16

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Впервые за долгое время небо затянуло серой пеленой, и жара, изматывавшая деревню последние недели, отступила. Воздух стал влажным, пахло близким дождём. Андрей проснулся рано, но вставать не хотелось. Он лежал, закинув руки за голову, и слушал, как ветер шумит в листве старой яблони за окном. Мысли сами собой возвращались ко вчерашнему дню. К реке. К лицу Кати. К тому, как Серафим сказал: «Я с Андреем вместе». Просто взял и сказал. Без колебаний. Без страха. И к тому, что сегодня он пойдёт к ней. Андрей повернулся на бок и посмотрел на стену, за которой, он знал, был дом Серафима. Интересно, он уже проснулся? Думает о предстоящем разговоре? Волнуется? Раньше Андрей и представить не мог, что будет вот так лежать и думать о другом человеке. Не о себе, не о своей тревоге, не о том, как пережить ещё один день в этой духоте. А о ком-то другом. О том, что ему сейчас непросто. О том, что он, может быть, не спит и смотрит в потолок, как сам Андрей. Он встал, оделся и спустился вниз. Бабушка уже хлопотала на кухне.  — Выспался? — спросила она, не оборачиваясь. — Вроде да. — А вид у тебя такой, будто всю ночь не спал. Садись, кашу наложу. Андрей сел за стол, но есть не хотелось. Он ковырял ложкой гречку и думал о том, что где-то там, в другом конце деревни, Серафим, может быть, тоже сидит за столом и не может есть. Или, наоборот, уже вышел из дома и идёт к дому Кати. Интересно, что он ей скажет? Как начнёт разговор? Катя — она вспыльчивая, но отходчивая, так Федя говорил. Может, она уже остыла? Или, наоборот, за ночь накрутила себя ещё больше? — Андрюш, — бабушка села напротив и внимательно на него посмотрела, — у тебя всё хорошо? — Да, бабуль. Всё нормально. — Друзья твои как?  — Нормально, — Андрей запнулся, но взял себя в руки. — Просто... вчера на речке кое-что случилось. Катя расстроилась. — Из-за чего? — Это долгая история. Бабушка помолчала, но допытываться не стала. Она вообще умела чувствовать, когда не надо лезть с вопросами. Просто кивнула и пододвинула к нему тарелку с пирожком. — Ты ешь. А то исхудал совсем за лето. Хотя, казалось бы, на деревенском воздухе должен аппетит нагуливать. Андрей улыбнулся и послушно откусил пирожок. Бабушка всегда знала, как отвлечь. После завтрака он вышел во двор. Небо всё ещё было серым, но дождь пока не начинался. В воздухе стояла та особенная предгрозовая тишина, когда даже птицы замолкают, а листья на деревьях замирают в ожидании. Калитка скрипнула. Андрей обернулся, ожидая увидеть Серафима, но это был Федя. Он выглядел уставшим — видимо, тоже не спал полночи. Под мышкой он держал что-то завёрнутое в газету. — Привет, — сказал он, подходя. — Привет. Ты чего так рано? — Да я, считай, и не ложился, — Федя сел на ступеньку и положил свёрток на колени. — Катька всю ночь ревела. Я с ней сидел. Андрей сел рядом. Сердце неприятно сжалось. — Как она? — Получше, — Федя вздохнул. — Уснула под утро только. Я ей чай сделал, плед принёс, сидел как дурак, не знал, что говорить. А она мне: «Ты знал?» Я говорю: «Нет». А она: «Врёшь». А я и не врал. Я правда не знал. Про вас. — Мы сами не знали до недавнего времени, — тихо сказал Андрей. — Да я уж понял, — Федя хмыкнул и покачал головой. — Блять, Андрюх, ну вы даёте. Я, когда вчера домой шёл, всё думал: вот живёшь с человеком, общаешься, думаешь, что всё про него знаешь. А у него, оказывается, вон чего. — Ты про Серафима? — Про вас обоих. Про тебя тоже. Я думал, ты перекантуешься до сентября и уедешь. А ты вон как — влюбился. Андрей уже хотел что-нибудь огрызнуться, но зацепился за одно слово. До сентября. Почему-то раньше оно не звучало так конкретно. Лето казалось бесконечным — жара, речка, яблоки, Серафим у калитки каждое утро. А сентябрь существовал где-то потом, в другой жизни. Андрей прогнал мысль прежде, чем она успела оформиться. Ещё рано. До сентября далеко. Он ничего не ответил. Просто смотрел на свои руки. — Ты это... не переживай, — Федя легонько толкнул его плечом. — С Катькой всё нормально будет. Она поплачет, покричит и перестанет. Она вообще девка крепкая, хоть и эмоциональная. Ей просто время надо. — А ты как? — А что я? — Федя пожал плечами. — Я нормально. Мне-то что? Вы мои друзья, оба. Какая разница, с кем вы там целуетесь. Главное, чтобы не дрались. Андрей не удержался и фыркнул. Вот уж чего-чего, а драк между ним и Серафимом точно не предвиделось. — Слушай, — Федя вдруг стал серьёзнее, — а Серафим-то где? Он вчера сказал, что с Катей поговорит. Это он серьёзно? — Серьёзно. Он сказал, что сегодня пойдёт. — Хорошо, — Федя кивнул. — Это правильно. Катьке нужно услышать это от него. Не от меня, не от тебя. От него. Чтобы она поняла, что он её не обманывал, не водил за нос. Просто она себе напридумывала, а он... ну, он другой совсем. — Какой другой? — Не такой, как мы, — Федя поскрёб затылок, подбирая слова. — Он вообще на нас не похож. Он как... не знаю. Как будто ему всё равно, что люди подумают. Но не потому, что он крутой или пофигист. А потому что ему правда всё равно. Он живёт как живёт. Андрей вспомнил, как Серафим вчера сказал: «Я с Андреем вместе». Просто, прямо, без страха. И понял, что Федя прав. — Ладно, — Федя хлопнул себя по коленям и встал. — Я пойду. Катьку одну надолго не оставить. Ты это... скажи Серафиму, что я ему не враг. И Катька не враг. Мы просто переварим. Нам время надо. — Я передам. — И вот, — Федя протянул ему свёрток. — Это мать напекла. Пирожки с вишней. Ты вроде в прошлом году их хвалил. Андрей принял свёрток и почувствовал, как к горлу подступает тёплый ком. Вот так просто прийти с утра, сказать «я не против», принести пирожки.  — Спасибо, — сказал он. — Да ладно, — Федя махнул рукой и зашагал к калитке. Уже взявшись за щеколду, обернулся. — Андрюх! — Что? — Береги его. Он тоже, знаешь, не железный. Хоть и делает вид. И ушёл, не дожидаясь ответа. Андрей остался сидеть на крыльце со свёртком в руках. Пирожки были ещё тёплыми и пахли вишней. Он сидел и смотрел, как первые капли дождя начинают падать на пыльную землю — сначала редкие тёмные точки, потом всё чаще и чаще. Где-то там, под этим дождём, сейчас шёл Серафим. К Кате. Чтобы объяснить. Чтобы попросить прощения. Чтобы всё стало честно. И Андрей вдруг понял, что ему совсем не страшно за исход этого разговора. Потому что Серафим справится. Он умеет говорить, когда нужно. А ещё он умеет быть бережным — не со всеми, только с теми, кого считает своими. Дождь усиливался. Андрей ушёл в дом, сел у окна и стал ждать.

