Часть 2

Ледяная волна воздуха окатила босые пальцы ног, заставив их инстинктивно съёжиться. Уэнсдей, не открывая глаз, судорожно сунула ногу под бархатный бастион одеяла, но уже через секунду, передумав, высунула обратно — будто разведчик, проверяющий враждебность внешнего мира. Надо бы проснуться, собрать чемодан... — промелькнула в полусне обрывчатая мысль. Шея ныла тупой, навязчивой болью. Она спала не в своей привычной, выверенной позе? Вопрос был риторическим. Вместо привычного положения на спине, она почему-то лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку. А ещё этот запах... Пряный, густой, сладковатый аромат духов, чуждый её аскетичному миру. Энид такими не пользовалась. И лосьоном Вещи тут и не пахло... Кровать была непривычно мягкой, тонущей, как болотная трясина. Она медленно приоткрыла чёрные, отяжелевшие от сна глаза. Восприятие собралось в кучу, как испуганный ёж. Алые, как свежая кровь, простыни. Пуховая перина, вздымающаяся мягким холмом. Громоздкое, стёганое одеяло. Светлый, воздушный интерьер. На тумбочке — хрустальный графин с водой и блистер таблеток. Аспирин? Уэнсдей резко подскочила на кровати, как ошпаренная. Вся её измученная плоть взвыла в унисон — тело ломило, будто его переехал каток. Болело... Бл... Взгляд скользнул вниз. Она была полностью... ногой. Кожа, обычно фарфорово-бледная, была наполовину испещрена алыми засосами. Наполовину — в синеватых укусах. Собака, блять. Схватив с ближайшего стула аккуратно сложенный шёлковый халат, она накинула его на себя. Он был большой, но короткий, пахнущий тем самым чужим, навязчивым парфюмом. Уэнсдей невольно представила, как этот же пеньюар облегает тело хозяйки. Ларисы... Да, точно, Лариса. И Лариса... нагнула её. Два раза? Или три? Скорее,три. Сердце заколотилось с такой силой, что казалось, вырвется из груди и застучит по полу, как паникующий дятел. Крадучись, она выскользнула из спальни. Внизу было светло и тихо. Куда делась её сумка? Где одежда? Тёмный пол холодил босые ступни. Она двигалась бесшумно, как тень, скользя вдоль стен. Заглянула из-за угла в гостиную. Ларисы не было видно, но прежде чем она успела сделать шаг, её талию обвили чьи-то тёплые, сильные руки. Голое, знакомое тело вплотную прижалось к её спине. Сердце, и без того бешеное, превратилось в отбойный молоток, долбящий по рёбрам. Она готова была умереть в эту секунду, лишь бы остановить этот стук. — Завтрак готов, — тихий, бархатный шёпот прокатился прямо в макушку, и её колени предательски подкосились, став ватными. Что это был за изощрённый вид психологического давления? Уэнсдей попыталась резко разомкнуть эти руки, вырваться, но Лариса лишь тихо рассмеялась — низко, глубоко, словно урчание большой кошки. И руки сами разомкнулись, отпуская её. Сердце Уэнсдей колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, паническим стуком в висках. Каждое движение отзывалось эхом в разбитом теле — напоминанием о вчерашнем... о Ларисе. О том, что она позволила случиться. Нет, — тут же поправила она себя с привычной жёсткостью, — что она устроила*. Допилась до беспамятства, вот и результат. Её чёрные глаза, холодные и острые, как лезвие, метнулись по светлой, просторной гостиной. Выход. Где выход? Одежды нигде не было видно. Сумка с вещами — тоже. Значит, придётся уходить вот так, в этом коротком, чужом, пахнущем дорогим парфюмом и ею халате. Мысль была унизительной, заставляя сжаться изнутри. Лариса стояла к ней полубоком у огромного островного стола, на котором дымился кофе в изящном термопоте. Она была одета — кремовые