20

— Ничего, — слишком быстро ответил Андрей. — Ерунда. Поэтому и зачеркнул. Он потянулся сложить лист пополам, но пальцы плохо слушались от холода. Серафим не стал перехватывать его руку и не попытался отобрать бумагу — просто смотрел сверху вниз. Серый грифель почти не закрывал букв, и Андрей понял, что прятать список поздно: Серафим уже всё прочитал. От мокрой футболки по спине бежал озноб. Ветер с улицы тянул в открытую калитку ночной сыростью. — У тебя губы синие, — негромко сказал Серафим. — Пойдём в дом. Нечего на крыльце трястись. В сенях было темно и тихо; из-за закрытой двери бабушкиной спальни доносилось ровное дыхание. Они развесили сырые полотенца на верёвке у входа и поднялись в комнату Андрея, стараясь не скрипеть половицами. Андрей не стал зажигать верхний свет — только включил маленькую настольную лампу и достал из шкафа две сухие домашние футболки. Одну протянул Серафиму, вторую торопливо натянул сам. Сухая ткань сразу согрела плечи, но внутри всё равно мелко дрожало. Он подошёл к столу и сунул сложенный список обратно под книгу. Хотелось сделать вид, что разговор остался там, на холодной веранде, но Серафим не уходил. Он сидел на краю дивана, сжимая в ладони телефон, за которым вернулся, и ждал. Андрей сел рядом, но не вплотную, уставившись на свои колени. Говорить приходилось вполголоса, чтобы не разбудить бабушку, и от этой тишины каждое слово казалось ещё заметнее. — Я не хотел это оставлять, — тихо сказал Андрей. — Написал и сразу понял, как глупо выглядит. — Почему глупо? — Потому что звучит так, будто я думаю, что ты сядешь в автобус и через три дня забудешь, как меня зовут. — Андрей сглотнул и повёл плечом. — Я же не про это. Я знаю, что ты не забудешь ни меня, ни это лето. Серафим положил телефон на покрывало и повернулся к нему всем корпусом. — А про что тогда? — Про Питер, — сказал Андрей и наконец поднял взгляд, но смотрел не в глаза, а куда-то на ключицу Серафима, на ворот своей футболки, которую тот теперь носил. — У тебя там начнётся учёба, общага, новые люди. Появятся свои дела, компании, места, о которых я ничего не знаю. И сначала мы будем созваниваться, а потом у тебя просто перестанет хватать времени. Не потому, что ты плохой или специально захочешь отмахнуться. Просто для меня там постепенно не останется места. В горле пересохло. Андрею было стыдно за то, как обнажённо и жалко это звучит вслух. — А писать в список «не забывай меня» — это как будто я заранее в тебе сомневаюсь, — добавил он глухо. — Или требую что-то пообещать. Серафим нахмурился, подался чуть вперёд и заговорил почти сразу — торопливо, явно пытаясь нащупать решение: — Андрей, ну я же сказал вчера. Я буду звонить. Хочешь, каждый вечер? Буду скидывать фотографии, покажу, где учусь, чтобы ты тоже знал. А как только пойму по парам... — Не надо, — мягко остановил его Андрей. — Мы ведь уже говорили про расписание. Серафим осёкся на полуслове. — Я сейчас не про звонки и не про даты, — тихо сказал Андрей. — Мне не нужно, чтобы ты прямо сейчас придумывал, как всё исправить. Просто... дослушай меня. Мне нужно, чтобы ты знал, почему меня так кроет. Серафим помолчал несколько секунд. Привычная быстрая усмешка, с которой он обычно уходил от тяжёлых тем, не появилась. Он медленно кивнул, принимая правила, и подался ближе. — Я слушаю. Андрей перевёл дыхание. Ладони вспотели, хотя ноги всё ещё были ледяными после реки. — Тут, пока ты за забором, всё просто, — проговорил он, сбиваясь и глядя в темноту за окном. — Даже после ссоры я видел свет в твоём окне. Ты всё равно был рядом, за забором. А через неделю мы разъедемся, и если у тебя там начнётся своя жизнь, я ничего не смогу сделать. Меня от этого заранее наизнанку выворачивает, потому что я люблю тебя, а как с этим дальше быть в разных городах — я вообще не понимаю. Он договорил и замер. Слова не планировались — они просто выскочили в середине фразы, на одном выдохе со страхом и Питером. До этой минуты никто из них так не говорил. Они целовались, держались за руки под столом, молчали вдвоём на берегу, но вслух это слово не