***

Серафим шёл под дождём и не чувствовал его. Капли барабанили по плечам, стекали за шиворот, приклеивали волосы ко лбу, а он всё шагал и шагал, засунув руки в карманы, смотря под ноги на размокающую пыль. Дорога к дому Кати и Феди была длинной — через всю деревню, мимо старого колодца, мимо покосившегося забора тёти Клавы, мимо кустов бузины, которые в такую погоду пахли особенно резко. Он знал эту дорогу наизусть, прошлым летом они сто раз ходили по ней — всей компанией, на речку, с гитарой, с костром. Тогда всё было просто. Теперь — нет. Он думал о том, что скажет Кате, и не мог придумать правильных слов. Умные, взрослые фразы, которые он пытался выстроить утром, вдруг показались ему фальшивыми. «Я не хотел причинить тебе боль». «Ты мне дорога как друг». Это всё было правдой, но звучало как отговорка. Штамп. Шаблон из какого-нибудь фильма, который Катя, может быть, смотрела и который точно её не утешит. Честно говоря, он вообще не знал, что ей сказать. Он просто знал, что должен прийти. Дождь зарядил сильнее. Серафим поднял воротник майки — бесполезный жест, когда ты уже мокрый насквозь, — и ускорил шаг. Дом Феди и Кати показался из-за поворота: старый, деревянный, с синими наличниками и высокой яблоней во дворе. На яблоне в прошлом году ещё висели качели, но теперь их сняли — верёвка перетёрлась. Он толкнул калитку. Она скрипнула точно так же, как бабушкина калитка Андрея.  На крыльце никого не было. Серафим поднялся по мокрым ступенькам и уже занёс руку, чтобы постучать, когда дверь распахнулась сама. На пороге стоял Федя. — Пришёл, — сказал он не то с облегчением, не то с укором. — Пришёл. Она дома? — Дома. В своей комнате. Сидит, в окно смотрит. Я её едва завтраком накормил. — Как она? — Да как... — Федя вздохнул и посторонился, пропуская его внутрь. — Плакала. Потом перестала. Потом опять плакала. Сейчас вроде тихо. Ты проходи. Серафим шагнул в дом. Он вытер ноги о половик и нерешительно остановился посреди комнаты. — Она там, — Федя кивнул на дверь в глубине коридора. — Иди. Я пока у соседей посижу. — Спасибо. — Не за что. — Федя взял с вешалки какую-то куртку, накинул на голову и вышел на крыльцо. Уже снаружи, не оборачиваясь, добавил: — Ты это... не обижай её, ладно? Она и так еле держится. — Я не обижу. Федя кивнул и исчез за пеленой дождя. Серафим постоял ещё секунду, собираясь с духом, потом подошёл к двери и тихо постучал. — Катя? Это я. Можно? Тишина. Потом тихий, безжизненный голос: — Заходи. Он открыл дверь. Катя сидела на кровати, поджав ноги к подбородку и завернувшись в плед, как в кокон. Волосы были собраны в небрежный пучок, глаза красные, опухшие. Она не смотрела на него — смотрела в окно, за которым дождь хлестал по стеклу. Серафим прошёл и сел на стул рядом с кроватью — не слишком близко, чтобы не давить, но и не слишком далеко, чтобы не выглядело так, будто он боится. — Привет, — сказал он тихо. — Привет. — Голос у неё был сухой, будто она выплакала всё, что можно, и теперь внутри осталась только пустота. Они помолчали.  — Я пришёл объяснить, — начал Серафим. — И извиниться. — За что? — Катя наконец повернула голову и посмотрела на него. В её глазах читалась не злость — скорее, горькое, усталое непонимание. — За что ты хочешь извиниться? За то, что ты гей? За то, что ты с Андреем? За то, что я полтора года была дурой и придумала себе то, чего не было? — За то, что я не заметил, — сказал Серафим. — За то, что был слепым. За то, что тебе пришлось узнать вот так. Катя горько усмехнулась. — А ты мог заметить? Ты вообще на меня когда-нибудь смотрел — вот так, как на него? Тогда, у речки? Когда ты сидел с ним под ивой? Ты на него смотрел, а он спал или делал вид, и у тебя было такое лицо... — она запнулась, и губы у неё задрожали. — Я бы всё отдала, чтобы ты хоть раз на меня так посмотрел. Серафим опустил голову. Он не знал, куда деть руки, и просто сцепил их в замок. — Я не знал, что ты так ко мне относишься. Федя мне вчера сказал. — Конечно, не знал. Ты вообще ничего не замечаешь. Ты живёшь в своём мире. С гитарой, с сигаретами. А люди вокруг тебя — они настоящие. Им больно. Вот так, — она прижала руку к груди, скомкав плед. — Оказывается, больно. — Катя... — Подожди. — Она подняла ладонь, останавливая его. — Дай я скажу. Я всю ночь думала. И я поняла: ты не виноват. То есть... виноват, но не в том, в чём я тебя обвиняла. Серафим молчал. — Ты не обещал мне ничего. Не говорил, что я тебе нравлюсь. Не ухаживал. Ты просто был собой — тёплым, внимательным, настоящим. И я сама это приняла за что-то большее. Сама напридумывала. Сама влюбилась в картинку. — Она перевела дыхание. — Но знаешь, что самое обидное? — Что? — Что я не злюсь на тебя. Я пыталась. Честно пыталась. Думала, проснусь утром и буду ненавидеть. И тебя, и Андрея. Но не могу. Ты же мой друг. И он... он тоже. Он хороший. Серафим поднял глаза. Катя плакала — беззвучно, без истерики, слёзы просто текли по щекам, а она даже не вытирала их. — Можно я тебя обниму? — спросил он тихо. Катя кивнула. Он пересел на кровать и осторожно, словно боясь, что она рассыплется, обнял её за плечи. Катя уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась — наконец по-настоящему, со всхлипами, с дрожью, с той силой отчаяния, которую копила в себе всё лето, а может, и дольше. Он не говорил ничего — просто сидел и гладил её по голове, по мокрым волосам, и чувствовал, как её пальцы судорожно цепляются за его майку. За окном грянул гром — уже ближе. Гроза шла на деревню. Они сидели так долго. Может быть, полчаса. Может быть, час. Время в такие моменты течёт по-другому. Когда Катя затихла, Серафим