шелковые брюки и облегающая кашемировая кофта, подчёркивающая каждую линию её тела. Этот вид — спокойный, домашний, уверенный — был едва ли не хуже, чем если бы она была обнажена. Это была иллюзия нормальности, которой не могло быть после той ночи. — Кофе? Или предпочитаешь апельсиновый сок? — её голос был тёплым, обволакивающим, как тёплый мёд. Он физически ощущался на коже. Уэнсдей проигнорировала вопрос. Её внимание приковала дверь в прихожую, видневшаяся за аркой. Её цель. Её спасение. — Мои вещи, — её собственный голос прозвучал хрипло и неестественно глухо. Она не произнесла «верни» или «где». Это был ультиматум, произнесённый на грани срыва. Лариса лишь слегка склонила голову, на губах играла та же улыбка, что и секунду назад. Улыбка хищницы, знающей, что добыча уже в клетке, даже если та сама этого ещё не осознала. — Они в стирке. Всё в пятнах от травы и... — она сделала многозначительную паузу, — ...вина. Не волнуйся, я всё приведу в порядок. В стирке. Эти слова прозвучали как приговор. Уйти сейчас, в чужом халате, босиком, с телом, испещрённым отметинами... Нет. Это было невозможно. Но оставаться — было ещё невозможнее. Уэнсдей резко развернулась и чёткими, быстрыми шагами направилась к двери. Пол был ледяным под босыми ступнями, но это лишь прибавляло ей решимости. Она не смотрела на Ларису, чувствуя её взгляд на своей спине, тяжёлый и оценивающий. — Уэнсдей, — её имя в устах Ларисы прозвучало как ласкательный намёк. Шаги за спиной. Она приближалась. Адреналин ударил в голову. Уэнсдей ускорилась, почти побежала, её пальцы уже потянулись к ручке массивной входной двери. Но вдруг она замерла. Холодная волна ужаса накатила на неё, сменив панику. Халат был коротким. Слишком коротким. А под ним... ничего. И её собственная физиология, та самая, мужская часть её, от которой не было спасения, предательски выдавала её возбуждение, заставившее ткань халата неестественно натянуться. Это было не от желания. Это было от страха, от адреналина, от дичайшего стресса. Но кто в этом разберётся? Она не могла выйти на улицу вот так. Это был бы позор хуже любого плена. В этот миг лёгкое, но неотвратимое прикосновение ладони Ларисы легло на её плечо, заставляя вздрогнуть всем телом. — Куда ты так спешишь, mon petit lapin?— Лариса мягко, но настойчиво развернула её к себе. Её взгляд скользнул вниз, и её губы тронула едва уловимая, торжествующая улыбка. Она всё видела. Она всё понимала. — Завтрак остынет. А тебе нужны силы. Её пальцы мягко сомкнулись на запястье Уэнсдей, и та почувствовала, как вся её воля к сопротивлению тает, оставляя после себя лишь ледяное, всепоглощающее отчаяние. Побег был сорван. Не силой, не угрозами, а одним лишь холодным расчетом и её же собственным телом, ставшим орудием против неё самой. Пальцы Ларисы на её запястье не сжимались больно. Их давление было не железным, а шелковым, но от этого не менее неотвратимым. Это была не хватка тюремщика, а уверенное прикосновение собственника, знающего, что его вещь никуда не денется. Это осознание — что её тело, её реакция, её паника стали частью игры, в правила которой она не посвящена — обожгло Уэнсдей изнутри сильнее любого стыда. Ледяная ярость заструилась по венам, вытесняя отчаяние. Она не дрогнула, не попыталась вырваться. Она просто замерла, превратившись в статую из черного обсидиана, и медленно подняла на Ларису взгляд. В её обычно бездонных черных глазах вспыхнули отражения далеких галактик, холодных и безжалостных. — Убери руку, — её голос не дрожал. Он звенел, как лезвие, упавшее на каменный