звучало ни разу. Андрея бросило в жар так резко, что закололо в кончиках пальцев. Он даже не решился посмотреть, какое у Серафима лицо, — уставился в край диванной подушки, злясь на собственную несдержанность и чувствуя, как позорно горят уши. Он не спрашивал «а ты меня?» — ему сейчас вообще хотелось провалиться сквозь пол. Рядом не было ни смешка, ни движения. Серафим молчал так долго, что Андрей почти задохнулся от собственной тишины. А потом тёплая ладонь легла Андрею на шею сбоку — большим пальцем прямо под челюсть, туда, где быстро-быстро бился пульс. От этого прикосновения Андрей вздрогнул, но не отшатнулся. — Посмотри на меня, — совсем тихо попросил Серафим. Андрей заставил себя поднять глаза. Серафим не улыбался. Он сам выглядел непривычно серьёзным и немного растерянным, словно почва ушла из-под ног у обоих сразу. — Я не буду врать, что в сентябре будет легко, — медленно сказал Серафим, подбирая слова с паузами. — Я ещё даже не знаю, как у меня с учёбой будет. И понятия не имею, как мы будем выкручиваться с этими поездками. Он провёл большим пальцем по щеке Андрея, чуть задевая скулу, и опустил взгляд на его губы, потом снова посмотрел в глаза. — Я тоже про это слово думал, — признался он вполголоса. — Ещё на той неделе поймал себя. И вчера, когда у калитки стояли. — Почему молчал? — одними губами спросил Андрей. — Страшно было. — Серафим кривовато, без обычной лёгкости усмехнулся и перевёл дух. — Пока вслух не назвал — вроде можно не думать, что будет дальше. Живёшь себе день за днём. А если сказать... тогда сразу понятно, насколько паршиво будет двадцать восьмого садиться в этот автобус. Ладонь на шее Андрея сжалась чуть увереннее, притягивая ближе. Серафим наклонился так, что его дыхание коснулось виска, и сказал прямо, почти у самого уха: — Я тоже тебя люблю. Слышишь? И никуда ты из моей жизни не денешься. Даже не надейся. У Андрея внутри будто разжалась тугая пружина, которая держала грудную клетку с той ночи, когда они поссорились. Он шумно выдохнул, подался вперёд и уткнулся лицом в изгиб шеи Серафима. От него пахло речной водой, чистой выглаженной тканью и тем самым знакомым летним теплом, от которого у Андрея каждый раз перехватывало горло. Серафим обнял его обеими руками, прижал к себе и подтянул край диванного покрывала, укрывая их плечи. Они долго сидели так в полутьме, просто согреваясь друг о друга. Никакой спешки больше не было. Страх перед концом августа никуда не исчез, но перестал давить глухой стеной — теперь он был один на двоих, названный вслух, и прятать его за шутками больше не требовалось. Дыхание Андрея постепенно выровнялось; пальцы Серафима неторопливо перебирали ещё влажные пряди у него на затылке. Когда озноб окончательно прошёл, Андрей чуть повернул голову. В жёлтом свете настольной лампы на полке у двери темнел кожаный футляр бабушкиного фотоаппарата. Серафим проследил за его взглядом. — Там ведь ещё десять кадров осталось, — тихо сказал он. — Десять, — подтвердил Андрей, не поднимая головы с его плеча. — Добьём до конца недели. А когда вернёшься к себе и отдашь плёнку проявлять... покажешь мне потом, что вышло? Это не было клятвой или громким обещанием на всю осень — просто маленькое общее дело, которое нужно будет закончить уже в сентябре. — Покажу, — пообещал Андрей. — Сразу, как заберу. — Даже если Федя там всё-таки закрыл полкадра? — Там Катя снимала. — Тем более, — сказал Серафим и коротко поцеловал его в висок и потёрся щекой о макушку. — Значит, точно покажешь. За окном окончательно стихли деревенские звуки — даже собаки на соседней улице перестали перебрехиваться. Было уже совсем поздно. Серафим неохотно разомкнул руки, потянулся за своим телефоном, лежавшим на диване, чтобы перед уходом проверить время, и нажал боковую кнопку. Экран вспыхнул в полумраке комнаты ярким белым светом. Часы показывали половину первого ночи. Под цифрами сменилась строчка календаря: 21 августа. Андрей невольно задержал взгляд на экране. Семь дней. Автобус Серафима уходил двадцать восьмого — до конца их лета оставалась ровно одна неделя.