тихо сказал: — Я не хотел делать тебе больно. — Я знаю, — всхлипнула она. — Ты очень важна для меня, Катя. Ты и Федя. Вы часть моей жизни. Я не хочу терять вас. — Ты нас не потеряешь, — она отстранилась и вытерла лицо краем пледа. Глаза были красными, нос распух, но в лице появилось что-то новое — какое-то горькое, но спокойное принятие. — Просто мне нужно время, понимаешь? Чтобы привыкнуть. Чтобы перестать тебя... любить. Или не перестать, но научиться любить по-другому. Как друга. Она помолчала, теребя край пледа. — Только я пока не смогу делать вид, что всё как раньше. Если вы будете рядом... ну, вместе, — она поморщилась, будто от собственного признания, — мне, наверное, будет больно. Не потому что вы делаете что-то не так. Просто будет. Серафим кивнул. — Я понимаю. — Правда? — Правда. Тебе не нужно сейчас быть удобной для нас. Катя посмотрела на него исподлобья и тихо выдохнула: — Вот. Наверное, это я и хотела услышать. — Я подожду. Сколько нужно. Катя слабо улыбнулась — впервые за всё утро. — Андрей тебя научил ждать, да? — Он, — Серафим улыбнулся в ответ. — Он тоже сначала бегал. — Расскажешь? Про вас? — Расскажу. Если хочешь. — Хочу, — она поёрзала, устраиваясь удобнее, и запахнула плед. — Только можно не сегодня? Сегодня я ещё немножко тебя ненавижу. Чуть-чуть. Для порядка. — Договорились. Серафим встал. Он чувствовал, как напряжение уходит. Разговор был тяжёлым, но он состоялся. И, кажется, они прошли через самое страшное и не разрушились. — Ты к Андрею сейчас? — спросила Катя. — Да. Он, наверное, волнуется. — Иди, — она махнула рукой. — Скажи ему, что я на него не злюсь. Ну, почти не злюсь. Чуть-чуть ещё позлюсь для приличия и перестану. — Передам. Он уже взялся за ручку двери, когда Катя окликнула его. — Серафим. — Да? — Он правда хороший. Андрей. Я же видела, как он на тебя смотрит. Ещё когда никто не знал. Он на тебя смотрит, как будто ты солнце. Серафим почувствовал, как тепло разливается по груди. Он ничего не ответил — просто кивнул и вышел. В коридоре стоял Федя — мокрый, но довольный. Видимо, вернулся от соседей и ждал, чем кончится разговор. — Ну что? — Поговорили, — сказал Серафим. — Она в порядке. Почти. — Я слышал, — Федя кивнул. — Стены тонкие. Ты это... молодец. Я думал, будет хуже. — Я тоже. Она сильная. Сильнее, чем я думал. — Она у нас такая, — Федя хлопнул его по плечу и вдруг добавил: — Иди к своему Андрею. Хватит уже под дождём шляться. Простудишься. А тебе ещё с ним целоваться. Серафим фыркнул и толкнул Федю в плечо — не сильно, дружески. — Дурак ты, Федька. — Сам дурак. Он вышел на крыльцо. Дождь почти кончился — теперь с неба сыпалась мелкая водяная пыль. Тучи расходились, и в просвете между ними уже виднелась полоска голубого неба. От мокрой земли поднимался пар, пахло свежестью, травой и приближающимся солнцем. Серафим зашагал к дому Андрея. Быстро, почти бегом, хотя скользкая дорога не располагала к спешке. Ему вдруг отчаянно захотелось увидеть его — прямо сейчас, немедленно. Заглянуть в глаза, взять за руку, рассказать, что всё хорошо. Что всё будет хорошо.

***

Андрей увидел его из окна. Серафим вошёл во двор быстрым шагом. И Андрей, сам не заметив, как сорвался с места, выбежал на крыльцо и остановился там, вцепившись в перила. — Ну что? — выдохнул он. Серафим подошёл ближе, остановился на ступеньке ниже, так что их лица оказались на одном уровне. С его волос капала вода, ресницы слиплись от дождя, но глаза сияли. — Всё хорошо, — сказал он. — Поговорили. Она поняла. Ну, почти. — Почти? — Сказала, что ещё чуть-чуть меня поненавидит для порядка. Но я думаю, это не страшно. Андрей выдохнул — шумно, с облегчением, будто держал в себе этот воздух всё утро. Он вдруг почувствовал, как сильно замёрзли пальцы — наверное, всё это время нервно сжимал кулаки, сам того не замечая. — А ты чего мокрый такой? Ты что, без зонта? — А у меня нет зонта. — Как нет? А если заболеешь? — Не заболею. — Серафим улыбнулся. — Я вообще не болею. Деревенская закалка. Андрей покачал головой и, схватив его за мокрую майку, потянул в дом. — Иди сюда. Быстро. Бабушка ушла к соседке, но она вернётся и будет ругаться, что ты лужи натоптал. Он усадил Серафима на кухне, накинул ему на плечи первое попавшееся полотенце и стал рыться в шкафу в поисках сухой одежды. Нашёл старую футболку, которая была ему велика. — Держи. Переоденься. Серафим усмехнулся, но послушно стянул мокрую майку через голову и бросил на спинку стула. Андрей отвернулся. Просто на всякий случай. Хотя, казалось бы, чего он там не видел? Но привычка смущаться брала своё. — Всё, готов, — сказал Серафим, и Андрей повернулся. Футболка была ему коротковата и смешно топорщилась на плечах. Серафим сидел, закутанный в полотенце, взъерошенный, и выглядел при этом абсолютно довольным жизнью. — Ну как я тебе? — Как деревенский модник, — фыркнул Андрей. — Сейчас чай сделаю. Он поставил чайник на плиту и сел напротив. Серафим протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Пальцы у него были холодные с улицы, но Андрей сжал их и не отпустил. — Расскажи, — попросил он. — Как всё прошло? И Серафим рассказал. Про Катю, которая сидела в пледе как в коконе. Про то, как она сказала: «Я сама напридумывала». Про то, как плакала, уткнувшись ему в грудь. Про Федю, который ждал в коридоре и сказал: «Иди к своему Андрею, хватит под дождём шляться». И про Катины слова напоследок: «Он на тебя смотрит, как будто ты солнце». — Она правда так сказала? — Андрей покраснел и уставился в стол. — Правда. Я бы не придумал. — Я не смотрю на тебя как на солнце. — Смотришь. — Серафим усмехнулся. — Я просто раньше