Вернутся к фанфику
Часть 7
20 сентября 2025, 10:28[Гоуст]
Саймон не мог дышать. Легкие как будто забило ватой, и каждый раз нужно было втягивать воздух рывком, словно его грудная клетка забыла нахрен, как работать, и училась этому заново. Тело всё ещё подергивалось мелкой дрожью, спазмы в животе медленно отступали, оставляя после себя пустоту и невыносимо сладкую слабость.
Мактавиш сидел на нём, навалившись тяжёлым, горячим телом, уткнувшись лбом в плечо. Его рука, мать его… Ладонь до сих пор обхватывала их обмякшие члены — влажные, липкие, скользкие, — сжимала, не желая отпускать.
Невозможно. Немыслимо.
Пять длинных, гнилых лет у него не было ничего, кроме редкой, вынужденной дрочки, когда напряжение уже мешало нормально двигаться, есть, жить. Пять лет ебучей пустоты, в которой он и думать забыл, что можно вот так — чужая рука, чужое дыхание в ухо, чужое «с-сука…» с хрипом прямо под кожу. Кому он был нужен? Кто бы захотел прикасаться к такому уроду? Он и сам не хотел — тонул в отвращении к себе, в самобичевании, в убеждённости, что ему ничего не положено. Что максимум, на что он имеет право, — это сжать себя в кулаке, чтобы хоть на время стихло звериное напряжение внизу живота.
А теперь он плавился под тяжестью Джонни, под его жаром. Ловил его запах — бурбон, пот, бешеное возбуждение. Жгучая нежность распирала грудь до боли. Хотелось сжать этого шотландского идиота, прижать, не отпускать никогда. Хотелось раствориться в его тепле, утонуть в этом ощущении, что его трогают, что его обнимают, будто он не просто пустое чудовище. Будто он человек. Мужчина. Кто-то, кого можно жадно тянуть к себе, целовать, вжимать, трахать рукой до яростного стона. Это разрывало Саймона изнутри и выворачивало наизнанку.
Хотелось.
Невыносимо. Болезненно. Нежно.
Хотелось Джонни.
***
Саймон не знал, сколько прошло времени — но это совершенно точно было лучшее время в его жизни. И как все хорошее, оно закончилось слишком быстро. Соуп поднял голову, весь перепачканный его черной краской, облизал губы и усмехнулся, будто не произошло ничего, что могло перевернуть целый мир, — просто два сослуживца бухнули и потрепались. — Пора опробовать твою вип-ванную, элти, — хмыкнул он и встал. Гоуст не мог отпустить его, разжать пальцы, которые словно намертво приросли к горячему телу. Не уходи. Еще секунду побудь здесь, со мной. Еще вдохни рядом. Но Джонни уже ушел, растрепанный, довольный, мурлыкая что-то себе под нос. За дверью загудела вода, и тогда весь мир обрушился на него. Секунду назад он горел, а теперь внутри только ледяная пустота. То, что случилось сейчас, было… абсурдно. Нелепо. Смешно. Как, блядь, это вообще произошло? Как Джонни мог хотеть его, это стремное чучело, гниющий труп. Он не мог ни понять, ни принять этого. Взгляд упал на полупустую бутылку. Вот и ответ. Конечно, Мактавиш — восторженный идиот с горящими глазами. Напился, загорелся, решил попробовать экзотику: трахнуть своего упыря-лейтенанта. Ему же нравится всё необычное, всё таинственное и опасное. Он даже в отряд Прайса рвался ради этого — «охота на вампиров», ну не цирк ли. Не бурбон — так импринтинг, его ебаная кровь внутри, которая может быть еще влияет на Джона. Или та химия, что вколол ему Макаров, черт его знает, что там была за мерзость. Да все, что угодно, только не настоящее. Не личный, осознанный выбор Мактавиша. Саймон был уверен — это пройдет. Перегорит. Рухнет. Завтра или через неделю — неважно. Он протрезвеет, оглянется, увидит все так, как оно есть на самом деле, — и охуеет от того, что сделал. И отшатнётся. И уйдёт. И Саймон не сможет его винить. Он поймёт. Он всегда понимает, всегда готов к этому — удар в спину ожидается по умолчанию. На таком, как он, никто не задерживается. Но понять не значит пережить. Джонни уже в