***

Утром Андрей проснулся позже обычного. Солнце уже переползло с подоконника на середину пола, нагревая крашеные доски. Первые несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, а потом повернул голову к стулу у стены. Серой домашней футболки, которую он обычно надевал по утрам, на спинке не было. Вчера ночью её унёс на себе Серафим, чтобы не идти до дома в мокрой одежде. И вместе с этой мыслью вернулось всё остальное. Полумрак комнаты, жёлтый свет настольной лампы, собственные горячие уши и то, как на одном выдохе вырвалось: «Потому что я люблю тебя». Андрей уткнулся лицом в подушку. Вчера у реки и потом на диване это казалось единственно возможным, почти неизбежным. Но сейчас, при ярком дневном свете, когда внизу уже звенела посудой бабушка, а за окном кричали соседские петухи, от собственной смелости вдруг стало не по себе. Он понятия не имел, как теперь выйти во двор и каким голосом поздороваться. Он долго умывался, потом ещё дольше пил чай на кухне, рассеянно слушая бабушку, и всё оттягивал момент, когда придётся открыть входную дверь. На крыльцо он вышел с пустым ведром — специально взял его в сенях, чтобы руки были заняты делом. Солнце ударило по глазам. Андрей сощурился, спустился по ступенькам и осторожно посмотрел в сторону соседнего участка. За старым забором под яблоней кто-то возился в траве. Серафим стоял на одном колене возле перевёрнутого ящика и перебирал доски. На нём всё ещё была та самая серая футболка Андрея — чуть узковатая в плечах и короткая. Услышав скрип ступенек, Серафим сразу поднял голову. Несколько секунд он просто смотрел на Андрея поверх забора, а потом выпрямился, отряхивая ладони от опилок. — Ты чего так поздно? — крикнул он через двор самым обычным голосом. — Я думал, ты до обеда спать будешь. Андрей остановился у бочки с водой, крепче перехватив дужку ведра. — Я не спал. Завтракал. — Оладьи остались? — Уже нет. Только хлеб с вареньем. — Понятно. Значит, зря вставал. — Серафим подошёл к низкой части забора, опёрся локтями о верхнюю перекладину и кивнул в сторону травы у ног Андрея. — Подай вон ту рейку, а? Она вчера к вам завалилась, мне отсюда не дотянуться. Андрей нашёл в траве длинную светлую планку, поднял и подошёл к забору. Чем ближе он подходил, тем сильнее сбивалось дыхание. Он протянул рейку, глядя куда-то на ворот своей футболки на чужой шее. Серафим перехватил дерево, но тянуть к себе не стал. — Ты чего? — тихо спросил он, наклоняясь ближе. — Ничего. — Глаза прячешь, будто я у тебя деньги занял. — Не прячу я ничего, — буркнул Андрей, чувствуя, как предательски теплеют скулы. — Футболку верни. Ты мне её сейчас всю в смоле перемажешь. — Не перемажу. Она удобная, кстати. Может, себе оставлю. — Ещё чего. Она тебе мала. — Нормально сидит, — усмехнулся Серафим. Он наконец забрал рейку, бросил её на траву со своей стороны, а потом быстро оглянулся на окна обоих домов и подался через невысокий забор. Его пальцы зацепили Андрея за запястье, притягивая на полшага ближе. — Доброе утро. Он поцеловал его коротко и просто — прямо через старые доски, пахнущие нагретым на солнце деревом. — Вечером отдам твою футболку, — пообещал Серафим, отстраняясь, но ещё секунду удерживая его руку. — В магазин пойдёшь сегодня? — Бабушка за хлебом просила сходить после обеда, — сказал Андрей, и внутри наконец отпустило тугую утреннюю неловкость. — Зови, как соберёшься. Вместе сходим. Андрей кивнул и пошёл к колодцу. Оказалось, что после вчерашней ночи мир не перевернулся и не потребовал от