думал, что ты щуришься от яркого света. А оказалось от меня. — Ты невыносим. — Знаю. Чайник засвистел. Андрей встал, заварил чай — бабушкину мяту с мёдом, разлил по кружкам и подвинул одну Серафиму. Тот обхватил кружку ладонями, согревая пальцы. — Знаешь, — сказал он, глядя в пар, поднимающийся над чаем, — я рад, что я с ней поговорил. Мне стало легче. Как будто камень с души упал. — Я рад за тебя. — И за тебя. Она на тебя не злится. Почти. — Да, ты говорил. «Чуть-чуть поненавидит для порядка». Это по-катиному. — По-катиному. Они замолчали, потягивая чай. За окном окончательно распогодилось: тучи разошлись, выглянуло солнце, и мокрая листва засияла так ярко, что пришлось прищуриться. Птицы, молчавшие всё утро, снова завели свои трели. Деревня оживала после дождя. — О чём думаешь? — спросил Серафим. — О том, как странно всё сложилось. Я думал, что Федя и Катя нас возненавидят. Что мы потеряем друзей. А оказалось... всё не так. — Федя сказал, что мы даём, но он не против. — «Вы даёте» — это, по-моему, комплимент. — В устах Феди точно. — Серафим улыбнулся и отпил ещё чая. — Вообще, я думаю, нам повезло с друзьями. — Моя бабушка утром спросила, всё ли у меня хорошо. Я сказал, что да. Она не стала допытываться. Но мне кажется, она что-то подозревает. — Моя тётя тоже. Она вчера видела, как я заворачивал пирог. Спрашивает: «Это кому?» Я говорю: «Андрею». А она так улыбнулась и сказала: «Хороший мальчик». Андрей поперхнулся чаем. — Она так сказала? — Так и сказала. Видимо, ты ей понравился. А ей сложно понравиться. Андрей не знал, что на это ответить. Он просто сидел и чувствовал, как этот день, начавшийся с дождя, тревоги и ожидания медленно превращается во что-то уютное, домашнее. Они на кухне. Пьют чай. Говорят о бабушках. Андрей поймал себя на том, что впервые за долгое время не ждёт, когда что-нибудь пойдёт не так. Серафим допил чай и отставил кружку. Потом встал, обошёл стол и сел рядом с Андреем. — Можно я у тебя посижу немного? — спросил он тихо. — Просто так. Никуда не пойду пока. — Можно. Бабушка вернётся только к обеду. — Вот и хорошо. Он положил голову Андрею на плечо и прикрыл глаза. Андрей замер на секунду, потом осторожно, почти не дыша, поднял руку и положил ему на затылок. Волосы были ещё влажными после дождя. За окном пели птицы. Солнце заливало кухню жёлтым, медовым светом. — Андрей, — пробормотал Серафим, не открывая глаз. — М? — У нас всё получится. Я знаю. Андрей не ответил. Он просто сидел и гладил его по волосам. И впервые за долгое, очень долгое время чувствовал: тревога отступила совсем. Не уменьшилась. Не спряталась. А именно ушла, уступив место чему-то новому — тихому, спокойному, очень тёплому. Чему-то, чему он пока не давал названия. Но в названии больше не было нужды. У них всё лето впереди. До сентября ещё целая вечность. По крайней мере, сейчас Андрею так казалось. Они сидели так, наверное, минут десять. Молча. Просто рядом. Андрей всё так же рассеянно перебирал влажные волосы Серафима, а тот почти задремал у него на плече — дыхание стало ровным, глубоким, ресницы подрагивали. За окном солнце выбралось из-за туч окончательно и теперь заливало кухню густым послеполуденным светом. Где-то на улице соседка гремела вёдрами, мычала корова в дальнем конце деревни, и весь мир казался удивительно простым и правильным. Андрей смотрел на макушку Серафима и думал. Мысль, которая вертелась в голове последние полчаса, наконец оформилась во что-то конкретное. — Серафим, — позвал он тихо, почти шёпотом, боясь нарушить этот покой. — М? — тот не открыл глаз, не пошевелился. — Ты вечером... занят? Серафим лениво приоткрыл один глаз и покосился на Андрея снизу вверх. — А что? — Ну... — Андрей вдруг понял, что не продумал, как именно это скажет. Слова застряли где-то между мыслью и языком. Он почувствовал, как тепло начинает подниматься от шеи к щекам. — Я просто подумал. У меня ноутбук есть. И фильмы. Можно посмотреть что-нибудь. У меня в комнате. Серафим выпрямился и посмотрел на него — теперь уже двумя глазами, внимательно. Его губы тронула лёгкая усмешка, но не ехидная, а скорее удивлённо-заинтересованная. — Ты меня на свидание зовёшь, Андрей? — Нет! — слишком быстро и слишком громко ответил Андрей. Потом осёкся, сглотнул и добавил тише: — То есть... да. Наверное. Я не знаю. Просто кино. Просто у меня. — Просто кино. Просто у тебя. Вечером. — Серафим откровенно забавлялся. — В твоей комнате. Где кровать и всё такое. Андрей зажмурился и мысленно проклял свою неспособность формулировать мысли нормально. Почему всё, что он говорит, звучит как приглашение к чему-то большему? Или он сам хотел именно этого и поэтому слова получались такими? — Там ещё стул есть, — выдавил он. — Можно на стуле сидеть. Серафим расхохотался — легко, открыто, запрокинув голову. И от этого смеха напряжение, скрутившее Андрея в узел, немного отпустило. — Ладно, — сказал Серафим, отсмеявшись, — я согласен. На кино. На стуле. — Правда? — Правда. Во сколько? — В восемь? Бабушка как раз сериал смотрит, у неё до девяти. Она не зайдёт. — Ого. Ты ещё и время рассчитал, чтобы нам не мешали. — Серафим покачал головой с притворным восхищением. — Андрей, да ты стратег. — Всё, хватит! — Андрей толкнул его в плечо, но беззлобно. — Приходи или не приходи. Как хочешь. — Приду. Конечно, приду. Серафим поднялся, потянулся так, что футболка задралась на животе, и направился к двери. У порога обернулся. — Я свою майку у тебя оставлю. Заберу вечером. — Она мокрая вообще-то. — Высохнет до вечера. И ушёл, оставив Андрея одного в залитой солнцем кухне. Андрей посидел ещё немного, глядя на мокрую майку, висящую