пол. Тихий, чистый и смертельно опасный. Улыбка на губах Ларисы не исчезла, но в её глазах мелькнул искренний, живой интерес. Азарт охотника, увидевшего, что добыча не просто жива, но и оскалила клыки. — Или что? — она мягко провела большим пальцем по внутренней стороне запястья Уэнсдей, чувствуя бешеную пульсацию крови под кожей. — Ты убежишь? В таком виде? Мир снаружи довольно жесток к... эксцентричным личностям. Она сделала легкий, почти неощутимый жест в сторону натянутого шелка халата. Удар был точен и попадал точно в цель. Уэнсдей чувствовала, как предательское тепло разливается по низу живота, против ее воли отзываясь на этот унизительный, влажный шепот и на точное прикосновение. Её собственная плоть предавала ее, превращаясь в союзника этой женщины. — Моя одежда, — повторила Уэнсдей, вкладывая в слова всю ледяную ненависть, на которую была способна. — Сейчас. Лариса наконец отпустила её запястье, но не для того, чтобы уступить. Она сделала изящный шаг назад, оценивающе окинув Уэнсдей с головы до ног. Её взгляд был медленным, томным, словно она пила дорогое вино. — Как скажешь. Она в гардеробной. Сушка уже должна была закончиться, — она повернулась и пошла прочь, походкой пантеры, уверенной в своей территории. — Идём. Или ты предпочитаешь ждать здесь? В предвкушении. Это был выбор без выбора. Остаться одной в этой чужой гостиной, на виду, в этом состоянии? Нет. Следовать за ней, в логово? Тоже нет. Но первое было невыносимее. Стиснув зубы до хруста, Уэнсдей двинулась за ней, стараясь идти так, чтобы шелк не обтягивал ее предательски выдающуюся анатомию. Тщетно. Каждый шаг отдавался унизительной пульсацией. Она шла, чувствуя, как жар позора и ярости сжигает ее изнутри, а снаружи холодный, расчетливый взгляд Ларисы медленно снимает с нее последние слои защиты. Побег был отложен. Но не отменен. Теперь это была не просто попытка сбежать. Это была война. И Уэнсдей уже мысленно составляла план мести. Гардеробная Ларисы оказалась столь же огромной и безвкусно роскошной, как и всё остальное. Стеклянные двери, мягкое освещение, стеллажи с аккуратно развешанной одеждой. Воздух пахло кедром и всё теми же духами. В центре, на острове, аккуратной стопкой лежали её вещи. Чёрная рубашка, чёрные джинсы, чёрное бельё. Выстиранные, выглаженные. Смердеть хозяйственным мылом и покорностью. Уэнсдей ринулась к ним, спиной к Ларисе, отгораживаясь от неё своим телом, пытаясь создать иллюзию уединения. Пальцы дрожали, когда она сорвала с себя ненавистный шёлковый халат и швырнула его на пол. Холодный воздух гардеробной обжёг кожу, покрытую следами зубов и ногтей. Она чувствовала на себе взгляд. Пристальный, не скрывающийся. Он был почти физическим — скользящий по линии её позвоночника, по очертаниям лопаток, по синяку на бедре, задерживающийся ниже спины. Уэнсдей торопливо натягивала джинсы, изо всех сил стараясь игнорировать собственное тело, которое, казалось, предательски напрягалось под этим тяжёлым, оценивающим вниманием. — Нетерпение выглядит на тебе очаровательно, — раздался сзади бархатный голос. Шаги. Лариса приближалась. — Но спешка — это всегда признак слабости. Уэнсдей резко застегнула ширинку и, не поворачиваясь, потянулась за рубашкой. — Твои психологические игры оставь для кого-то другого, — бросила она через плечо, и голос, к её ярости, снова сорвался на хрипоту. — Мне они не интересны. Сильная, тёплая рука легла на её обнажённое плечо, заставляя вздрогнуть. Лариса стояла сзади, почти вплотную. — Это не игра, chérie, — она наклонилась так, что её губы почти касались уха Уэнсдей, а дыхание горячей волной прокатилось по шее. — Это естественный ход вещей. Ты сопротивляешься. Я не позволяю. В этом есть своя... поэзия. Пальцы Ларисы скользнули с плеча вниз, к ключице, едва заметный, ласкающий жест. Уэнсдей застыла, сжимая в руках чёрную рубашку. