Полюшко-поле

      Между гулом летучих машин и горящими глазами гимназистов затесалось третье впечатление, мистическое. Благодаря его силе дети не боялись техники, а поэты разных профессий забывали, что время движется. Обе эти неблагонадежные группки следовали за правительством грез, в обход реальной власти и больших процессов, пусть недолго. Они давили сок из форм, и меняли привычный взгляд на вещи: если в каждой оболочке столько мечты и сна, то как, оказывается, красив каждый день. И как страшно то земное, что по утрам вторит вчерашнему дню, пока голова не успела пробудиться для очередного мысленного упражнения на выжимку духов из увиденного. Пока символ создает кто-то один, а остальные воспринимают, это мир в процессе; он радостен наполовину, потому что знаки остаются слабыми, выдуманными для личной цели. Когда же символы записаны на подкорке любого встречного, когда нет необходимости их искать, это совершенство и всесогласие. Но какое может быть счастье, если незачем больше рисовать его с самыми родными. Как можно стать близкими, не украв место у предшественника. Сколько таких старых надо стереть, чтобы украшать фантазии всем вместе.       Сергей видел, как на понесшей лошади никак не шла нога из стремени, и он проснулся, устав от этого сна. Было темное августовское утро, пахло яблоками. Ему понравилось, как лежал Митя и что он не постеснялся спать в белье. Котов встал на разминку.       — Можно успеть на речку, пока никто не пришел. Хотя вода уже не искупаться — ножки помочить, — Арсентьев зарылся подбородком в подушку.       — Искупаться-искупаться, просто ты отвык от нашей погоды. А чего так вяло, тебе как?       — Все хорошо, прекрасная маркиза.       — Продолжения банкета?       — Нет, стоп игра, — он вскочил, чтоб ненароком не сесть на полпути. Подождал, пока тело простило своего бунтовщика. Потом надел брюки, рубашку и полез в чемоданчик за бритвенным прибором. — Пойду марафет наводить.       После зарядки Котов решил еще поваляться в одиночестве. Совершенно не хотелось вставать насовсем.       На голову упало белое и легкое. Митя натянул наволочку по его лицу и приложил губы ко лбу.       — Я в шутку, в шутку, не бздите.       — Смешно шутишь.       Внизу у перил маневрировал Кирик. На нем была шапочка для упаковки прически. Он готовился ко сну, но что-то встало у него на пути, и теперь он бродил.       — Что ты ходишь, пятый час.       — Сергей Петрович… Куда, м, с моим велосипедом ваша мадам?       Попытки расспросить подробнее мало что дали. Он совсем допился и выглядел замученно.       — Я в речку хотел на велобайке сплавать, тут она, я ей ка-ак… она на меня цык, молчи.       Сперва Котов посмеивался, но скоро заволновался. Они с Арсентьевым побежали по комнатам. Нади действительно нигде не было. Марусю проверял Митя. Он обошел кровать, она лежала одна, посередине.       — Да куда, куда она пошла?! С какого входа скажи…       — Орденоносец, профессор, у него сбежал пес. Пудель такой, ма-аленькай, белый! Филипп. Надежда, наша героиня, ищет.       — Филимон, да. Вчера объявляли по громкоговорителю. Сергей Петрович, пойдемте туда сейчас, — Арсентьев ушел переобуваться.       — Кирилл, не ходи к воде, пожалуйста. Слышишь? — Котов потормошил его за плечо.       — Та-ак точно!       Митя посчитал, что они идут к тому профессору. Он туго соображал. Снаружи все было мокрым от росы и ночного дождя. От крыльца в грязь уходил след колеса, по нему и направились. В лесу громко пели птицы, очень мешало. Сергей звал дочь и оглядывался на бегу. Он не дал, когда Арсентьев собрался присоединиться:       — Митя, ты… Давай я один буду звать.       Осталась смута недоверия. Незнакомые мужчины не окликают детей на поисковых операциях. Еще Котов не хотел, чтобы Арсентьев тогда был рядом с ним. Это не его беда. Бешено колотилось сердце. Казалось, что лес смотрел тысячами глаз, и что-то мерещилось между стволами и даже над ними.       — Сергей Петрович, надо всех поднимать, мы ничего не сделаем. Прекратите тратить время.       — Ищи, по кругу смотри. У нее здесь только белая одежда.       Прошло еще полчаса.       — Я иду обратно в поселок. Что с вами происходит, что значит, вы один будете звать… Здесь же болота кругом в пяти километрах.       — Так я убегу.       — Убегу!.. Мне что ли вашего ребенка искать? Не буду, вас до машины довести поважнее дело.       Митя сел рядом. Приложил тыльную сторону ладони Сергею ко лбу.       — У вас температура, вернемся одеться, давайте?       — Нет, не температура. И ты не пойдешь никуда.       Арсентьев был безоружен. За Котовым он не успел проследить, но нигде ничего не выпирало. Значит, руками. А как это, руками? Долго ведь, трудно.       Сергей долго всматривался в деревья.       — Было бы лучше, если б ты в двадцать третьем по-честному умер. Была бы хоть какая-то правда. На что ты надеешься?       — Как на что…       — На что, сформулируй словами, на что? Мы вчера так долго спорили, а ты ни на один вопрос не мог ответить, все кочевряжился, устраивал какие-то атаки, тупые. Столько сделал, что сказать уже нечего, не оправдаться.       — Ну, допустим больно.       — Нормальный человек сказал бы: "Боюсь боли". Ты уже слов боишься?       — Переобщался с вами, получается. А помимо, самоубийство самый страшный грех, мне кажется. Может, единственный. Оно только от неверия. Но я с тем же успехом могу об этом стенке рассказать.       — И веришь до сих пор, так это с тобой не вяжется… По вашей религии кто мертвый, тот не мучится.       — Кому как, я не знаю, что там будет. У них распределение!       — Ответа не услышал, что вдруг за воля к жизни? Ты же весь из себя мертвяк без мыслей, без будущего, такой бедный, несчастный. Смерти хотеть у тебя в хара-актере. Правильно уходить с честью, понимаешь меня? Лучше поздно, чем никогда, но тебе самому это надо, чтобы успокоиться. Вернуться к остановке, как ты говорил. Я помогу.       — Ну все-все, отчитали по полной программе! Либо кончайте меня сейчас, либо пойдемте собирать людей, на поиск.       — Так ты попроси о чем-то конкретном.       — Надю идем искать, — с ударением на каждом слове. — Вы неразумно себя ведете, это мягко говоря.       — Мне тут хорошо, сиди.       Вариантов виделось не так много. Военного, вроде него, силой не потащить при всем желании. Они сидели молча, одетые под пляж, и никуда не двигались, пока по влажному, непрогретому с ночи лесу бродила златокосая кроха. Она могла знать тропы в обход топей, но здесь часто встречались лисицы, многие видели лосей и кабанов.       — А-а, какой вы урод. Пусть она не будет ничья дочка? Пусть сгинет вот так, незачем ей без вас...       Еще одна узда для судьбы. Врут, всё не возьмут. Как бы жестоко это ни звучало, в область контроля Сергея входило, как протекало существование людей, его окружавших. Особенно это касалось его самого прекрасного достижения. Дочь, повзрослевшая без него, впитавшая культуру безволия и страха, — это переломанное существо, предназначенный страданию. Она неизбежно обнаружила бы ряд несовпадений между своим внутренним устройством и реальностью, что привело бы к мукам и рискам, связанным с враждебностью людей новых, но счастливо лишенных этой второй стороны. Миру было не нужно то, что не удерживалось на условиях Котова. Не из-за его тщеславия, а из-за болезненных ошибок, к которым приводила эта маленькая свобода. Он умел вести, потому что был так одарен и посвятил, в широком смысле, воспитанию всего себя. И не ходил по свету ни один человек, которого было бы невозможно отпустить при особой надобности. Если Надя пропадет, так тому и быть. Зато плакать будет недолго. Если спасется, Сергей не узнает. Тогда придется самой.       