на спинке стула. Потом вдруг осознал, что улыбается как дурак, и одёрнул себя. Вечером. В восемь. У него в комнате. Надо подготовиться. Проветрить. Найти какой-нибудь нормальный фильм, не боевик и не слишком романтичный — что-то среднее, что-то, что не будет выглядеть так, будто он специально выбирал. Ноутбук. Зарядка. Куда-то делась зарядка. Он вскочил и принялся наводить порядок с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. К восьми вечера в комнате было почти идеально. Почти — потому что идеально в бабушкином доме быть не могло в принципе: половицы скрипели, окно закрывалось не до конца, а на потолке было жёлтое пятно от прошлогоднего дождя. Но Андрей сделал всё, что мог. Проветрил. Застелил кровать свежим покрывалом. Поставил ноутбук на старый деревянный табурет, который служил ему прикроватным столиком, и загрузил какой-то фильм — первое, что попалось, что-то про путешествия и дружбу, без постельных сцен (это он проверил дважды). Стул он тоже придвинул поближе. На всякий случай.  Сам сел на кровать и попытался принять расслабленную позу, которая говорила бы: «я жду тебя, но вообще-то не особо и жду, просто сижу и смотрю в окно». Получалось плохо. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и он уже начинал жалеть, что вообще это затеял. В дверь тихо постучали. — Открыто. Серафим вошёл, и Андрей сразу заметил, что он переоделся. Надел другую футболку, чистую, тёмно-синюю, которая шла ему гораздо больше. И волосы были расчёсаны, а не торчали в разные стороны, как обычно. Он что, готовился? Прихорашивался? — Привет, — сказал Серафим, закрывая за собой дверь. — Привет. Ты... — Андрей запнулся. — Ты по-другому выглядишь. — А ты думал, я на свидание в старом пойду? — Серафим усмехнулся и сел. Не на стул. На кровать, рядом с Андреем, плечом к плечу. — Ну, показывай своё кино. Андрей сглотнул и потянулся к ноутбуку запустить фильм. Комната погрузилась в полумрак. За окном ещё догорал закат, и его розовато-оранжевый свет смешивался с холодным сиянием экрана. Фильм начался, но Андрей совершенно не мог сосредоточиться на сюжете. Потому что Серафим сидел слишком близко. — Ты чего замер? — тихо спросил Серафим, не поворачивая головы. — Я не замер. — Замер. Ты уже минуту не дышишь. Андрей выдохнул. Оказывается, и правда задержал дыхание. — Я просто... нервничаю, — признался он, и от собственной честности стало ещё хуже. Серафим повернулся к нему. В полутьме его глаза казались почти чёрными, а свет от экрана рисовал на лице движущиеся тени. — Из-за меня? — Из-за всего. Из-за того, что это свидание. Или типа того. Я не знаю, как себя вести. — Андрей, — Серафим произнёс его имя медленно, почти по слогам, и от этого по коже побежали мурашки, — ты позвал меня смотреть кино. Мы смотрим кино. Всё нормально. Никто никого не съест. Андрей отвёл взгляд, но Серафим вдруг взял его за подбородок — тем самым движением, которое всегда заставляло Андрея замереть на месте. Мягко. Без давления. Просто поворачивая его лицо обратно к себе. — Не отводи глаза. Ты красивый, когда смотришь. — Я не... — Красивый. Я же говорил. Фильм шёл своим чередом — на экране герои куда-то ехали, о чём-то спорили, смеялись. Но звук стал далёким, будто из другой комнаты. Андрей тонул в этом взгляде, в этом прикосновении, в этой близости, которая вдруг стала почти невыносимой. — Можно я тебя поцелую? — шёпотом спросил Серафим. — Ты всегда спрашиваешь. — Потому что хочу, чтобы ты хотел. Андрей не ответил словами. Он просто чуть подался вперёд и сам коснулся губ Серафима — робко, неуверенно, но первым. И это, наверное, было самым смелым, что он делал в жизни. Серафим ответил сразу — но не жадно, не напористо, а мягко, бережно, будто принимая этот робкий жест с благодарностью. Его ладонь переместилась с подбородка на шею Андрея, большой палец лёг на бьющуюся жилку — и замер там, чувствуя пульс. Частый, неровный, оглушительный. Они целовались медленно, неторопливо, под тихий гул ноутбука и далёкие звуки деревенского вечера. Где-то внизу, в гостиной, работал бабушкин телевизор — слышны были обрывки музыки и рекламы. Когда они отстранились, Андрей обнаружил, что ноутбук уже перешёл в режим ожидания — фильм давно поставили на паузу то ли случайно, то ли Серафим нажал на пробел локтем. Экран погас, и комната погрузилась в полную темноту, если не считать тонкой полоски закатного света под дверью. — Фильм кончился, — прошептал Андрей, и его собственный голос показался ему чужим. — Да и ладно, — губы Серафима всё ещё были близко, его дыхание щекотало кожу. — Мне и так нравится. — Что? — Всё. Ты. Это. Темнота. То, как ты дрожишь. — Я не дрожу. — Дрожишь. И правда — Андрей чувствовал мелкую, противную дрожь во всём теле. Не от холода. От напряжения. От того, что всё это было слишком новым, слишком острым, слишком настоящим. И в то же время он не хотел, чтобы это заканчивалось. Серафим вдруг лёг — прямо поверх покрывала, закинув руки за голову, и уставился в потолок. — Иди сюда, — сказал он тихо. — Куда? — Ко мне. Просто ложись рядом. Ничего такого. Просто побудем. Андрей помедлил секунду. Потом выдохнул и лёг рядом — так же на спину, глядя в тот же тёмный потолок. Их плечи соприкасались. Их дыхание постепенно выравнивалось, становясь общим, синхронным. — Знаешь, — сказал Серафим, не поворачивая головы, — я раньше думал, что свидания — это когда в кино идут, в кафе. А потом приходит кто-то вроде тебя и говорит: «У меня есть ноутбук. Приходи». И это оказывается в сто раз лучше. — У меня даже попкорна нет. — Ну вот. Значит, в следующий раз будет попкорн. — Следующий раз? — Конечно. Ты же не думаешь, что я