Падение

Ин Хо сидел у зеркала, методично приводя себя в порядок. С похмелья не осталось и следа: холодный душ, крепкий кофе, несколько таблеток из личной аптечки — и вот он снова идеально собранный, в безупречно выглаженном костюме. Маска лежала рядом на столике, а плащ висел на стуле. За его спиной нервно шагал Чжун Хо. Он не пил вчера, и потому сейчас всё видел предельно ясно: и собственные мысли, и безвыходность ситуации. — Хён, — голос у него был чуть хриплый от недосыпа, — Мы должны поговорить о ребёнке. Ин Хо не обернулся, но взгляд в зеркале стал более настороженным. — Каком ребёнке? — холодно, уточнил он, будто проверяя, как далеко младший осмелится зайти. — Ты прекрасно понимаешь, о ком я, — сжал зубы Чжун Хо, — Чжун Хи вчера родила. Девочку. Она здесь, на Играх. И правила её не учитывают. Ин Хо взял в руки маску, пальцами провёл по угловатом чёрному пластику. — Непредусмотренные элементы устраняются, — сказал он спокойно, почти безэмоционально. — Да пошёл ты, — резко сорвался Чжун Хо, подойдя ближе, — Это не элемент. Это ребёнок! Ты хочешь, чтобы треугольники просто застрелили её на глазах у матери? Ин Хо на миг закрыл глаза. Вчера он видел всё: брата, в панике принимающего роды в грязном тупике лабиринта, Чжун Хи, кричащую от боли, младенца, орущего на чужих руках. Всё это засело в голове, хоть он и пытался это скрыть. — Что ты предлагаешь? — сухо спросил он, всё ещё не надевая маску. — Я не знаю, — выдохнул Чжун Хо, — но что-то ты должен придумать. У тебя власть. Если не ты, то кто? Ин Хо задумался. Пальцы постукивали по подлокотнику кресла. И наконец он заговорил: — Единственный вариант, — произнёс он тихо, но твёрдо, — объявить его игроком. Чжун Хо замер от такого поворота события. — Игроком?.. — Да. Тогда охрана не тронет его. Он получит номер. Будет значиться в системе. Не как "балласт", а как участник. Младший нервно провёл рукой по лицу: — Игроком новорождённого? Ты серьёзно?.. — Это не смешно, — жёстко отрезал Ин Хо, — Других способов нет. Если ребёнок — игрок, его не имеют права устранить. Чжун Хо хотел возразить, но слова застряли в горле. Логика была безжалостной, но железной. — И что? — он сжал кулаки, — На ближайшей игре этот малыш должен будет пройти скакалку над пропастью? Ин Хо впервые поднял глаза на брата. Взгляд его был тяжёлым, но не пустым: там теплилось что-то вроде внутренней борьбы. — На следующей игре, — сказал он медленно, — я что-нибудь придумаю. Но официально он будет числиться игроком. Это единственный способ, чтобы его сегодня не расстреляли. Чжун Хо подошёл вплотную, практически нависая над старшим: — А Чжун Хи? Она только вчера родила! Ты видел, в каком она состоянии? Она сдохнет на этом мостике, если её туда пустят. А у неё на руках ребёнок. Ин Хо резко встал, теперь их взгляды встретились почти в упор. — Я не могу менять правила игр под одну девчонку. — Не можешь?! — в голосе младшего зазвенела злость и мольба одновременно, — Хён, ты же сам всё вчера видел! Ты знаешь, что она не выдержит! Я умоляю тебя, сделай что-нибудь! Ин Хо смотрел на него долго, молча. Потом отвернулся и поднял маску на уровень лица. — Я подумаю, — бросил он и надел её. С этими словами он вышел, оставив брата наедине с отчаянием и бессилием. В комнате управления свет от десятков экранов отражался от фактурной маски Фронтмена. Ин Хо стоял неподвижно, руки сцеплены за спиной, глаза прикованы к монитору, где Ки Хун осторожно принимал из дрожащих рук Чжун Хи новорождённую. Он наблюдал, как тот укутал девочку в толстовку, как прижал к груди так, будто держал сокровище всего мира. И что-то внутри Ин Хо сжалось. "Ещё вчера он хотел перерезать себе горло. Ещё вчера его глаза были пустыми, будто он уже лежал в могиле. А сегодня… Сегодня он берёт чужого ребёнка, не задумываясь, принимает ответственность, которую даже родные отцы не всегда готовы принять". На мониторе Ки Хун обернулся к Чжун Хи и сказал твёрдо: — Ты слишком слаба. Я смогу