нём, уже пророс под рёбра, в самую сердцевину, в долбаное нутро. И если завтра он скажет, что это ошибка, Саймона может просто не стать. Но лучше так. Лучше пусть держится подальше, потому что если он не передумает, если останется… Саймон хотел Джона до дрожи, до боли, до животного рёва внутри. Но эта жажда — мерзкая, чужая, из глубин монстра. Жажда крови, смерти, тлена. Она тянулась к Джону с той же силой, с какой руки Райли тянулись к его телу. Он мог держать себя под контролем сейчас, когда был не слишком голоден и не слишком обдолбан чужой кровью. Но стоит качнуться равновесию — и всё. Он потеряет разум, сорвётся. Убьет. Или хуже — обратит. Сделает Джона таким же выродком, как он сам. И лишь ты будешь виноват в этом, Саймон. Ты уродуешь всё, к чему прикасаешься. Потому что ты монстр, грязное животное. И твое место в клетке. Мактавиш напевал что-то в душе, и это было так нормально, что Райли тут же почувствовал себя чужим. Неуместным. Ему захотелось подкрасться к двери и слушать, слушать этот звук вечно, жадно ловить его, прилипнуть, навсегда остаться в этом моменте. Где-то глубоко, под всем этим его внутренним пиздецом, на самом-самом дне, подняла голову крошечная ядовитая надежда. Что Джонни не передумает. Что Саймон сумеет удержать эту чертову грань. Что чудо — возможно. Невозможно, Райли. Надежда убивает. Дверь ванной распахнулась, и Гоуст едва не перестал дышать. Мактавиш вышел совершенно голый. Мокрый могавк завалился набок, прилип к голове, облепил тёмными прядями висок. Капли воды блестели на смуглой коже, скатывались по плечам, терялись в тёмных завитках волос, что густо покрывали его мускулистую грудь и дорожкой спускались ниже. Член висел между ног, тяжелый и расслабленный, и Соуп даже не подумал прикрыться. Весь он был полон такого наглого спокойствия, будто нагота — это его заявление миру: «Вот он я, любуйтесь». И Саймон любовался. Ты идеален, Джонни. Поймав застывший на нем взгляд, Мактавиш дурашливо улыбнулся. — Штаны пришлось застирать, — бодро сообщил он, махнув рукой за свою спину. — Твои мне будут великоваты. Так что… пожалуй, придется заночевать тут. Если ты, конечно, не против, элти. Он игриво дернул бровью — и Гоуст снова задохнулся. Джонни подошел к нему — разбитому, все еще сидящему на полу в обкончанных штанах — и опустился рядом, подогнув одну ногу. Красивый, свободный, абсолютно непринужденный. Светящийся изнутри. Он наклонился ближе и шепнул: — Я знаю, тебе всё это кажется сложным… — его горячая ладонь легла на плечо Гоуста, заставив вздрогнуть. — Но дай мне шанс, а? Я не подведу, элти. И прежде чем тот успел хоть как-то отреагировать, Джонни поцеловал его — мягко и уверенно, и этот поцелуй разорвал Саймона в клочья.***
Гоуст закрыл за собой дверь ванной. Снял куртку, сбросил штаны. Ладонь машинально метнулась к лицу — и схватила только горячую кожу. Ни ткани, ни защиты, ни привычного удушья под маской. Паника нахлынула сразу — дыхание сорвалось, сердце задолбилось в ребра. Нельзя. Нельзя так. Без балаклавы он будто стоял на линии прицела. Совсем голый. Совсем Саймон. Пальцы сжались на краю раковины так, что побелели костяшки. Захотелось разнести зеркало кулаком, загнать стекло под кожу, лишь бы не видеть эту ублюдскую чужую рожу напротив. Дай мне шанс. Я не подведу. Гоуст выдохнул медленно, срываясь на сип. Раз. Два. Накатившая паника отступала, уступая место чему-то другому. Мысли о том, что балаклава осталась в комнате, теперь казались… правильными. Он уже снял её перед Джонни. Уже показал всё, что прятал годами. И вместо привычного ужаса получил — тепло. Прикосновения. Поцелуи. Слова, что звучали, как спасение. Он повернул кран, подставил лицо под холодную воду, смывая остатки краски, липкий пот, страх. Посмотрел в зеркало снова. Оттуда на него глядели карие глаза — единственное, что сохранилось неизменным, человеческим. Его глаза. Маска осталась там, за дверью. И пусть. Сегодня он попробует без нее. Попробует перестать прятаться. Если уж доверять — то до конца. Нет, это не было победой. Это больше было похоже на самоубийственный прыжок с крыши небоскреба. Но Саймон так жаждал полететь, что больше не боялся разбиться.***