остановлюсь на одном? Андрей улыбнулся в темноте. Глаза уже привыкли к сумраку, и он различал очертания лица Серафима — профиль, линия носа, ресницы. Тот тоже улыбался. — Ладно, — сказал Андрей. — Следующий раз будет. С попкорном. — И с фильмом, который мы досмотрим. — Или не досмотрим. Серафим тихо рассмеялся и повернулся на бок. Теперь они лежали лицом друг к другу, так близко, что можно было пересчитать ресницы. — Ты становишься смелее, Андрей. — Я стараюсь. — Мне нравится. Они лежали так, в темноте, под далёкое бормотание бабушкиного телевизора. Андрей больше не пытался понять, правильно ли он лежит, правильно ли дышит, правильно ли вообще всё это делает. Серафим был рядом. Этого почему-то хватало. Они лежали в темноте, пока за дверью не послышались шаги. Андрей вздрогнул и сел так резко, что голова закружилась. Серафим, напротив, даже не пошевелился — только лениво приоткрыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. — Ты чего? — Бабушка, — прошептал Андрей. — Она сериал досмотрела. — И что? — Как что? Она сейчас поднимется. Или в туалет пойдёт. Или чай поставит. А мы тут. Серафим негромко фыркнул и сел, опираясь на локоть. В свете луны, пробивавшемся сквозь занавеску, его лицо казалось высеченным из бледного камня — спокойное, расслабленное, ни капли паники. Футболка задралась на животе, открывая полоску смуглой кожи над ремнём шортов, и Андрей невольно задержал на ней взгляд. — Мы просто смотрели кино, — сказал Серафим. — Ну, почти. Ничего криминального. — В темноте. На кровати. С выключенным ноутбуком. И ты без футболки. — Я в футболке вообще-то. — Она на тебе еле держится. Серафим посмотрел на себя, потом на Андрея, и в его взгляде блеснуло что-то тёплое, смешливое. — Ты так говоришь, будто это моя вина. Это ты меня раздел. Андрей задохнулся от возмущения, но возразить не успел — внизу снова загремели. Бабушка ходила по кухне: вот шумит вода в кране, вот скрипнула дверца буфета, вот стукнула кружка о стол. Обычные вечерние звуки. Никакой угрозы. Он медленно выдохнул. — Пронесло. — Я же говорил, — Серафим зевнул и снова откинулся на подушку. — Ты слишком дёрганый. — Я не дёрганый. Я осторожный. — В этом вся разница? Серафим потянулся, выгнув спину, как большой ленивый кот. Футболка задралась ещё выше, обнажая живот целиком — смуглый, поджарый, с тёмной дорожкой волос, уходящей под ремень. Андрей сглотнул. Ему вдруг стало жарко, хотя в комнате давно остыло. Серафим перехватил его взгляд. — Андрей, — позвал он тихо, с едва заметной улыбкой. — Что? — Иди сюда. Андрей замешкался. Потом всё-таки лёг обратно, на бок, лицом к нему. Серафим повернулся так же, и теперь они лежали совсем близко — колени соприкасались, дыхание смешивалось, и в темноте было слышно, как гулко бьются два сердца. — У тебя спина как струна, — прошептал Серафим, кладя ладонь ему на плечо. — Ты вообще умеешь расслабляться? — Не особенно. — Я заметил. Он медленно провёл ладонью вниз по руке, до локтя, до запястья, переплёл их пальцы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по телу Андрея разлилось тепло. Серафим поглаживал его руку большим пальцем вверх-вниз, вверх-вниз, и от этого размеренного движения мысли вязли, как мёд. — А как ты понял? — спросил Андрей, сам удивляясь, что ещё способен говорить. — Ну... про себя. Что тебе нравятся парни. Серафим помолчал, не выпуская его руки. Потом поднёс её к губам и поцеловал костяшки — по одному, медленно, не сводя с Андрея глаз. — Не знаю. Наверное, я всегда знал. Просто не называл это словами. В городе, где я жил до Питера, таких вещей вслух не говорили. Это было как... ну, как будто знаешь, что у тебя шесть пальцев на ноге. Живёшь, носишь носки, никому не показываешь. Но знать знаешь. — А потом? — А потом я приехал сюда. В прошлом году. И стало легче. Здесь всё проще. — Его большой палец скользнул на внутреннюю сторону запястья Андрея, где кожа тонкая и чувствительная, и начал выводить там медленные круги. — Нет этих городских разговоров за спиной. Даже если кто-то что-то подумает — ну подумает и подумает. В деревне свои заботы: картошка, сено, коровы. Им не до тебя. Андрей хмыкнул, но звук вышел сдавленным. Серафим продолжал поглаживать его запястье, и каждое касание отзывалось где-то глубоко, внизу живота, как слабый электрический разряд. — А со мной? — голос чуть дрогнул. — Когда ты понял, что я... что я тебе нравлюсь? Серафим улыбнулся — мягко, задумчиво, глядя ему в глаза. — Не сразу. Сначала ты мне показался смешным. Злой, взъерошенный, ходишь с наушниками, как будто тебя сюда в клетку посадили. Мне хотелось тебя растормошить. Ну, типа, вот идёт городской мальчик, такой весь колючий, а внутри, наверное, мягкий. — Я не колючий. — Колючий. Особенно когда смущаешься. Ты как ёжик. Андрей возмущённо ткнул его в бок. Серафим тихо засмеялся, но руку не убрал — наоборот, переплёл их пальцы и потянул Андрея ближе. Теперь между ними не осталось и ладони расстояния. Колени Андрея упирались в бедро Серафима, и он чувствовал жар чужого тела даже сквозь ткань. — А потом я увидел, как ты на меня смотришь, — продолжил Серафим уже серьёзнее. — Раньше, когда думал, что я не вижу. Ты смотрел долго. Как будто пытался что-то понять. Я тогда подумал: «О. А он тоже». — Тоже? — Ну да. Тоже смотрит. Тоже чувствует. Тоже боится. Он замолчал. Его свободная рука поднялась к лицу Андрея. Кончики пальцев прошлись по скуле, по подбородку, спустились на шею — туда, где под кожей бешено бился пульс. Андрей не дышал. Пальцы Серафима были тёплыми, чуть шершавыми от гитарных струн, и от их прикосновений кожа начинала гореть. — Ты дрожишь, — прошептал