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок от ярости и чего-то ещё, тёплого и предательского, что упрямо струилось по жилам навстречу этим прикосновениям. — Я сказала, убери руку, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней ледяной силы. Был надлом. Лариса лишь тихо рассмеялась, и этот звук вибрировал у самого уха. Её рука не убралась. Наоборот, она обвила талию Уэнсдей и притянула её спиной к себе, лишая последней возможности скрыть свою физиологическую реакцию. — Твоё тело говорит со мной на совсем другом языке, — прошептала она, и её голос стал низким, влажным, интимным. — Оно говорит «да». Даже когда твой рот кричит «нет». Давай послушаем, что оно скажет дальше. И её свободная рука скользнула вниз, с намеренным, неспешным любопытством, обходя пояс джинсов, чтобы коснуться того, что Уэнсдей отчаянно пыталась скрыть и игнорировать. Уэнсдей резко вдохнула, глаза её расширились. Побег был забыт. Осталась только эта комната, эти руки, этот голос и всепоглощающий, ядовитый стыд от того, что её собственное предательское тело отвечает на унижение томным, неконтролируемым пульсированием. Война только что перешла на новый, куда более опасный фронт. Рука Ларисы уже скользила вниз, её дыхание обжигало кожу Уэнсдей, а в воздухе витала тягучая, почти осязаемая власть. И в этот миг, сквозь туман ярости и стыда, в голове Уэнсдей, как удар хлыста, пронеслась мысль. Чемодан... Расписание... И тот свежий труп. Её тело, мгновение назад податливое и предательски отзывающееся на прикосновения, напряглось, как струна. Она не оттолкнула Ларису. Она просто выпрямилась, откинув голову, и её голос прозвучал не хрипло и не срываясь, а обретя вдруг ту самую ледяную, металлическую твердость, которую нельзя было подделать. — Мои руки заняты. Убери свою. Я опаздываю на бальзамирование. Она произнесла это абсолютно ровно, с смертельной серьёзностью, как констатацию неоспоримого факта. Словно у неё и вправду была назначена встреча с трупом, а не с поездом. Эффект был мгновенным. Лариса замерла. Её томная, уверенная улыбка на миг дрогнула, сменившись лёгким, искренним недоумением. Она ожидала сопротивления, испуга, может быть, даже ответной агрессии. Но не этого. Не этого абсурдного, мрачного и на полном серьёзе произнесённого заявления, которое на секунду выбило её из роли доминантной хозяйки положения. Её хватка ослабла ровно настолько, чтобы Уэнсдей, не повышая голоса и не делая резких движений, смогла вывернуться из её объятий. Она не отступала. Она просто развернулась к Ларисе, взяв инициативу в свои руки этим одним, сюрреалистичным заявлением. — Бальзамирование? — переспросила Лариса, и в её глазах читалась неподдельная растерянность, приправленная щепоткой внезапного любопытства. Но Уэнсдей уже натягивала свою чёрную рубашку, её пальцы быстро и ловко застёгивали пуговицы, скрывая синяки и следы укусов. Она не смотрела на Ларису. Её взгляд был прикован к двери. Она снова обрела контроль. Хрупкий, шаткий, но контроль. — Труп не будет ждать, пока ты закончишь свои игры, — бросила она через плечо уже более привычным, ядовито-холодным тоном. — Он начинает разлагаться. Это неэстетично. И, не дав Ларисе опомниться и восстановить свой гипнотический контроль над ситуацией, Уэнсдей быстрыми, решительными