Проснувшись, они на часы почти целиком утратили чувственный взгляд на происходящее, осталась механика мозга. Их повело уродливое, бездумное утро. На смену ему нечему было приходить. С этой долей чувства откололась и часть объективности: зацвели сомнительные мыслишки, не находившие подтверждения теперь уже не только в мире, но и в голове. Митя не знал этого ребенка. Он не возился с ней, не потерял ради нее ни часа сна перед работой. Но странным образом расставаться с Надей ему было труднее, чем отцу. Для Арсентьева вдруг стала важна Надежда Котова во взрослении, сама ее жизнь во всех проявлениях. В ней сохранился последний кусок его неслучившегося семейного счастья, которое могло поправить любое причиненное зло. Даже влияние среды и отца не испортило бы это сокровище на самом деле, потому что ее ценность содержалась, как минимум, в самом факте состоявшейся судьбы. А как максимум, Надя чувствовала дом в каких-то шесть лет. С ней говорили сословная история, старинная, имперская Россия и одновременно с этим неизведанное молодое. Как сказали бабушки, она наизусть все "их" праздники знала.       — Что тебя Надя так взволновала, понравилась? Думаешь, я не заметил ни черта, — он говорил отрешенно, как бы вынырнув на минутку из слоя повыше.       — Вы вообще в своем уме?! Давно по роже не прилетало?       — Давно… Диву даешься, что ж ты любишь тогда.       Они устали за время, проведенное вдвоем. Утомительно часами наблюдать, как обреченный сыпется на нитки. Хуже, жалость ослабляла характер и особенно нервы. И вместе с тем приближалась граница, которой оба искали столько лет.       Арсентьев окончательно разделил, от чего мог отказаться, а что составляло последнюю настоящую вещь в его жизни. У него сжимало висок и сохло в носу.       — Сергей Петрович, у нас есть полдня. На эти полдня я ничего не предлагаю, здесь, я вижу, решения вы сами принимаете… Но, не хмурьтесь только, давайте уйдем. Надышаться. День и одно утро, потом вернемся, — он решился повернуться к Котову, но тот не смотрел. — Вы не боитесь, потому что запретили себе бояться, я так не умею. Но один раз могу попытаться. Я опять про себя, но как по-другому, простите, — он потер переносицу и оставил руку у лба, слегка загородившись.       Речь шла не о трусости перед привязанностями и склонностями, ее они сбрили с первыми темными усами: если дорожки уже расходятся, так пусть отдаляются быстрее. Их общие разговоры о страхе были крепко сопряжены с вопросом воли. Оба считали, что по земле достоин топтаться тот человек, кто дает себе выбирать в любых условиях, от него не зависящих. Отдай право решать другому, и ты пропал. И тут Митя, эта шавка-угодница, решил сочинить им концовку. Вот так, на денек и до конца, предложил освободиться от груза его поколенческой пассивности, узла из прошлого, и распространенного сегодня пресмыкания перед машинкой казней и милостей. Это готовый документ, не набросок плана и не мысли вслух.       По всем признакам Котов должен был сохранить грубое выражение и дать короткое согласие или отказ. Вместо этого приоткрылся светлый осмысленный взгляд, пусть направленный на ноги. Он весь стал лучезарный, мягкий, с мелкой улыбкой в уголке. Все отсея́ло быстро, случайным солнечным зайцем. Нельзя было определить, что из этого считать правдой, что театром для одного, а что вызвала попытка постыдиться за очарование человеком очень плохих материалов. Во всяком случае, Арсентьев не мог видеть перемен при таком освещении.       От беспокойства он добавил следующее, хотя все необходимое было произнесено, и он знал это:       — После такого они заберут меня на неделе, это однозначно. Но этот последний день давайте будем вдвоем. Смотрите, мне кажется, вы согласитесь со мной. Мы подвинем их планы во времени, это будет как бы наше объявление жизни, с ним будут считаться, потом. Не нас поймают, а мы сдадимся, когда по чащам поднадоест шататься. Это как игра, да? Сами выберем, когда заканчивать.       