Серафим. — Я не... — Дрожишь. — Он положил ладонь Андрею на грудь, прямо над сердцем. — Я чувствую. — Это потому что... — Андрей сглотнул. — Ты слишком близко. — Тебе неприятно? — Приятно. Слишком приятно. Поэтому. Серафим выдохнул. Он больше не улыбался — смотрел на Андрея так, как смотрят на что-то хрупкое, бесценное, единственное. Потом медленно, давая ему время привыкнуть, наклонился и коснулся губами его виска. Ещё раз — скулы. Щеки. Уголка губ. — Иди сюда, — прошептал он, обнимая его за талию и притягивая к себе. — Просто побудь так. Андрей уткнулся лицом в его шею. Серафим гладил его по спине медленно, широкими кругами, от лопаток до поясницы, и Андрей чувствовал, как напряжение уходит, как тело наконец расслабляется в чужих руках. — У тебя спина сначала как струна, а теперь как воск, — прошептал Серафим куда-то в макушку. — Мне нравится. — Я просто устал. — Устал бояться? — Устал думать. — Тогда не думай. Просто чувствуй. Его ладонь скользнула ниже и остановилась у края футболки Андрея. Пальцы едва коснулись полоски кожи над поясом — и замерли. — Можно? — прошептал Серафим. Андрей сглотнул. Сердце билось так громко, что ответ, казалось, должен был утонуть в нём. — Да. Только тогда Серафим забрался ладонью под футболку и коснулся голой спины. Андрей вздрогнул — от неожиданности, от жара кожи к коже, от того, насколько иначе ощущалось прикосновение без ткани между ними. Пальцы Серафима прошлись по лопаткам, по плечам, по шее. Андрей закрыл глаза. Он чувствовал каждую подушечку, каждую линию, каждый изгиб. Это было невыносимо и прекрасно одновременно. Серафим трогал его так, будто он был чем-то драгоценным, чем-то, что можно слушать руками. — У тебя кожа такая гладкая, — выдохнул Серафим. — Я хотел трогать тебя ещё тогда, на речке. Когда ты сидел и не знал, куда деть руки. — Я не знал, что ты смотрел. — Я всегда смотрю на тебя. Ты просто не замечаешь. Андрей поднял голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Серафим смотрел на него серьёзно, темно, с той опасной нежностью, от которой у Андрея всё переворачивалось внутри. Они замерли так на мгновение — нос к носу, дыхание к дыханию. — Поцелуй меня, — прошептал Андрей. Серафим не ответил. Вместо этого он взял его лицо в ладони и поцеловал — глубоко, жадно, без той мягкой осторожности, с которой целовал раньше. Андрей ответил сразу, несмело, но по-настоящему. Его руки сами легли Серафиму на плечи, на шею, зарылись в волосы. Они целовались долго. Серафим целовал его так, будто хотел выпить всего — мысли, дыхание, стоны, которые Андрей не мог больше сдерживать. Андрей тонул. Его трясло. Сердце билось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Он не понимал, как в одном человеке может быть столько жара, столько силы, столько нежности одновременно. — Ты такой... — выдохнул Серафим в перерыве между поцелуями, не закончив. Его ладони скользнули вниз, по бокам Андрея, сминая футболку, забираясь под неё. Кожа к коже. Андрей задохнулся и выгнулся навстречу, сам того не ожидая. Прикосновение было как удар током — короткое, острое, разлившееся по всему телу жаром. — Какой? — прошептал он, не узнавая собственный голос. — Мягкий. — Серафим снова поцеловал его, теперь в шею, под ухом, где кожа особенно чувствительная. — Горячий. — Поцелуй ниже, в ложбинку между ключицами. — Дрожащий. Андрей сжал пальцы на его плечах. Каждое прикосновение отзывалось внизу живота, и это было ново, остро, невыносимо. Он не знал, что с этим делать. Тело само подалось вперёд, прижимаясь ближе, ища контакта, и когда их бёдра соприкоснулись, оба замерли. Серафим замер. Андрей почувствовал его — твёрдого, горячего, прижатого к собственному бедру. Внутри что-то оборвалось и одновременно вспыхнуло. Он сглотнул, не зная, куда деть руки, куда деть глаза, куда деть себя самого. — Скажи, если слишком, — выдохнул Серафим. Голос у него был низкий, срывающийся. Он упёрся лбом в лоб Андрея и зажмурился. — Я не хочу тебя напугать. — Не напугал, — прошептал Андрей. Его собственное тело отвечало тем же, и от этого было стыдно, и от стыда становилось только сильнее. — Просто... я не знаю, что делать. — Не надо ничего делать. — Серафим притянул его ближе, зарылся носом в волосы. Его ладонь снова легла на спину Андрея, теперь под футболкой, и медленно заскользила вниз — по позвоночнику, к пояснице, к краю шортов. — Просто чувствуй. Я рядом. Андрей закрыл глаза. Тело дрожало, но не от страха. От ожидания. От желания, которое он не умел назвать словами. Серафим целовал его — в висок, в скулу, в уголок губ, в шею, в ключицу — и каждое прикосновение губ оставляло на коже ожог. — Можно я тебя раздену? — шёпот в самое ухо. — Да. Серафим потянул его футболку вверх. Андрей приподнялся, помогая, и вот он уже лежит с голой грудью, а прохладный ночной воздух касается разгорячённой кожи. Серафим на секунду отстранился, просто глядя на него. Андрей хотел прикрыться, но не стал, потому что во взгляде Серафима не было ни насмешки, ни оценки. Только восхищение. Только голод. Только нежность, от которой перехватывало дыхание. — Ты ещё красивее, чем я думал, — сказал он тихо. — Ты тоже. Серафим стянул футболку через голову одним движением. Андрей смотрел на него — на широкие плечи, на рельефные руки, на смуглую кожу. Ему было жарко. Хотелось трогать, но он не знал, можно ли. Серафим взял его за руку и положил себе на грудь. — Трогай, — сказал он. — Всё, что хочешь. Андрей осторожно, как будто боясь обжечься, провёл ладонью по его груди. Кожа была горячей, гладкой, влажной от пота. Мышцы под ней напряглись от прикосновения. Серафим прикрыл глаза и тихо выдохнул — звук, от которого у Андрея внутри всё сжалось. — Ещё, — попросил он. Андрей осмелел. Он провёл ладонью по его плечам, по рукам, по животу. Серафим дышал всё тяжелее, и от этого дышать тяжелее становилось и Андрею. Это было как опьянение, только вместо алкоголя чужое тело, чужой жар, чужая дрожь. Серафим наклонился и поцеловал его грудь сначала легко, почти невесомо, потом сильнее, с языком, с лёгким прикусом. Андрей ахнул. Его пальцы сжались на плечах Серафима. Это было слишком. Слишком остро. Слишком хорошо. — Тише, — прошептал Серафим, не отрываясь. — Твоя бабушка внизу. — Я знаю. Я не могу. — Можешь. Потерпи. Он снова поцеловал его теперь в губы, заглушая стоны. Его ладонь лежала на животе Андрея, поглаживала, спускалась ниже, к поясу шортов. Пальцы зацепились за край ткани, но не двинулись дальше, просто лежали там, горячие, вопрошающие. — Можно? — снова шёпот. — Да. И Серафим скользнул ладонью под ткань. Андрей зажмурился. Кровать тихо скрипнула под ними, и от этого совершенно бытового звука его почему-то прошибло ещё сильнее: внизу была бабушка, за окном после дождя капало с крыши, на табурете мигал уснувший ноутбука, а Серафим был здесь, рядом, касался его так, как ещё никто никогда не касался. Андрей уткнулся лицом ему в шею, чтобы не выдать себя голосом. Пальцы сжались на чужом плече. Он не знал, куда деть всё это сразу — жар, стыд, желание, собственное сбившееся дыхание. — Тише, — прошептал Серафим, целуя его в висок. — Тише. Я здесь. Всё хорошо. Его рука двигалась медленно, бережно, подстраиваясь под ритм, под дрожь, под сбитое дыхание Андрея. Андрей всхлипнул не от боли, а от переизбытка чувств. Всё смешалось: жар, стыд, нежность, желание, страх, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он не понимал, как справляться с этим. Но Серафим был рядом тёплый, живой, настоящий, и его голос звучал якорем, за который можно держаться. — Дыши, — сказал он. — Дыши глубже. Вот так. Андрей подчинился. Вдох. Выдох. Ещё вдох. И постепенно острота притупилась, уступая место чему-то другому — глубокому, тягучему, похожему на тёплое течение, которое подхватывало и несло. — Тебе как? — спросил Серафим, не прекращая. — Х-хорошо, — выдохнул Андрей. — Очень. — Точно? — Да. Не останавливайся. Серафим тихо выдохнул и уткнулся носом в его висок. Его дыхание было горячим, неровным, щекочущим кожу. Он продолжал двигаться медленно, бережно, и Андрей чувствовал, как внутри нарастает волна. Это было как падать. Как бежать по самому краю. Как тонуть в море, где вода тёплая и густая, и не хочется выплывать. — Серафим... — выдохнул он, запрокидывая голову. — Я здесь. Всё хорошо. Волна накрыла его. Он замер, вжавшись лицом в шею Серафима, и его тело сотрясла дрожь — не та, что от страха, а та, что от невозможности удержать слишком много света внутри. Он не сдержал стон, тихий, сломанный, почти невесомый, но Серафим услышал. — Вот так, — прошептал он, гладя его по спине, по плечам, по затылку, пока Андрей плавился в его руках. — Вот так. Ты умница. Андрей постепенно приходил в себя. Дыхание выравнивалось, но тело всё ещё подрагивало. Он лежал в объятиях Серафима, уткнувшись носом в тёплую шею, и чувствовал, как тот медленно поглаживает его позвоночник — успокаивая, собирая обратно, целуя в макушку. — Как ты? — тихо спросил Серафим. — Не знаю, — честно ответил Андрей. — Как будто... как будто я умер и воскрес. — Это хорошая смерть? — Лучшая. Серафим тихо засмеялся, но не насмешливо, а нежно, с облегчением. Он обнял Андрея крепче, прижал к себе всем телом. Андрей почувствовал, что Серафим всё ещё возбуждён, и замер, не зная, что делать. — А ты? — спросил он тихо. — Ты не... — Всё в порядке. — Серафим поцеловал его в лоб. — Сегодня не обо мне. — Но это нечестно. — Честно. Я хотел тебя. Хотел, чтобы тебе было хорошо. Остальное подождёт. Андрей приподнялся на локте и посмотрел на него. Серафим лежал на спине, раскинувшись, и в лунном свете его тело казалось отлитым из тёмной бронзы. Он был напряжён, дыхание всё ещё неровное, но он улыбался мягко, расслабленно, как человек, который получил то, что хотел. — Я хочу тебе тоже, — сказал Андрей, и голос дрогнул. — Ты не обязан. — Я хочу. Серафим внимательно посмотрел на него. Потом взял его руку и поцеловал в ладонь. — Тогда иди сюда. Андрей склонился над ним, неуверенно коснулся его груди, живота. Серафим направлял его — тихими подсказками, тёплыми прикосновениями, тихим «да, вот так» и «не бойся». И впервые за всё это время Андрей чувствовал себя не ведомым, а ведущим. Не растерянным, а нужным. Когда Серафим наконец выгнулся под его рукой и зажал рот ладонью, чтобы не застонать слишком громко, Андрей почувствовал странное, всепоглощающее удовлетворение. Он сделал это. Он смог. И то, как Серафим смотрел на него после — с благодарностью, с удивлением, с чем-то глубоким и безымянным, — стоило всего. — Ты... — Серафим не договорил. Просто притянул его к себе и поцеловал — мокро, жарко, до головокружения. Они лежали, переплетясь, обессиленные, и небо за окном начинало сереть. Внизу скрипнула дверь — бабушка встала. Но им было всё равно. Впервые за всё лето всё равно. — Останешься со мной? — спросил Андрей. — Куда я денусь. — Утром ты уже не сможешь сказать, что мы смотрели кино.  — Скажу, что засиделись до утра. — Серафим зевнул и уткнулся носом в его шею. — Ты пахнешь мной. Мне нравится. Андрей промолчал. Он просто обнял его крепче и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, тёплый, без сновидений. И последнее, что он почувствовал, — поцелуй в плечо и тихий шёпот: — Сладких снов, Андрей. Он улыбнулся. — Сладких, Серафим.