Он вышел из душа полностью голый. Стянул с себя последние остатки паранойи, засунул все свои ебаные страхи куда поглубже, выдохнул и сделал шаг навстречу… …самому охренительному сержанту во всей британской армии. Соуп развалился на его койке, как самый наглый ублюдок на свете. Нога небрежно согнута, бедро выставлено, всё тело выгнуто дугой — от этого поза выглядела вызывающей и до безумия порочной. Он опирался на одну руку, а другой лениво скользил по собственной коже, чертя линии по крепкому бедру. Движение простое, но от него у Райли тут же перехватило горло и во рту стало вязко от слюны. Чертово искушение, Джонни. Сраный демон во плоти. Наглый дерзкий прожигающий до костей взгляд Мактавиша остановился на Райли, и его привычная нахальная ухмылка дрогнула. Глаза жадно скользнули по плечам, по груди, задержались на члене, который прямо сейчас твердел и поднимался от этой развратной картины. Джонни приподнялся, как будто хотел рассмотреть получше, и тихо присвистнул. — Ты охуенный, элти… — прохрипел он срывающимся голосом. — Просто охуенный. Нет, Джонни, это ты охуенный. Ты самый красивый ублюдок, что я когда-либо видел, ты долбаное совершенство, чертово наваждение, которое ломает меня на куски. Мой конец и мое спасение. Слова застряли в сжавшемся горле, и Саймон мог только жадно ловить воздух, глотать этот момент глазами, дышать им. А Джонни, разгорячённый, возбуждённый, будто почувствовал этот беззвучный крик — расплылся в улыбке и выдохнул: — Иди сюда, детка. Гоуст зарычал низко, почти по-звериному, и рванулся. В одно мгновение оказался сверху, обрушился, навалился всем телом, запирая Мактавиша, вжимая его в матрас. Врезался в его рот яростным поцелуем, цепляясь за мягкие губы, жадно вбирая их в себя. Его ладони обхватили лицо Джонни, не позволяя отвернуться, не давая отвести взгляд. Он оторвался лишь на секунду — вдохнуть, выдохнуть, и тут же прижался снова, смещаясь ниже. Губы заскользили по шее, по яремной, к ключице — он выцеловывал каждую впадинку, вылизывал, втягивал кожу в рот так, что у Соупа каждый раз вырывался всхлип. Саймон стонал сам, низко, с хрипом, будто эти прикосновения рвали его на части и в то же время собирали воедино. Жажда сжигала, выматывала, превращала его в дикого зверя, не способного насытиться. Соуп тянулся, пытался поймать его губы вновь, но Гоуст рывком прижал его за плечи к матрасу, прорычал прямо в ухо: — Лежать. Это приказ, сержант. Джонни замер. Глаза расширились, дыхание сбилось, но он подчинился — и это сводило с ума еще сильнее. То, как он позволил. Как он отдал себя, словно понял, что это нужно Саймону сильнее, чем воздух. И Гоуст продолжил. Сползал всё ниже, целуя, вылизывая, оставляя мокрые, лихорадочные следы на груди, обводя языком соски, задерживаясь на каждом ребре, будто хотел выучить Мактавиша на вкус, на память, навсегда. Каждое касание было мучением и облегчением сразу — он стонал прямо в кожу, как будто пытался ею дышать. И каждый вдох отдавался в паху тупой, ноющей болью. Мой. Мой самый лучший. Мой самый красивый. Губы скользили всё ниже, задержались в ямочке у пупка, добрались до тёмной блядской дорожки, бегущей вниз. Он целовал её медленно, вылизывая каждую прядку, пытаясь запомнить каждый волосок. Прошёл мимо налившегося, красивого члена Джонни, слегка коснувшись щекой, — и тот выгнулся всем телом, подался вперед, задохнулся в прерывистом