шагами направилась к выходу из гардеробной, подбирая по пути свою куртку и ботинки. Побег был возобновлён. И на этот раз у неё было преимущество — полная непредсказуемость. Лариса опомнилась быстро. Секунда недоумения сменилась тенью досады, а затем — острым, хищным азартом. Такого поворота она точно не ожидала. Упустить добычу, которая только что начала становиться по-настоящему интересной? О, нет. Уэнсдей уже была в прихожей, натягивая на ногу грубый армейский ботинок, когда услышала за спиной быстрые, уверенные шаги. Она не обернулась. Прощегнула молнию на второй ботинок. — Подожди, — голос Ларисы потерял бархатные нотки. В нём слышалась сталь. Она перегородила собой выход, опершись плечом о косяк двери. Её поза была расслабленной, но глаза выдавали напряжение. — Ты не серьёзно. «Бальзамирование»? Уэнсдей резко дернула за шнурки, завязывая их мертвым узлом. — Разложение — процесс необратимый. В отличие от твоего интереса ко мне, — она потянулась к ручке двери, но Лариса не отодвинулась. — Ты думаешь, такая... эксцентричная отмазка сработает? — Лариса скрестила руки на груди. Её взгляд скользнул по её фигуре, уже почти полностью скрытой под привычной чёрной униформой. — Уходишь, даже не попрощавшись? После всего? Это как-то... невежливо. — Вежливость предполагает взаимное уважение, — Уэнсдей наконец подняла на неё взгляд. В её чёрных глазах бушевала буря, но снаружи был лишь абсолютный нуль. — Ты продемонстрировала его отсутствие. Нарушила мои личные границы. Я отвечаю взаимностью. Теперь отойди от двери. Лариса усмехнулась, но в уголках её губ играло раздражение. Её план дал сбой. — А если я не отойду? Ты будешь пробиваться силой? — она бросила вызовный взгляд, оценивая хрупкую, на первый взгляд, фигуру девушки. Уэнсдей не моргнув глазом, потянула за молнию своей куртки. Из внутреннего кармана она быстрым, отработанным движением достала не блестящую помаду, а длинный, тонкий инструмент с костяной ручкой — препаровальную иглу. Она держала её с убийственной небрежностью, остриё было направлено не на Ларису, а в сторону, но посыл был ясен. — Сила — понятие растяжимое, — её голос был тихим и ровным. — Я предпочитаю точность. Трупные пятна, знаешь ли, появляются на местах, где кровь скапливается под действием силы тяжести. Но активное кровотечение... его картина куда интереснее. Хочешь стать наглядным пособием? Она сделала крошечный шаг вперёд. Игла в её руке даже не дрогнула. Лариса замерла. Её уверенность наконец дала трещину. Она смотрела то на абсолютно серьёзное лицо Уэнсдей, то на острый, блестящий кончик инструмента. Шутка о бальзамировании внезапно перестала казаться просто шуткой. — Ты... серьёзно? — в её голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я никогда не шучу на тему танатологии, — Уэнсдей сделала ещё шаг. Дистанция между ними сократилась до опасной. — В последний раз. Отойди. Я действительно опаздываю. Лариса медленно, почти неохотно, отступила от двери. Её лицо было маской из обиды, досады и какого-то нового, жгучего любопытства. Она проиграла этот раунд. С треском. Уэнсдей, не спуская с неё глаз и не убирая иглы, свободной рукой повернула ручку и толкнула дверь. Врывшийся поток холодного утреннего воздуха пах свободой. — До свидания, Лариса, — бросила она уже на пороге. — Надеюсь, твой следующий ангелочек окажется менее сведущ в патологической анатомии. И она вышла, захлопнув дверь с такой чёткостью, что звонко звякнул стеклянный глазок. Побег состоялся. Ценой угрозы вскрытия. Но для Уэнсдей это была вполне приемлемая цена.