С точки зрения Мити затянувшееся молчание отдавало угрозой. Слышал этот медведь с косыми костяшками что-нибудь или все, горячка. Арсентьев тронул Котова за плечо, чтоб, если что, с первым ударом не тянул. Тот почуял смятение и на секунду поднял голову, кивнул, смотря глаза в глаза, и опять потупился. Лицо ничем не светилось, оно было невыразительным. Но в этом тусклом жесте Митя почувствовал такую ледокольную тягу к нему, труд отгадать его намерения, принять их за неподдельные, что ему стало очень легко. Первое облегчение за утро. Сергей спокойно мог ничего не ответить на самое важное в Митиной просьбе, но было видно, как он пробовал разрешить этот вопрос для самого себя, от и до.       Арсентьев думал привлечь внимание клевком в щеку или словом, но развернул Котова к себе и поцеловал в губы. Он зажмурился, чтобы не знать, если рядом мелькнут больные звериные глаза, матовые от пленки. Сергей отвечал, а Митя все отвлекался, путал их ласку, словно силился удержать в груди миг оголтелого счастья. Для настоящего же счастья впереди должно что-то ждать. Идти им было некуда, но какая-никакая любовь вводила в наваждение, будто дальше что-нибудь да будет. Щека у Котова стала шершавой, он ведь ничего не успел с собой сделать до выхода. Арсентьев приложил два пальца ему к челюсти. Он попробовал между делом проверить, достаточно ли вытянулась щетина, чтоб пригнуть ее ногтем к коже. Котов привлек его обратно тем, что начал торопиться. Мити коснулась влажная ресница. Он тут же отстранился, показывая Сергею, что не мог ничего заметить.       — Интересный ты человек. Сначала в кровать, а потом целуешься с закрытыми глазами. Мить, надо с этим что-то делать.       — Да все некогда.       Котов неприятно стукнул себя кулаком в колено, сбоку.       — Не верю тебе. Обещать, что постараюсь верить, тоже не буду. Может быть, ты и вырос. Поздравляю, коли так, — Сергей добро рассмеялся и положил тяжелую горячую голову Мите на плечо. Ему было приятно, что Арсентьев потянулся сам, к нему и ко всему остальному сразу. Почти показал, что готов жить и любить жизнь даже в ее неполноте.       — Спасибо.

***

      Они не стали долго сидеть, нужно было скорее возвращаться за вещами. С земли всюду поднимался влажный травяной воздух.       На подходе к участку у Арсентьева опять зачесалась совесть. Он ступал торопливо, и его жгло на каждом шагу от необходимости рассказать, что он знал. Прекрасно знал, из-за кого пропала Надя. Он плохо помнил, о чем конкретно была сказка, но вину осознавал. Молчал и распинал себя за молчание, однако всего лишь мысленно. В то же время зрело желание к Сергею. Боже, почему он не мог осудить себя, не получив какого-нибудь послабления или удовольствия, чисто. Он оправдался тем, что Котов первым отрекся от Нади. Только вот папа не отправлял ребенка спасать себя.       — Вспомнил, у Кирилла же дамский велосипед.       — И что? — Митя сердился и не хотел развивать пустяковую беседу.       — А то, что у него наконец-то подходящий хозяин.       — Это сейчас к чем… — договорить не успел, его со спины свалили на землю.       Они возились в мокрой траве, собирая на одежду безнадежные пятна. Арсентьев бил локтями. Зачем, вроде как получил что хотел. Когда сверху стихло, он тоже прекратил метаться. Сергей уперся руками Мите в плечи, вжался ему в ложбинку на затылке носом.       — Да что вы деретесь со мной опять?! — он резко вскинул голову.       — Я шучу, чего ты нервничаешь.       Сергей увидел, что перестарался, вдохнул напоследок и лег рядом:       — Просто испугать хотел.       — Я заметил, — Митя грубо отирал лицо.       Арсентьев был не в том положении, чтобы ни с того ни с сего вымещать злобу на Котове. Его поведение могли не так понять. Стоило отшутиться, и он быстро принял выражение, подходящее для забавного номера на капустнике.       — В честной драке я бы вас победил, если б захотел.       — Да что ты. Почему?       — Ну, мои молодость и врожденная мускулатура. Воздержание от коньяков, артистические пальцы, особенно на ногах. Многолетняя боевая подготовка. Все, вставайте. Если проснулся кто, придется сразу обезвредить.

