Эпилог

      Дмитрий Андреевич добирался до Москвы на переднем сиденье, так что в редкие зрячие минуты Котов не замечал его присутствия. Шли недели без гостей и вестей среди квадратных кресел, отдававших дезинфекцией, и стульев с инвентарными табличками. Геройство дало отсрочку, которую Арсентьев употребил на поездку в загородный дом бывших знакомых.       Он не знал, куда лечь, и выбрал комнату Кирика, бережно застелил сорванную постель. Способ определило желание подшутить над собой еще разок: он выбрал у Моховой в стеллаже снотворный порошок и пару пузырьков без подписей. Подумал получше и положил пузырьки на место. Другого на полках мало сохранилось. На запивку порошка пошел разведенный спирт, взятый тут же. Потребности в его обычных эффектах не было, а была предосторожность относительно вероятных болей.       Один день жизни, одно проявление воли и обещание чего-то настоящего; напрасное, ведь готов Дмитрий не был. Так он думал в момент чистого счастья. На деле прожил Арсентьев много тысяч дней, примерно треть из которых посвятил покорному служению смерти. Позади сотни тысяч безразличных часов. Сергей оказался прав: втайне Дмитрий не желал приходить в сознание, ему нравился его сон.       Котов с Арсентьевым вдвоем путались в разных идеях, чтобы не заела совесть. А все-таки, это шум и трение, не разгадка. Нет мира ни старого, ни нового, он навсегда один, неописуемый, и поэты двенадцати лет его не строят. Строит какой-то злой рок, не разбирающий дорог и живых шуб, пыльных от снега тайги, которой нет ни конца ни краю. Тайга — тюрьма, тайга — дом, тайга — война и смерть, тайга — любовь. Надя, маленькая колдунья, тоже любила и затерялась, чтобы не смотреть на это существо со стороны, не плакать из-за него ночами. Она разомкнула круг насилия в своем доме. После нее дом освободился от пороков обитателей и гостей. Благодаря ей там никогда не прозвучит опасной сказки, не поднимется рука на слабого или сильного и не заразится ни одна голова. Ее поступок придал уходу убийцы характер раскаяния, хотя эта смерть все равно произошла бы и без всякого смысла. Родная душа и незнакомая не останутся в бесконечном отдалении по ценности своих носителей, а встанут на соседние ступени. Мебель и вещи разворочены, значит, нет никаких прежних и нынешних хозяев. Остановивший жестокость — победитель своего времени.       Эта природная сила не уничтожает, а способствует одним лишь чудом, ее подъем к улучшению — редкая случайность, а не свойство. Прогресс происходит по законам беспорядка, он случаен и сказочен, потому что миллионы жизней лишь пользуются разрешениями силы на порядок выше человеческой, не обладающей нашими ценностями. Сама по себе она способна на конечность, беспамятство и больше ни на что. Может быть, в первый миг, когда все только возникло, жизни было больше, чем смерти, но не теперь. И если все так, это не дорога с глиняным битым началом и идеальным завершением, а тысячи разветвлений, никогда не обещавших безопасности, просвещения, уравнения прав, расширения свобод и счастья для всех даром в конце. Закончиться эта история может на любом из путей. А в стране, где даже большая человеческая сила, ничем не направленная, приобретает что-то животное, особых надежд на договоры с тайгой не хранят. С ней выбирают жить и смиряться.       Резко накатил испуг, погнавший Дмитрия необутым за добавкой из тех лекарств, что он привез с собой. Опять лег, почесал покрывало ногтями. От касания ворсистой ткани пошли мурашки, тогда ноги сами собой сбили покрывало вниз. Арсентьев наполовину укутался в одеяло, очень кстати Кирик был мерзляк. Дмитрий как будто изображал из себя больного в горячке, пока искал положение. За ним наконец никто не смотрел, но привычка рисоваться не сдавалась.       Умение смиряться — основа христианства. И терпения в Арсентьеве было хоть отбавляй. Отдаваться, как он, всей судьбой, надо еще поучиться. Одна загадка: предвидится ли граница всему этому нехристианскому смирению и сколько штанов еще нужно проссать, чтобы прекратить опускаться ниже.       Пошла тихая бездумная молитва. На замолчавший ум пришли строчки из "Гамлета" о солнце-божестве и падали, они с Марусей читали очень много раз. Дмитрий этому не верил. Его, в отличие от принца, ничто не подгоняло, и он успел не просто приглушить, но отбросить тоску по мирам получше. Теперь просто улыбки ради хотелось истины, как-нибудь без собственного отпечатка. Он замечал, что в мире есть подлинные очарование и добро и не отрицал их и в самом худшем своем положении, при тяжелых утратах, страданиях, однако знал, что не может и, наверное, не должен к ним приближаться. Страх, что этот свет окажется уродлив, Арсентьева не беспокоил, потому что пока возможна людская любовь в самых разных формах. Ему давали посмотреть на нее. И его кто-то наверняка любил. Этот кто-то мог бы о нем молиться, необязательно перед богом, и в этом служении открылся бы путь к высшему прощению. Раньше ему казалось, что человек, лишивший себя жизни, отрезает эту дорогу, но снова отыграла привычка к послаблениям или тупая вера в светлое вокруг.       Здесь, на земле, оставалось извиваться, не зная, наступит это прощение или дальше та же пытка, пусть не адская. Ад тоже казался ему чем-то невероятным. Дети делятся на два рода: одни боятся преисподней с самых ранних лет, другие пока что знают только рай. Те же, кто об этом не думают, будут в порядке. Дмитрий так и не поверил в ад, потому что в его, Арсентьева, основе было некоторое извращение, рожденное смешением в одном существе непростительных действий и, в положительном значении, нежного характера. Да, предавать чужих, своих и себя он был мастер. Даже идея о боге в его голове пересобралась под слабости, и он иногда понимал это. Знал он и то, что небрежно обошелся с молитвой.       Не вышло с разговором, так пусть будет песня. В последнее время он слабел на ухо. Его достигали только громкие четкие звуки, из-за чего в толстостенной квартире с каждой неделей густело впечатление стеклянного купола. В мыслях заиграло что-то о дружбе с гейшей в жеманной интонации. В голос воспоминание так и не ушло, Дмитрий не хотел открыть рот и не услышать себя или все-таки услышать, но будто кого-то иного. Руки и ноги тоже рвались по-особенному подвигаться, не станцевать, так дернуться. Обстоятельства требовали пробовать. Но перед смертью не надышишься — и вся его биография в этой поговорке. Таким недостойным все былое делает этот лишний последний вдох. И концовка получается совершенно та же.       В тело наливалось блаженство. Казалось, оно приходило со слюной, так муторно было справляться с ее потоком, лежа на спине. Короткий период он вел себя некрасиво, как противный мальчик перед зеркалом, который думает, что его не видят. Этот мальчик тоже выглядел плохо, несвеже из-за грушевого синяка от брови. Совсем мимо ему вспомнилось: "И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы". Чтобы соответствовать, конечно, стоило опять раздеться, но чего уж. Он сделал ртом маленький вдох. На пол, тумбу, стену полил спиртом. Не считая пары капель, кровать была сухой, при своем прежнем домашнем запахе, оставленном милым Кириком. Арсентьев давно не засыпал на подушке, пахнущей кем-то другим. Обычно белье было слишком чистое. Он закурил папиросу, не приподнимаясь, утопленный в гнездах из одеяла. Это первая, на авось.       Если у эпохи одна мера, предательство, то иные преступления прощаются. А предателю — вечные муки.