лучше, — в его голосе не было жалости к себе — только решимость. Ин Хо чуть склонил голову, и тень капюшона упала на глаза. "Вот он. Настоящий. Он из тех редких, кто не ломается окончательно, а восстаёт из пепла. И чем сильнее его давишь — тем отчаяннее он хватается за жизнь, если рядом есть хоть одна причина. Даже такая маленькая, крошечная причина, завёрнутая в дешевую толстовку". Фронтмен не шевелился, но в мыслях уже складывалась схема. "Значит, это и есть его смысл. Девочка. Ради неё он будет идти дальше, шаг за шагом, через кровь, через страх, через смерть. Пока она у него на руках — он будет жив. Значит, она должна быть только у него. Не у Чжун Хи. Не у кого-то ещё. Только у него". Холодная логика и горячая привязанность к единственному игроку, который смог его по-настоящему впечатлить за годы в этом аду, сплелись воедино. "Если ради этого придётся пожертвовать Чжун Хи — пусть так. Чжун Хо не поймёт, возненавидит. Но Ки Хун важнее". Ин Хо выпрямился и повернулся к рядам мониторов, где игроки готовились к выходу на арену. Решение было принято. Игроков вывели на платформу. С потолка ангара свисала огромная металлическая конструкция — вращающийся шест, блестящий, как лезвие. Узкая дорожка тянулась над бездной, разделённая на две секции провалом посередине. Игроки замерли, глядя вниз. Тишину прорезал голос охранника-треугольника. Чжун Хо говорил чётко, без эмоций: — Игрок номер 457, — он указал дулом автомата на ребёнка в руках Ки Хуна, — также признан участником. Он обязан попасть на другую сторону. Толпа неодобрительно загудела, но не рискнула активно возмущаться при треугольниках. Чжун Хи побледнела, закусила губу: — Нет… она не сможет… Ки Хун повернулся к ней, крепче прижимая свёрток к груди: — Сможет. Потому что это сделаю я. И вышел вперёд. На глазах остальных он снял толстовку, завязал рукава узлом на плече и сделал из неё люльку, закрепив девочку у груди. Ин Хо в ВИП-ложе поднялся, вытянувшись во весь рост перед извращёнными богачами. Голос у него был твёрдый, уверенный, с металлическим оттенком: — Впервые в истории в играх участвует младенец. Это добавит… пикантности. Настоящего напряжения. Кто-то из вас говорил, что наши игры стали предсказуемыми? Надеюсь, мне получится вас удивить, господа. ВИПы оживились, загудели, хлопая в ладоши. Ин Хо смотрел холодно, будто наслаждался их восторгом. Но внутри думал только об одном: "Теперь он не позволит себе умереть. Ради неё он пройдёт до конца". Ки Хун шагнул на узкую дорожку. Металлический шест уже вращался, медленно, глухо звеня о воздух. Он прижал девочку к себе, сделал первый прыжок — и удержался. Потом второй. Каждый шаг — стиснув зубы, с сердцем в горле. Девочка тихо посапывала, не подозревая, что висит между жизнью и смертью. И он дошёл. Ки Хун добрался до другой платформы. Игроки ахнули, ВИПы взревели от восторга. Ин Хо, наблюдая сверху, позволил себе едва заметный выдох. Металлическая скакалка звенела над пропастью всё быстрее и быстрее. Один за другим игроки падали вниз, превращаясь в красные пятна на дне. Чжун Хи стояла на краю дорожки, руки дрожали, дыхание сбивалось. Её глаза метались в поисках опоры — и нашли его. Охранник-треугольник, среди десятков таких же безликих фигур. Но он едва заметно наклонил голову и сжал кулак на автомате. Еле уловимый знак, который увидела только она. И она кивнула. Её губы дрогнули, словно хотели сказать «спасибо». И она шагнула. Первый прыжок — получилось. Второй — сердце Чжун Хо ухнуло вниз, но она удержалась. Третий — ещё один вдох надежды. Но на середине, там, где зиял пролёт, её силы подвели. Нога соскользнула. Тело дрогнуло в воздухе и рухнуло вниз. Чжун Хо застыл. Маска скрывала лицо, но пальцы сжали автомат так, что побелели костяшки. Его плечи дрогнули на долю секунды. Грудь сдавило так, что дыхание стало рваным. Он хотел броситься вперёд, выхватить её из пустоты, но стоял, как вкопанный. "Нет. Нет. Не сейчас. Только не она". Внутри бушевал