умоляющем стоне. Гоуст только сильнее вжал его бёдра в матрас, удержал. Не сейчас. Ещё не сейчас. — Блядь… элти… ты меня убиваешь, — проскулил Мактавиш, вцепляясь пальцами в простынь. — Терпи, сержант, — выдохнул Саймон низко, с хрипом, и сам едва не сорвался, глядя на то, как Джонни горит под ним. Но ему нужно было еще. Он обрушился на бедро — жадно, жёстко, вцепился губами, будто хотел оставить засос. Потом смягчился, зализывая, обводя языком каждую линию мышц. Кожа здесь была нежнее, тоньше, горячая кровь стучала прямо под его ртом. Саймон впился пальцами так, что Мактавиш ахнул. Кровь. Жила, манила, дразнила, отдаваясь пульсом прямо в висках. Ее вкус был в памяти — восхитительный, оглушающий, как первый глоток после многолетней жажды. Он нес с собой блаженное безумие, поджигал все внутри, давал силы рвать и убивать. Саймон помнил этот кайф. И то, как трудно было затормозить, оторваться. Тогда его остановил Прайс, но теперь — теперь никто не остановит. Он не хотел сдерживаться — хотел вцепиться, разорвать, высосать досуха. Нет. Нет, блядь! Он ошибся, он не сможет. Едва коснулся счастья — и вот, тварь внутри снова расправляет крылья. Он проклят, опасен. Для Джонни опасен. Для единственного, кого он хотел бы оберегать до конца своих дней. Саймон стиснул челюсти так, что зубы заскрежетали. Попытался вырвать себя из этого наваждения, оторвать, отбросить от горячего тела под собой — но не смог. Слишком поздно. Он уже прирос к нему, слился, вцепился намертво. — Элти? — Соуп приподнялся, с трудом сфокусировал взгляд на нём. Увидел его, дрожащего, трясущегося, проигрывающего самому себе. — Элти… укуси меня. Идиот. Мактавиш, идиот. Но эта глупая безумная просьба шарахнула его прямо по затылку, Гоуст отпрянул, рвано выдохнул, тряхнул головой. — Нет… — прохрипел он. — Я не смогу. Я сорвусь, Джонни. Не удержусь. Ты не понимаешь… — Понимаю, — перебил Соуп. Его глаза блестели, губы дрожали, но он улыбался — той самой своей наглой, храброй улыбкой. — Ты напал на меня тогда, у Макарова, помнишь? Когда был совсем обдолбанный. И всё равно сдержался. — Я не такой сильный, Джонни. Я не смогу, — почти умоляюще провыл Саймон. — Сможешь, — упрямо повторил Мактавиш. — Укуси меня. Это приказ, лейтенант. — Джонни… Но Соуп лишь развернул ляжку сильнее, предлагая себя, приглашая. Гоуст, завороженный этим ярким клиническим примером слабоумия, медленно опустился на локти, приник к крепкому бедру, обхватил его бережно ладонями. Прижался губами, извиняясь за боль, которую собирался причинить. И вжал зубы в нежную кожу.***
[Соуп] Соуп зашипел и вцепился пальцами в простыню. Никаких романтических вампирских клычков у Гоуста не было — обычные человеческие зубы, нихрена не предназначенные для прокусывания и разрывания плоти, продавливающие тело силой. Было больно, но Джон терпел, охваченный каким-то извращенным предвкушением. Он хотел этого, ждал, ему было нужно. В голове гулко стучали слова Райли: «Если бы твоя кровь была выпивкой, сержант, я бы хотел всегда быть пьяным. Ничего лучше я не пробовал.» Я хочу, чтобы ты был пьян мной, Саймон. Всегда. Чтобы забывал обо всём, кроме меня. Хочу быть твоей выпивкой, твоим кайфом, твоим похмельем. Напейся мной, пока не закружится голова. Я хочу, чтобы тебе всегда было мало. Хочу, чтобы ты возвращался снова и снова, пока не станешь зависимым от меня, как от самого крепкого пойла. Наконец кожа треснула, и по бедру потекла теплая кровь. Гоуст припал к ране, пил его с жадностью, горло судорожно сокращалось, губы собирали густую вишнёвую жидкость, язык нежно скользил по разодранным краям укуса. Каждый чертов глоток, каждое влажное чавканье Райли било током, прокатывало дрожью по позвоночнику. Да, сука. Кусай. Пей. Бери меня всего. Джона накрыло диким, грязным кайфом, как