***

      Кирик по неустановленным причинам придвинул кресло к дивану и устроился на сведенных подлокотниках, как на валиках. В руках он чудом удерживал бумажный конус с семечками. Сергей с нажимом проехался лбом по шершавой краске двери, чтобы в глазах и ушах встала пулеметная очередь.       — О-о, господа! Нашли?       — Ты найдешь. Когда проснешься.       — Но где, Деметрий, какими путями? Нет, я сам, один пойду к этому ордено… ордену и дам ему собаку. Он подарит велосипед с рамой. И я покатаю мою Любу на раме.       — Кирик, ты широко мыслишь. Будь сейчас другое время, ты стал бы полководцем или даже генералом. Но обстоятельства... сократили твой талант, — сказав это, Митя заметил, что Сергей смотрел в его сторону матом. Тогда он приобнял Кирика.       — Думаешь?             — Да, и не я один.       — Сергей Петрович, и вы, да?       — Малыш, я вообще хочу, чтобы у тебя все было хорошо. А порядочные люди носят в газете орешки, — Котов нагнулся поцеловать его в макушку.       В последовавшие минуты сцена потеряла эмоциональную остроту. Но Кирик наскулил из "Мадам Баттерфляй".       Как обмылись, поднялись захватить деньги, провиант, другое по мелочи. Митя упрямо влез в свое светлое и тонкое, но принял ботинки и куртку без подклада. Котов взял пистолет, хотя Арсентьев просил оставить его и за своим наганом не пошел.       Они продвигались, не достигая до кромки леса метров тридцати. Вдалеке раздался звук пионерского горна, игравшего побудку. Обратной дороги не было. Позади остался дом, который поблек от вредности, пока освещал избранное Сергеем несчастье. Эта самая темнота выправляла Мите ноги под свои марши в молодости и дразнила обещанием встречи. Но им обоим она нравилась. Она баюкала, как нянька, когда они чувствовали, что при всех усилиях не могли принять участие в мире вокруг, что невозможно протянуть руку к человеку, отчего рука не поднималась; когда казалось, что собственный голос не достигнет уха какой-нибудь формы, напоминавшей человеческую.       В эти сладостные минуты расставания с былым Котов был предельно внимателен. Он смотрел совершенно очарованно, даже когда не звучало ни слова. Это то качество внимания, слуха и взгляда, которое все реже встречалось в городе. Он обнимал им, потому что умел и хотел обнимать. В этом проявился его голый характер — скважинный. Отхождение от всего земляного его сильно повреждало.       Одна из главных сил Сергея заключалась в том, что он давал ровно столько внимания, сколько выдерживают конкретный человек и ситуация. Благодаря этой мере подчиненный, знакомый и друг чувствовал над собой безоговорочную власть. Котов вообще прибегал к разным уловкам, чтоб люди думали, будто сами выбирали подчиниться ему ради собственного спокойствия. Редкий собеседник разгадывал источник неформального главенства над собой, отчего многие терялись в непонимании и уступали Котову. Мите хотелось верить, что с ним подобный трюк не проделывали.       — А изначально, зачем вы к Марусе начали ездить? Женщин любите, почему не найти было кого-то ближе, если так хотелось семью?       — Ты понимаешь, я тогда впервые молодость почувствовал, когда только-только стало спокойно. Стал молодым и влюбился. Я таких никогда не видел: она чистая, руки были чистые, не отсюда… Что пообещал, того не отнимал. А что еще я или другой кто-то мог ей дать? Извини за выкрутас, я продлил ей прошлое. Тоже немало, хотя гордиться нечем.       Арсентьев снял куртку и забрал у Котова сумку. Они выходили к лугу. Митя шумно поправлял ремешок на плече, тот скатывался назад и вперед из-за неравного веса, отчего бляха давила на кость.       — Вот как получилось. А вашу дочку так никто и не полюбил. Спрашивается, за что.       И как смели не справиться. Друг другу чужак, волк. Человека, или часть человечества, силой поместили в мир тотальной нелюбви и заброшенности, но никто не кричит и не ищет своих. Вышел бы жуткий таежный вой, не просьба. Сообразительный детеныш отказывается от таких страшных учителей. Одно утешение: люди легко влюбляются в отдельные звенья, как Арсентьев в точку на карте. Раз бережешь часть, значит, соберешься сам, найдешь от чего она и поможешь ее целому. Городу, вымирающей библиотеке в поселке или собственному времени, работе.       — Еще бабушки вчера украли лекарства у Катьки и не сознались. Ты пообещал Наде, что еще приедешь, не грустно?       — Посмотрим, как будет складываться.       — Не возвращайся, плохая примета.       Митя, например, мечтал повыть о том, как он желал Сергею жизни. Но кому помогло бы его самолюбование, давно было поздно. Не могло сложиться ни одного иного контекста, в котором их сближение имело бы смысл, даже основание.       — Ты, Митя, поздно решил постыдиться. Радуйся, что хотя бы меня любишь.       — Да какая у нас любовь? Это так, переглядка перед петелькой… У меня есть гадкая черта: не люблю и все. Каким бы распрекрасным человек ни был, как бы ко мне ни относился. Помню: я вот так же, как вас, обожал гладить Сережу ото лба до макушки. Прошло меньше года, а мне иногда хотелось, чтоб он обрился или полысел из-за чего-нибудь, чтоб руки от волос не пахли, так он меня достал своей любовью. И ничего плохого мне не сделал! Я мечтал, чтобы он уехал и не приходил к нам в квартиру никогда. Влюбленные эти взоры, вздохи, охи у меня уже горлом лезли, а не поменялось ничего, ни в обстановке, ни в нем, — Арсентьев сам не понял, зачем выставил тяжелую разлуку в таком свете и к чему провел сравнение. Приврал в продолжение темы.       — Ну и хорошо, как раз не успеем разонравиться! — ничего другого он ответить не мог. Да, и впрямь ты гаденький? Митино ненужное излияние, конечно, Сергея расстроило.       Все-таки нет в подмосковных пейзажах ничего желанного. На открытой местности успело смениться две погоды: солнце отогрело землю и ушло за облака. Они крепко сцепились и проехались по траве. Митя не давал Сергею высвободиться, целовал его лицо, катал и обрывал на нем желтые соцветия полыни, совал в карманы и мешал стряхнуть. Арсентьев подтянул флягу с водой, набрал в ладонь и стал неряшливо поить несчастного, с пыльцой на коже и кое-какими листочками. Котов похлопал по земле, сдаваясь на милость победителю. Победитель лег рядом и отвернулся. Сергей поцеловал его в спину. Он не мог унять смеха. В высокой траве они походили на камни, заросшие разноцветными лишайниками.       — Митя, я с тобой наслаждаюсь. Совсем весело, так хорошо, как на солнце, а? Выйдем к селу, возьмем комнату на ночь. Потом опять гулять. Будет здорово.       — Ага, обязательно у вдовы, чтобы она без конца к нам заглядывала принести чего-нибудь. Вас могут узнать. Нет, вас конечно узнают.       — Пусть, мне-то что.       — М, как на солнце. Комдив с поэзией, вы стихи хоть иногда читаете? — он развернулся с любопытным выражением, начав движение с носа, как зверек. Сергей отметил, что при определенном положении зрачки у Мити круглой формой совпадали с самой высокой точкой раскрытия век, серединка к серединке.       — Если серьезно спрашиваешь, то нет, сам нет.       — У вас же не было, насколько я понял, периода, когда глухо в мозгу, почему тогда?       — Ну, я не сидел, не размышлял, читать мне или нет. Это все стало так далеко в один момент, где я, мои товарищи, а где их фантазии о Древнем Риме в двадцатом веке, когда во всем своя красота. Какой-то сплошной праздник. Не будешь ты с землей за шиворотом выглядывать какие-то сущности. И не потому, что не можешь. Так что не скажу, что глухоты не было, я сам себе ее выдумал.       — Зато могли упиваться распадом!       — Ты шутишь, но нет, распада там никакого не было. Ни его, ни обаяния особого, серо.       — Слуште, это жест — что вы отказались. Право зваться поэтом, так и быть, отстояли.       — Шути-шути, ток не поперхнись. Ты пишешь? Стихи или музыку.       — Пф-ф, Сергей Петрович, по мне не видно?       — Не видно.       — Не пишу. Мы уж выяснили, что я и как человек, и как музыкант нужен в качестве смазочного материала, — он щелкнул Котова по носу. — Я всегда думал, что искусство нужно, чтобы искать правду. Пусть даже, как вы сказали, в сущностях. У нас есть пока только один мир, и в нем вся правда втоптана не пойми куда, ее нужно доставать. Музыкой, литературой, еще чем. А когда в тебе много зла, ничего красивого нельзя сделать. Точнее, сделать-то можно, но такое искусство никому не нужно, оно не приживется. Когда я, скажем, попортился, то перестал понимать, о чем пишут другие. Думал, ну, как так? Приплыли, для меня все люди — вещи? И поэтому голова отказывается разбирать, что их волнует и что они рисуют. Или это общая усталость отупляет. Потом стало ясно, что это наказание. Не за кровь, а тоже за музыку. Что-то настолько продаваемое, доступное, как мои специальные концерты, может быть, как я сам, правду только отдаляет.       — Митьк, пока ни одна книга пули не остановила. Эти мысли никуда не ведут.       — Ес-с, вы правы, все пустяк. Не надо было думать в принципе.       — Это уж каждый сам решает, что лично ему надо. Раз ты сейчас говоришь об этом притуплении, то его сняло что-то, почему опять заголосило?       — Было одно стихотворение, "Импровизация" Пастернака Бориса Леонидовича, сейчас на слуху поэт. Как будто с ним что-то готовят. Так вот, в этих стихах есть все, что я люблю в искусстве, но в чем стыдно сознаваться в гостях, например, у наших Головиных, образца десятого года. Оно нравится не из-за каких-то открытий, не потому, что, ах, молодой талант, может, гений, был так красив, так велик с самого начала. Это в самом деле просто хорошая звуковая импровизация, удачная случайность, которая бывает у профессионала — ну, хорошо, можно про лебедей нечто смысловое завернуть, но не нужно. Но именно эту вещь я смог услышать, когда ничего не было слышно. А еще оно близко к тому, что я хотел бы сочинять, для своих, если бы домучился в консерватории. Создания без особого с… без особой идейности, но намекающие на касания к миру, предметам, какое-то чувственное его восприятие, не академическое.       — Проводящее. Прочитай мне его полностью, — Арсентьев прочитал, не очень хорошо. Он не отходил от отрепетированного ритма: раз — акцент — три — четыре — акцент.       И Котов слышал, как Митя приподнялся нутром уже на строке о носках, как собирался улыбнуться от предвкушения дальнейшего, ведь потом тактильная картинка "ночь терлась о локоть" и все разлученные строками и союзами маленькие сюжеты! Сергей тоже пошел вверх. Для него было абсолютно естественно за раз почувствовать и оригинал, и Митину трансляцию без потери остроты восприятия каждого в отдельности. По природе ему не требовалась подготовка ни к какому материалу.       Арсентьев прочистил горло:       — Так, Сергей Петрович, не старайтесь придумать отзыв сразу, я вас умоляю. Расскажете лучше потом, если будет нужно.       — Ага, соколик, засмущался как!       Оба понимали, что потом никто ничем не поделится, и улыбнулись милому дозволению.

***

      День перевалил за половину. Опять припекало. Они набрели на скирду немолоченого хлеба. Котов долго оглядывался в поисках рабочих, но никто не показался. Тогда он снова взглянул на заманчивую горку и начал, что называется, ржать. Митя отшатнулся и полез проверять лоб снова. Сергей поймал его руку в ладони и поцеловал с ребра, бормоча извинения.       — Угомонитесь, вы, п-полудурок.       — А не хочешь… Если я предложу… Нет, не так. Митя, я приглашаю тебя… — он присел от сдерживаемого хохота.       Котов не успел справиться с очередным приступом — вдалеке послышалось тарахтение двигателя. Они духом забежали за укрытие. Метались: зарываться или лучше сохранять подвижность. Вопреки ожиданиям, к ним приближался гражданский грузовой автомобиль. Кузов был вдоль и поперек заставлен разномастной дачной мебелью, которая особым образом сочеталась между собой. Сергей несказанно обрадовался такому персонажу и потянул Митю перегорождать машине путь. Водитель выкрутил руль с придушенным "ой-ё". По характерному положению локтя на окне было видно, что он приготовился ругаться.       Арсентьев счел верным не отсвечивать и предоставить коммуникацию с народом профессионалу-теоретику, и когда легендарный комдив получил свою долю внимания, они наконец протиснулись в кабину. Выяснилось, что водителя звали Зайцем, и что он никуда не переезжал. Жена послала помочь перевезти дочкино приданое в мужнин дом, написала адрес на бумажке, бумажку в рубашку, а рубашку в стирку. Он ехал, как помнил, а потом заплутал. Из всех названий окрестных сел "Нагорное" звучало ближе всего к полустертому слову на записке. Попутчики разыграли сцену, точно им туда и надо было. Как не найтись в Нагорном радушной вдове.       — Почему у вас один другому на "ты", другой первому на "вы"? — Заяц похихикивал, если задавал вопрос.       — Так дураки.       — Не сын он вам? Одно лицо..!       Сергея страшно удивило имя их волшебного помощника, он не преминул расспросить. Кто надоумил родителей, а как мама, давно к ней ездил, что на зиму заготавливает, не нужно ли ей чего-нибудь, а-то можно подсобить. Котов с первого раза прознал, что его навязчивость вгоняла Арсентьева в краску. Он повторял вопрос об имени еще дважды, прибавляя в начале "нет, я все-таки не понимаю…".       Сергей сообщил, что осталось немного и куда-то указал пальцем. Ни Митя, ни Заяц построек не разглядели, но покивали — была хорошая дорога. От удовольствия разговора с уважаемым человеком водитель держал руль на деревянных руках, как игрушка, и ни разу не курил. С проселка за вытянутым холмом, наперекор их пути, вылетела черная легковушка. Пришлось тормозить, и в заминку их взяли на прицел.       В те краткие секунды, когда можно было потоптаться в слепой зоне за грузовиком, Митя шепнул готовиться вытащить пистолет. У Зайца сдали нервы, он побежал. Перевозбуждение охватило его еще в дороге и отняло и так невеликую способность владеть собой. Невысокий и ужасно рассеянный человек потерял свою тряпичную шапочку. В спину его настигли две пули, от мужика с маленькой челюстью. Как раз Арсентьеву вспомнился свежий поцелуй. Плохо, что Зайцу дали отбежать подальше, верно, чтобы не хватить никого из пассажиров. Лишние миги — лишние надежды.       Сергей и Митя не понимали, почему не дают конкретных указаний и зачем на поражение стреляли в водителя. Они держали руки на капоте, а с этой позой ради всеобщего спокойствия лучше не затягивать. Но служивые устроили кружок переговоров. Молчание доводило лучше всякой угрозы.       Наконец двое начали приближаться, один встал поодаль. Митя загнанно оглянулся на Сергея, он умолял не упускать возможности. Но какая здесь возможность, одна истерика и чья-нибудь травма, совместимая с прямохождением. Белки глаз у Котова были с темными точками на концах жилок, как у пожилых. Арсентьева неприятно кольнуло, потому что он не заметил раньше.       Сергей шепнул, чтобы Митя не смел двигаться. Прошла секунда, две, ничего не происходило, и Арсентьев решил, что Котов приказал сдаться и ждать. Догадку оборвал удар в висок. Следующим, что Митя запомнил на всю оставшуюся жизнь, был дикий крик, больше похожий на свинной, чем на человеческий. Звук плохо выходил, словно через длинное рыло. В тот момент Арсентьев наконец пожелал, чтобы время замедлилось. Он сидел на высоком месте Зайца, а сотрудник в шляпе утирал на нем пот нечистым платком, предлагал курить и рассказывал что-то. Митя едва слышал, он смотрел, как Сергея колотили ногами, несильно и небыстро. Большая часть ударов приходилась на живот. Котов то обнимал себя в попытке защитить мягкое, то впивался в левое плечо, как приклеенный, — селезенка, по конечностям не били с расчетом на будущее. Стоило на четверть минуты зацепиться за место у татуировки, как ему развели руки в стороны и стали подошвами пинать ребра. Держали больше по привычке, уже не могло быть сопротивления. "Нападение при исполнении" — ничего себе, это про их возню у дачи, как зорко. Определили направление движения, сёла к востоку, так, и перегнали по короткому пути, умницы… Но не ожидали грузовик и такой скорости, нехорошо, не по таланту, не по званию разевать рот на такие мелочи. Гениальная спецоперация, товарищ капитан, они и не сразу догадались. Снова пятно белого.       Митю вынимали из кабины, придерживая под локоть. Он успел приподнять голову. Судя по следам, Сергея затащили под сиденье "эмки", но его не было видно. Какие-то надстроенные силы напоследок поднялись в этом человеке, чтобы дать ему упираться и оставлять эти следы. По окну в зазор стекала рябая полоса, будто от дернутой плотной кисти. Как можно было ударить, чтобы кровь не мазнула по стеклу от касания кожи, а крупно брызнула издалека, что за нечеловеческий удар, для чего.