ураган: боль, отчаяние, ненависть. В голове стучало одно: "Ты обещал. Ты обещал, что она выживет. Ты дал слово, что найдёшь способ". Но снаружи — ни звука. Он заставил себя выпрямиться, вернул автомат в привычное положение. Охранники не плачут. Охранники не кричат. Только рука дрогнула. Только на миг сжал зубы так сильно, что закровоточили дёсны. Вместе с Чжун Хи в пропасть рухнул весь его мир. И теперь там, под маской, жил только огонь ненависти. К брату. К Играм. Ко всему. В ложе ВИПы визжали в восторге. Ин Хо в ложе поднял бокал шампанского, безупречно играя свою роль. В глазах — ни единого проблеска эмоций. Но в голове звучала одна мысль: "Ки Хун и ребёнок живы. Этого достаточно". *** Чжун Хо ворвался в апартаменты, сбросив с себя маску треугольника, и она с грохотом ударилась об пол. Лицо его было искажено: глаза налиты кровью, губы дрожали от сдерживаемого крика. — Ты обещал! — вырвалось из его груди, как выстрел, — Ты, мать твою, обещал, что она выживет! Ин Хо, сидевший на краю стола с бокалом виски, не шелохнулся. Только чуть скосил глаза на младшего. — Она проиграла, —его голос был сухой, как ледяная крошка, — Остальные тоже падали. Такова игра. Чжун Хо рванулся вперёд, схватил брата за ворот рубашки и тряхнул так, что капли янтарной жидкости выплеснулись из бокала. — Не смей! Не смей говорить это таким тоном, будто тебе плевать! Ты смотрел ей в глаза! Ты сказал, что что-то придумаешь! А теперь ты сидишь тут, пьёшь своё дерьмовое виски и делаешь вид, что ничего не случилось?! — Я делаю вид? — Ин Хо вскинул брови, — Нет. Я просто понимаю правила. Она знала, куда шла. Все они знали. Щёлкнул затвор. Автомат Чжун Хо упёрся в лоб старшего. Их разделяло одно движение пальца. — Она умерла из-за тебя! — голос сорвался, — Из-за тебя, потому что для тебя теперь есть только он! Ки Хун! Твоё дерьмовое чудо с номером четыреста пятьдесят шестым! Ты готов сжечь всех к хуям ради него! Даже меня! Даже… её… Ин Хо смотрел прямо в глаза брату. Ни страха, ни тени сомнения. Только бездушный холод, от которого морозило кожу. — Да, — сказал он негромко. — Он важнее. Внутри Чжун Хо всё рухнуло. Мир взорвался и обрушился. Он видел перед собой мужчину, которого любил всем сердцем, ради которого рисковал жизнью, ради которого дважды возвращался на этот остров. Бог, идол, хён. Мужчина, ради которого он даже спас того самого Ки Хуна, которого ненавидел, лишь бы только любимый не страдал. И теперь этот бог холодно говорил: «Да, он важнее». Слёзы навернулись на глаза Чжун Хо, но он их сдержал. Только дрожь прошла по телу. Палец давил на курок. Один миллиметр — и всё кончено. Он оттолкнул брата, так что тот ударился о стол, и заорал, хрипло, будто рвал связки: — Я тебя ненавижу! Ин Хо выпрямился, поправил перекосившийся воротник и снова взял бокал. Его лицо было всё тем же мёртвым камнем. — Ненавидь. Но помни: это игра. А в игре побеждают только те, кто готов жертвовать. Виски медленно стекало по стеклу. За окном было тихо. А между ними — бездна, в которую упала не только Чжун Хи, но и всё, что когда-то связывало этих двух братьев. Дверь в апартаменты Фронтмена захлопнулась за его спиной. Тишина коридоров сменилась шорохом листвы, гулом океана. Чжун Хо шёл быстро, почти бежал, пока стальные стены не сменились холодом ночи. Он вырвался на открытую часть острова, туда, где уже не было камер, патрулей, правил. Только мокрые от морского ветра деревья и скалы, падающие в черноту. Он вытащил свой табельный пистолет. Тот самый, что ещё вчера украл из тумбочки брата, пока тот валялся пьяный. Гладкий металл был ледяным в руке. Шаги привели его к обрыву, где ветер рвал одежду, а внизу гремел океан, разбивая волны о камни. Два года назад на похожем утёсе материка его мир перевернулся, когда он впервые понял, что под маской Фронтмена его собственный хён. Тогда он думал, что это дно. Но нет, на дне он оказался сегодня. Он остановился на самом краю и посмотрел вниз вниз, во тьму, где