будто именно там, в этой кровоточащей разодранной ляжке собрались сразу все его эрогенные точки, и элти прямо сейчас безжалостно давил на них, доводил до исступления. С каждой горячей каплей, уходящей из него, он становился тверже, возбуждался так, что едва мог дышать. Боль напрямую превращалась в желание, и Мактавиш дрожал, задыхался, стонал и не мог поверить, как эта мука может быть такой охуительно сладкой. И когда Гоуст всё-таки оторвался… сам, милый, чудесный, чёртов упырь, сам остановился, справился, не порвал его в клочья, хоть и боялся, не верил в себя — а Джон верил, знал, что Саймон удержит, сможет, выдержит …окровавленный, потерянный, прекрасный до безумия — Мактавиш не дал ему ни секунды. Схватил за лицо и впился в губы. Кровь была везде. Липкая, горячая, густая — она пачкала губы, стекала по подбородкам, размазывалась между языками, превращая поцелуй в мокрый, звериный, дикий трах ртами. Джон глотал этот вкус железа, соли, смерти и жизни одновременно, захлебывался им, а Саймон тянул его ближе, вжимался в него — и, сука, больше не пытался сбежать. Мир провалился в этот блядский восторг, и ему было плевать на всё вокруг. Он смутно ощущал, как Гоуст прижимает ладонь к его бедру, зажимая рану от укуса, но кровь всё равно текла на простыню. И Джон, сквозь жар и дурь в голове, вдруг глупо подумал: «Интересно, что в прачечной решат? Что у нашего сурового лейтенанта начались месячные?» — и едва не расхохотался прямо в кровавый поцелуй.***
— Как ты хочешь, детка? — горячо прошептал он. — Снизу или сверху?.. Господи, как бы я хотел отодрать это охуительное тело сам. Прижать его, вломиться, выебать так, чтобы стены дрожали. Но если элти вдруг любит сверху — ну так и похуй, Джон был готов. С радостью раздвинет ноги, даже интересно, как этот громадный хрен Райли будет ощущаться внутри. Саймон хрипло выдохнул: — Сверху. Джон успел только мысленно хмыкнуть: «Окей, готовь жопу, Мактавиш». Но внезапно оказалось, что у них с Гоустом представления о «сверху» — разные. Райли подался вперед и буквально взобрался сверху на его бедра, навис всей своей тушей и… двинул задом так, что Соуп понял: он собирается сесть на его хер — и от осознания этого едва не кончил. — Бля… я имел в виду… другое… — прохрипел он, хватая ртом воздух. Саймон склонился ближе, глаза сверкнули из-под светлых ресниц: — Недоволен, сержант? — Да я охереть как доволен, — Джон сорвался на смех, дикий, истеричный, и ладонями жадно обхватил широкие бока. — Разрешите вас выебать, лейтенант, сэр. Райли ухмыльнулся: — Разрешаю. Он поднялся и обхватил рукой член Соупа, уверенно направляя к себе. — Подожди, — заволновался Джон. — Тебя же подготовить надо, элти… — Не надо, — уверенно перебил его Гоуст. — Я не человек. И прежде чем Джон успел что-то сказать, Саймон опустился. Набухшая, скользкая от смазки головка упёрлась в плотно сжатое кольцо мышц — горячее, твердое, невыносимо тугое. Соуп задохнулся, вцепился пальцами в Райли. На миг показалось, что дальше хода не будет — слишком узко, слишком неподатливо, тело словно отказывалось принимать его. Но Гоуст медленно, упрямо двинулся вниз, и сопротивление поддалось. Кожа натянулась до боли, головка продавила вход и скользнула внутрь — обжигающая плоть тисками сомкнулась по кругу, и у Соупа из груди вырвался дикий хрип. — Бля-ах… бля, детка… Райли качнул бедрами, не отрывая пристального взгляда от лица Джона, которое — совершенно очевидно — сейчас полностью поплыло от кайфа: затуманенные удовольствием глаза закатились, рот раскрылся в стоне, разве что слюни не текли по подбородку, и то не факт — Соуп не был уверен. Стиснутые внутренности безжалостно сжимали его хер, жадно затягивали в себя. Внутри было узко, так туго, так горячо, что мозг отказывался верить, что такое вообще