю за плечи притянул к себе папа. Она положила ладони на эти незнакомо тяжелые руки и приготовилась терпеть, пока он не нанежничается и не пустит к роялю. Тут старичок из советской республики Магриб стянул бороду, руки на плечах отчего-то ослабели, и Надя больше не старалась отойти. Она дернула бабушку за платье, приговаривая "обманщик, обманщик," и оглянулась: не хотят ли снова обнять.

***

      С Надей тяжело было соскучиться потому, что, помимо прочего, она любила рассказать о доме и умела это. Сотни предметов мелькали на бегу, смешивая воспоминания. Теперь было трудно отличить, что осталось, что передвинули, а что приросло лишним и выпивало дух места. С минуты, как Митя набрал служебный номер и принял задание в работу, он не бросал попыток в деталях восстановить дачу Головиных. Особенно запахи, разницу между ними зимой и летом. Тяжелую одежду часто просили вешать его, потому что с грузом не все дамы могли достать до плечиков на верхнем ряду. Объемные ткани с протянутой вверх руки плотно касались тела и лица, щекотали нос отогретым морозом. Ощущение объятия навсегда привязалось к зимней одежде из-за традиции уличных рождественских фотографий. Как раз в такие моменты взрослые не смущались умиления перед выросшим юношей и легко обнимали его вместе с Марусей, хлопали по плечу, когда вроде бы не за что было хвалить. Обстановка праздника располагала к нежности в ожидании скорых проводов в Москву, оттого все позволяли себе немного больше. Обычное же веселье выдерживалось в рамках удачно найденных слов, шуток, музыки, иногда шарад, но не касаний.       Здесь было трое приятных, почти одинаковых духов, и только два одеколона: один мужской, один Кирика — а профессор Головин не переносил лишние запахи на себе. Мите как-то шепнули на ушко шутку, которую хозяйки повторяли новым гостьям, мол, если придет надушенный, значит, мотается.       Летом в той же прихожей стоял иловый запах от игрушечного сачка. Из окон тянуло скошенной травой, если на днях Ольга Николаевна напоминала мужу вызвать людей, как говорили, "на покос". Снаружи к ароматам травы примешивалась мыльная чистота. Марусе нравилось прятаться среди высоких столбиков для сушки. Она сама была белая-белая среди простыней, рубашек, платьев. Папа берег девочку от солнца и покупал ей широкополые шляпки больших размеров, отсюда столько круглых коробок на шкафу. Ее перевешивал парасоль, и профессору с тяжелым сердцем пришлось отказаться от этой меры.       Вспоминать, чем пахло дальше прихожей, было скорее неприятно. Когда человек только приходит в дом, еще есть время, много, и оно должно заполниться чем-то приятным и цветным. Воссоздать ощущение на таком материале легко. Но если мысленно привести себя на обед или в гостиную, то ничего натурального в этой фантазии не будет. Разговор разнохарактерной семьи не подделает ни одна голова. Придется подстраивать уже слышанное под свой сюжет, а это, увы, нечестно.       Мите хотелось отпустить маленькую руку и выйти подышать. Все яснее вырисовывались изменения если не в самих предметах, то в том, как на них годами смотрели. И новая девочка в доме выросла с неверным понятием о том, каким все должно быть. Но тосковать было неуместно: на завтра готовилось торжество над единственным Кощеем, до которого ему позволили бы добраться.       — Надин, а где сейчас фотографии дедушки с учениками? Или мы проглядели. Нет, я не претендую, все-таки даже Рахманинова подвинули…       — Не знаю, мне не показывали. Папа сказал, что дача теперь для отдыха, что внизу надо оставить только наши фотографии.       — То есть ты меня сегодня впервые увидела. Или забыла.       — Наверно. Ты меня тоже сегодня.       — Неправда, я тебя видел. Как бы я тогда узнал тебя у забора?       — А как… — Митя вспомнил, с кем имел дело, и понял, что не найдется с ответом, который можно было бы услышать Марусе. Котов уже час пропадал с женой наверху, и это начинало надоедать. Наде в старшие братья он пока не набивался и обязанности покрывать родителей, соответственно, не нес.       — А пошли на лестницу повыше, я покажу, как чечетку отбивать. Потом показывать не буду, у меня по вечерам ноги ноют.       — Как у бабушек?       — Хуже, Надь Батьковна…       Митя предложил для начала размяться, а именно подпрыгнуть со всей дури десять раз и поколотить в стену ногой "для гибкости пяток". Упражнялись одновременно, но эффекта эти воистину титанические усилия не возымели. Делать нечего, пришлось проводить урок по-человечески. Арсентьев давно не учил детей. В странах его послевоенных скитаний число бедствующих людей с музыкальным образованием загадочным образом возросло, и найти тех, кто платил достаточно, было нелегко. И это притом, что речь шла о романтической фигуре покинутого всеми воина империи! С семьями он тоже не водился. Обучать ребенка долго и, говоря честно, не так весело, как играть с ним или болтать. С маленькой Марусей было интересно, тогда наличествовал элемент актерства. Перед матерью самый умный вид, а стоило ей выйти… По праву старшего горе-репетитор отправлял ученицу со скамеечкой открывать окна, а сам доставал папироску. Он отклонялся от рояля как можно дальше, нога на ногу, и пускался негнущимся пальцем импровизировать что-то потешно-плясовое. Это всегда было бессознательной игрой со всей семьей и с местом, потому что рядом с ними хотелось играть. Ощущение спокойствия за счастье сейчас и потом жило в самом воздухе. А это все-таки не то, даже девочка.       С лестницы, скрытой нежилым этажом, послышались шаги. Два быстрых, остановка и снова стук. Арсентьев отсчитал эту последовательность за четыре коротких перерыва в прыжках, пока Надя повторяла за ним движения, — у нее были мягкие и тихие подошвы.       — Митя!.. — второй слог тише первого. Въедливые, неприятные глаза посмотрели на Марусю с издевкой, и она отпустила волосы, не собрав пучок.       Митя отцепился от перил и опустился на стул с веселым "бу-ултых!". Судя по запаху тюля, здесь ночами курил Кирик. Если бы Маруся помнила, что под "бултых-бултых" ее качали в колыбели, было бы вовсе не стыдно уходить молча. Да и так нестыдно.       — Мить, я хотела, чтобы… — достаточно, мстить Марусе он не хотел, просто так получалось.       — Марусь, все понимаю… все вижу, скоро меня не будет, — Арсентьев моментально оживился под взглядом Нади и, не подумав, сделал чуть хуже:       — Ма-ария Борисовна, позовите мужа! На два слова, — Маруся отвернулась и ушла на антресоли, Надя не подняла головы.       — Дядь Митяй, а вы что, уже уезжаете?       — Если честно, пока нет. Тебе я врать не могу. Я приехал посмотреть на праздник завтра. Может, выступлю с номером, если как обычно будет некому. Потом пришлют машину забрать меня.       — Ура, машина!       — Цыц, это пока секрет! — Митя поднес палец к губам. — Я приеду еще, обещаю.       Котов спускался бодро и пора было отослать Надю. Арсентьев не хотел, чтоб она успела обратиться к отцу сразу, как он подойдет.       — Надин, иди обмотай Кирилла Григорьевича в пипифакс. До глаз.       — Мы же на даче.       — Понял. Так, давай тогда, кто дольше ноту протянет, я буду считать, покажу тебе. Ты вдыхаешь, я считаю, первая пробуй, у-у-у…       Митя мягким движением отнял Надины руки от ушей и положил свои первыми, для надежности.       — Звал? — Котов слишком поторопился опустить ладонь дочке на макушку, и Арсентьев это заметил.       — Звал.       Митю удивляло, почему Сергей молча, слушая, забирал весь воздух в том закутке. Даже со смешной поспешностью Котов держался выше человека, кто который час процеживал его жизнь. Ему это так легко давалось. И ведь нельзя было сказать, что Котов лишился меньшего — он терпел дольше. Его молодость была покалечена скорее домом, чем страной или им самим. Круг полулюдей не испортил замечательный характер. Он успел ощутить жизнь с тем, что имел, и делал все, чтобы так могло быть всегда и чтобы кому-то еще удалось почувствовать то же самое. Митя же выиграл возможность сложиться в отличных условиях, а под чужой опекой даже безбедных. Вместо этого он треснул, где не ждал. То ли оттого, что был слишком уверен, что безвременье подарено навсегда, то ли от общей слабости. Тем тяжелее ощущалось пусть половинчатое, но счастье каждого жителя дачи под номером девять.       Сергей с силой втянул воздух, потер нос и на этом закончил поминки.       — Понятно. Никому ни слова, ты здесь гость — веди себя, как подобает гостю. Завтра со мной уедешь. Надя, кстати, уже не укает. Убирай руки, сейчас твоя очередь. — Котов с силой хлопнул Митю по уху и тут же приложил палец к губам, недобро улыбнувшись. Арсентьев указанию последовал, но в отместку показал жест "совсем тю-тю".       Надя рассмеялась от пантомимы и подошла обнять папу, чтобы пожалеть. А потом Митя по настойчивой просьбе отстучал кусок какого-то старого номера и Сергей показал гостю, как теперь надо танцевать в России. Надя впечатлилась даже сильнее, чем от своего же пустякового детского сочувствия минутой раньше.       Котов взял ее под мышку и стал быстро сходить по ступеням. Уже с пролета бросил:       — Наш футбол перенесли, кстати, с воскресенья, из-за праздника. Так что собирайся, играть тебя научим!       Митя увидел, как его подвинули. Новый хозяин вернул обожание жены и дочки в два шажка, без холостых попыток. Понадобилось всего лишь показать участие, что намного меньше, чем многие на их месте считали бы себя в праве требовать. И примерно час времени. А Митя ради минутной преданности из кожи вылез и вновь стал голым, что у него всегда замечательно получалось.