море и небо сливались в одну бездонную бездну. — Ненавижу тебя, хён… — слова сорвались с губ, почти неслышимые за воем ветра, — за то, что ты сделал со мной. За то, что я всё равно люблю тебя. Он поднял пистолет. Рука дрожала. Не от страха, а от того, что внутри него всё рвалось на куски. Взвел курок. Холодное железо прижалось к коже у подбородка. Ветер выл, как будто подзуживал: стреляй. Внутри звучало другое: не можешь без него жить — не будешь. Тьма перед ним была такой же, как та дыра, что разорвала его душу. Он закрыл глаза и выстрелил. Хлопок разорвал ночь. Тишина. Только гул океана и звон в ушах. А потом осознание. Ни боли. Ни крови. Холостые. — Чёрт… — прошипел он сквозь зубы и, не колеблясь, шагнул вперёд. В этот момент стальная хватка вцепилась ему в плечо. Чжун Хо едва не вывернул себе руку, когда его резко дёрнули назад. Он развернулся, и увидел его. Ин Хо. Ветер растрепал его волосы, тень от капюшона резала лицо, но холодные глаза брата сверкали в темноте. — Отпусти! — выкрикнул Чжун Хо, пытаясь вырваться и спрыгнуть с края, — Дай мне хотя бы умереть! Ин Хо даже не дрогнул. Его пальцы впивались в плечо стальным зажимом. — Хватит, — холодно сказал он,— Ты даже этого не способен сделать. — Из-за тебя! — Чжун Хо рванулся, глаза полыхали, голос сорвался на крик, — Ты даже не можешь позволить мне умереть по-человечески! Он с яростью ударил Ин Хо в грудь, но тот даже не пошатнулся. — Я заменил патроны, — тихо сказал старший, — Ещё перед тем, как отправиться на игры самому под номером 001. Знал, что ты не выдержишь этого и у тебя крыша поедет, — он говорил ровно, без эмоций, но в голосе всё же проскользнула сильная усталость. Чжун Хо смотрел на него, задыхаясь. В глазах слёзы, в груди пожар. Он ненавидел его. Хотел ударить снова, вырваться, прыгнуть, но не мог. Эта рука знакомая с детства, та самая, что когда-то держала его маленького на переполненном рынке, чтобы он не потерялся. Та же рука, что теперь удерживала от края пропасти. И в этом противоречии — вся его боль. Ненависть, которая граничила с любовью. Желание умереть и отчаянное желание быть удержанным именно этим человеком. Ин Хо не отпустил. Ни на миллиметр. Он посмотрел на брата так, будто видел насквозь, каждую его эмоцию. — Ты говорил, прибыл на этот остров ради меня, — холодно сказал он, — А теперь готов бросить меня из-за какой-то левой девки? — Левой девки?! — Чжун Хо взорвался. Голос сорвался на крик, глаза полыхали огнём, — Она была человеком! Она доверилась мне, я поклялся её защитить! Ин Хо едва заметно саркастично скривил губы. — И что? Она проиграла. Так же, как тысячи до неё. Слабые умирают, — он резко дёрнул Чжун Хо ближе, их лица оказались почти вплотную, — Но если ты, Чжун Хо, готов бросить всё ради неё, значит, ты слабее неё. Эти слова ударили, как плеть. Младший, и так трещавший изнутри, ощутил, как его наполняет не пустота, а пламя. Злость. Боль. Желание доказать. — Я не слабак! — выкрикнул он и с яростью врезал кулаком в грудь брата. Ин Хо не шелохнулся. — Докажи, — прошипел он, — Но не прыжком с обрыва, а реальным делом. Чжун Хо замахнулся снова. Кулак ударил по скуле, и на этот раз хён пошатнулся. В глазах младшего мелькнула дикая смесь ненависти, любови, желания разорвать на куски Ин Хо и прижаться к его груди одновременно. — Ты сломал меня! — кричал он, нанося ещё один удар, — Ты предал всё, во что я верил! Ин Хо перехватил его руку, выкрутил, и младший вскрикнул. — Ты не верил ни во что, кроме меня, — отрезал он холодно, — Так докажи, что ради меня ты можешь выстоять. Чжун Хо снова сорвался. Он бил, бил до потери дыхания, и каждый удар ощущался через пулевую рану в плече Ин Хо, отдавая болью в спине и груди. Но старший не отпускал. Не мог. — Прекрати, черт возьми! — выдохнул Ин Хо сквозь зубы, сжимая челюсти. Боль в плече рвала его, рана открывалась заново, но он терпел. Терпел, потому что знал: если отпустит хоть на секунду, младший сорвётся в океан или