возможно. Каждый миллиметр казался пыткой и наградой сразу. Джон вдруг понял — у Гоуста много лет никого не было. И речь не только о члене в заднице — вообще никого. Никто не гладил это охуительное тело, не целовал его шею, не оставлял на шершавой пятнистой коже следы страсти. Никто не укрывал его теплом, не прижимал, не шептал, что он желанный. Никто, мать их, не видел его таким, каким он был сейчас: восхитительным, сильным, живым. Идиоты. Слепые ебаные идиоты. Они упустили всё это богатство, всё это совершенство. Ну и отлично. Их ошибка — его счастье. Теперь всё это принадлежало ему, Джону Мактавишу. Каждый вдох, каждое движение, каждая капля пота. Всё это великолепие, вся эта мощь и уязвимость, это горячее, нереальное тело, стонущее у него на члене. Всё его. Саймон опустился до конца, взял его полностью, до корня, прижался, сжимая собой — и замер, стиснув губы, дрожа точно так же, как дрожал Джон. — Хочу тебя… — прошептал Соуп, захлебываясь своими чувствами. — Хочу до черта, элти. Райли склонился к нему, ухватил за подбородок и поцеловал, так что Джон застонал прямо в его рот. — Тогда держи строй, сержант, — прохрипел он, выпрямляясь. И начал двигаться. Соуп сразу понял — контроль он потерял. Даже если технически это он трахал Гоуста — легенду спецназа, пугающего мрачного лейтенанта, — на деле все было совсем наоборот. Это легенда трахала его, не оставляя выбора. Сильные руки прижимали к койке, мощные бедра поднимались и опускались, вбивая его в матрас, узкая задница снова и снова насаживалась на член до конца. И все, что Джон мог, — хватать его за бедра, гладить твердый живот и скулить от бесконечного наслаждения. — Сэр, бля… — выдохнул он, захлебываясь стоном. — Вы меня разъёбываете… Не останавливайся… Никогда не останавливайся… Гоуст резко опустился, заставив его вскрикнуть. — Не ной, сержант, — усмехнулся он. — Ты хотел — вот и получай. — Хотел, ох, хотел… — задыхался Мактавиш, дергаясь бёдрами навстречу. — Хотел, чтоб легендарный Гоуст сел на мой член… и ебать, я не думал, что это будет так охуенно. Соупа накрыло. Каждое движение Саймона выдирало из него остатки воли, оставляя только чистое, первобытное желание. Он обожал каждое грубое прикосновение, каждый толчок. Его тело горело, но ещё больше горело сердце — от раздирающей нежности, от безумного восторга. Он был готов умереть прямо сейчас, если это значило навсегда остаться внутри этого узкого, жадного, до боли тугого жара, и видеть, как Райли, закрытый, неприступный Райли, сам забирает его до конца. — Трахай меня, лейтенант, — простонал Мактавиш, цепляясь ногтями за мышцы на напряженной спине. — Трахай, как своего паршивого сержанта. — Буду, — хрипло пообещал Гоуст, наваливаясь на него. — Выжму из тебя всё до капли. Он уцепился за плечи Соупа, вжал его в кровать и начал двигаться быстрее, глубже, жестче. Рычал низко, как зверь, как тот самый монстр, чудовище, которое он боялся выпустить. Но Джон смотрел в глаза этому чудовищу — и хотел его, всего целиком. Он задыхался, разрывался от наслаждения — и когда Гоуст поймал его за горло, прижал к матрасу и двинулся вниз, безжалостно, одним рывком, загоняя его член в себя до самого основания, глубже уже некуда, Джон заорал так, что, наверное, слышал весь этаж. Саймон прижал ладонь к его рту, нависая, и прорычал: — Тише, блядь. Хочешь, чтоб вся база знала, как я тебя деру? Джон посмотрел снизу вверх стеклянными от кайфа глазами — и проглотил его пальцы вместе со словами. Обхватил губами, присосался к ним, облизал — так что глаза Гоуста округлились, а из глотки вырвался хрип. — Извращенец, — пробурчал он, забирая пальцы обратно. — Тебе нравится быть подо мной, сержант? Нравится? Да я жить хочу под тобой, элти. Я никогда тебя не отпущу.***