снесёт всё вокруг. — Почему ты так меня ненавидишь, чертов хён?! — кричал он, глаза горели, дыхание уже давно сбилось, — Почему ты выбрал его, а не меня?! Ин Хо видел, как младший полностью теряет контроль. Слезы, крик, бешеная энергия: всё это било, как град. И старший знал: никакие слова здесь не помогут. Только действие. Иначе Чжун Хо сорвётся полностью. Чжун Хо посмотрел в глаза Ин Хо и увидел там не только ледяную холодность, но и… страх. Страх за него. И понимание: хён терпит всё, боль, удары, ярость ради него. Эта мысль, смешанная с ненавистью и любовью, ударила в сердце Чжун Хо, и он остановился, тяжело дыша, глаза его были полны слёз и бешенства. Он чуть не упал от усталости, но внутри что-то дрогнуло: крик его души встретился с железной хваткой брата. Ин Хо сжал руку на плече младшего ещё крепче. Он не говорил ласковых слов, не утешал — он действовал как божество, которое одновременно и карает, и спасает. Бешеная ярость внутри Чжун Хо постепенно превращалась в кипящий поток силы и боли, который он теперь мог направить не против брата, а для него. Он тяжело осел на камни, стиснув зубы, руки дрожали. И в этот момент Чжун Хо впервые понял: жестокость, холодность и агрессия Ин Хо — это его способ любить и спасать. Чжун Хо сидел на камнях, дрожащий от холода. Ветер с океана бил в лицо, солёный и ледяной, но он почти не чувствовал холода. Его внимание полностью было приковано к фигуре рядом — к Ин Хо. Брат не говорил. Он просто держал его за плечо и за спину, силой, холодной и железной, как в детстве, когда маленький Чжун пытался устроить хаос, и старший просто не отпускал, позволяя выплеснуть эмоции, но не дать себя угробить в попытках засунуть вилку в розетку. Чжун Хо наблюдал за Ин Хо. Замерзший, истекающий кровью, со стальной челюстью и сжатым кулаком. Ни слова упрёка, ни жалости. И тут до Чжун Хо дошло: на словах хён говорит, что для него важен только Ки Хун. На деле же он сидит здесь, ночью, под ноябрьским ветром, мерзнет, кровоточит, терпит удары и истерику младшего, чтобы тот просто не убил себя в порыве эмоций, как в детстве. Он понял два ужасающих и одновременно ясных момента. Любовь Ин Хо проявляется не словами и не лаской. Она проявляется через холодную опору, через контроль, через спасение. Через способность жестоко, хладнокровно и без жалости держать Чжун Хо за жизнь, даже если младший думает, что для хёна важен кто-то другой. Ин Хо — это не тот образ, который Чжун Хо себе вырисовал. Не бог, не идол, не человек, который должен быть мягким и тёплым. Это хладнокровный, расчётливый, жестокий монстр. Монстр, который способен давить, манипулировать, направлять страх и боль младшего в конструктивное русло, но при этом не теряет своей человечности там, где она действительно имеет значение: в спасении жизни. Чжун Хо ощутил, как внутри него сливаются два потока: боль, ненависть, обида, ревность и удивление, растущее восхищение, гордость, смешанные с безумной тоской. Он до конца не может понять: он любит Ин Хо, или любит тот идеальный, красивый образ, который сам придумал и который теперь сталкивается с суровой реальностью? И по мере этих размышлений появляется осознание: образ, придуманная картинка, никогда не могла спасти его, никогда не могла удержать от смерти на краю скалы. Только этот хладнокровный, расчётливый, жестокий и одновременно заботливый Ин Хо — настоящий, живой, опасный и невероятно могущественный — смог это сделать. Ин Хо слегка сжал руку на плече брата и еле слышно через боль сквозь зубы произнес: — Пойдем домой. Тут холодно. И это было всё. Ни сантиментов, ни слов о любви. Только практичность. Опора. Защита. Его раненое плечо горело, из раны на плече снова текла кровь, ноги дрожали, сознание чуть не уходило, но эта фраза была заявлением: он будет рядом, потому что пока Чжун Хо жив, пока тот дышит, он может продолжать играть и выживать. Без лишних слов, без жалости, без эмоций, но с весьма своеобразной и искренней заботой.