[Гоуст] Саймон сходил с ума. Джонни стонал, хрипел, цеплялся ногтями и лепетал, что больше не выдержит. Идеальный. Самый лучший. Его Джонни. Он не мог поверить, что это реально — горячее тело под ним, толстый твердый член внутри, болезненное удовольствие, разрывающее каждую его клетку. — Отставить, сержант, — выдохнул он сквозь зубы. — Кончишь, когда я скажу. Мактавиш кивнул с выражением вселенской муки на красивом лице — и тут же с протяжным стоном кончил, наполняя его горячей спермой. Саймон ухмыльнулся, глядя как Джон обессиленно обмяк под ним. — Непослушный сержант… — протянул он. — Я же сказал ждать. Соуп поднял на него пьяный взгляд, счастливо улыбаясь. — Виноват, сэр. — Придётся наказать, — мрачно сообщил Гоуст. Головокружительные синие глаза загорелись игривым огнем. — Есть, сэр! Готов к наказанию! Саймон слез с него, устроился на краю кровати, раздвинув ноги, и хрипло бросил: — На колени. Соуп с готовностью спрыгнул с койки, упал на колени перед ним. Голый, потный, восхитительный, он, не дожидаясь команды, тут же рванулся вперед, обхватил возбужденный налитый член рукой, провёл языком от основания до головки и, не раздумывая, взял в рот. — Блядь… — выдохнул сквозь зубы Гоуст, запрокидывая голову, вцепляясь пальцами в простыню. Губы Мактавиша заскользили по стволу, обильно смачивая его слюной — и он подался глубже. Горячая, скользкая головка продавила глотку. Огромный член распирал горло, вызывая рвотные спазмы, синие глаза наполнились слезами — и Джон застонал так, что вибрация прошла до самых яиц Райли, вызывая у него утробное рычание. Соуп сосал яростно, жадно, как одержимый, отдаваясь полностью, и Саймон уже не мог держать себя в руках. Он глухо выругался, неуверенно положил ладонь на затылок сержанта — и Джон застонал сильнее, начал насаживаться глубже, всем своим телом показывая — можно, нужно, давай же, элти, трахни меня как следует. Райли больше не сомневался. Он поднялся с койки, вцепился в волосы Мактавиша и сам начал загонять свой член в горячее, покорное горло сержанта. И Джон, чертов Джон, не просто принимал — он схватил лейтенанта за задницу, притягивал глубже, давился и хрипел, но не отпускал. Яйца Гоуста поджались, в животе свернулся тугой напряженный ком — конец был близко, и он уже не мог замедлиться. Толкался в это узкое, жаркое горло всё быстрее, рыча, теряя голову полностью. — Сержант… бля… держись… — выхрипел он, сжимая затылок Соупа так, будто это последняя точка опоры. И Джон не просто держался — он смотрел снизу вверх, глаза слезились, но в них горело чистое, ебанутое обожание. Сам рванул его ближе, до упора, так глубоко, что Гоуст застонал, завыл, захлебнулся собственным рыком, кончая в тесную глотку. Мактавиш проглотил всё — до последней капли, не отпуская, не морщась, будто кайфовал от этого не меньше него. Отстранился, шумно хватая воздух, облизал губы и ухмыльнулся: — Я собираюсь быть очень непослушным сержантом, элти, чтобы ты наказывал меня так почаще. — Джонни… — выдохнул Гоуст, едва держась на ногах, еще впиваясь пальцами в его волосы. Не оставляй меня…***
Джонни пах потом, сексом, кровью - и немного бурбоном. Он прижимался к Саймону сбоку и сопел ему в плечо. — Знаешь, элти… Я ведь стремился попасть в отряд Прайса, потому что жутко хотел охотиться на вампиров. Гоуст хмыкнул и положил ладонь ему на затылок, перебирая мокрые от пота волосы. — И как успехи, сержант? Джонни приподнял голову, посмотрел прямо в глаза — и в его взгляде не было ни страха, ни сомнений, только этот вечный бешеный огонь. — А вот... он ухмыльнулся, положив ладонь на грудь Саймона, застолбив, припечатав, присвоив его. Сердце под этой ладонью сорвалось с ритма, затрепетало, бешено заколотилось в глупой, безысходной любви. ...поймал своего.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!