них каких-то особенных лиц. Всё оставалось на своих местах — только между ними больше не было того воздуха, в котором приходилось угадывать чужие мысли. Через два дня на кухне появились банки. Бабушка достала их из чулана с самого утра, выстроила в ряд на клеёнке и принялась перебирать плотные полиэтиленовые пакеты и старые газеты. — Это куда столько? — спросил Андрей, заглядывая на стол через её плечо. — Тебе с собой. Земляничное и смородина, которую в июле варили. И сушёных яблок насыплю, зимой компот сваришь. Ты мне скажи лучше, какие куртки в большую сумку убирать, а что на дорогу оставишь. — Ба, ну я же только тридцатого уезжаю, — возразил Андрей. — Ещё неделя целая. — Вот в последний вечер я с твоими кульками бегать и не собираюсь, — спокойно отрезала она, разворачивая газетный лист. — Пока руки дошли, надо сложить. Бери вон полотенце, вытирай крышки насухо. Раньше такие разговоры только раздражали: в городе сборы всегда означали суету, бесконечные напоминания и проверки билетов. Но сейчас Андрей послушно взял полотенце и сел на табурет напротив. Ему не хотелось уходить с кухни. В открытую форточку тянуло укропом с огорода, бабушка вполголоса ворчала про то, что в Москве они с матерью опять будут питаться всухомятку, а банки тихо звякали друг о друга. Андрей вытирал жестяные крышки, оборачивал горячее от солнца стекло бумагой и ловил себя на том, что старается запомнить каждую мелочь: выщербленный край эмалированной миски, старую жестянку из-под индийского чая, в которой лежали верёвочки, звук бабушкиных шагов по половицам. Ближе к обеду он зашёл к Серафиму. Тёти дома не было, дверь в сени стояла нараспашку. Андрей поднялся на крыльцо, заглянул в комнату и остановился на пороге. У шкафа на полу лежала открытая дорожная сумка — большая, тёмно-синяя, с широким ремнём через плечо. Пока она была почти пустой: на дне валялась зарядка от телефона, пара свёрнутых кофт и прозрачная папка с документами и паспортом. Серафим стоял у кровати и как раз стягивал с плечиков клетчатую рубашку. — О, заходи, — сказал он, заметив Андрея. — Тётя с утра плешь проела, велела хоть половину вещей собрать, чтобы она видела. Андрей прошёл в комнату, сел на корточки возле сумки и взял со стула сложенную комом белую футболку. — Ты её так и собирался везти? — А что ей сделается? — Серафим бросил рубашку сверху. — До Питера доедет. — И будешь ходить как изжёванный. Дай сюда. Андрей встряхнул футболку, разложил у себя на коленях, ровно загнул рукава и аккуратно свернул прямоугольником. Серафим фыркнул, присел рядом и специально сгрёб две следующие майки в один небрежный узел, пытаясь запихнуть их в боковой угол сумки. — Не трогай, я нормально складывал! — засмеялся Андрей, отбивая его руку. — Ты мне сейчас тут казарму устроишь. Это сумка, в ней всё равно всё перемешается в автобусе. — Если нормально положить, ничего не перемешается. Они потолкались плечами, споря из-за места у молнии. Андрей отобрал у него клетчатую рубашку, сложил по воротнику и потянулся уложить её на дно. Его пальцы задели гладкий пластиковый уголок папки с документами. Сквозь прозрачную плёнку просвечивал распечатанный билет с жирной строчкой даты и временем отправления. Улыбка сама собой сползла с лица. Андрей опустил рубашку поверх папки, разгладил ладонью ткань и замер, глядя в открытое нутро сумки. До этой минуты двадцать восьмое число существовало только в разговорах и на листке бумаги под книгой. Теперь оно лежало посреди комнаты и пахло дорожным брезентом. Серафим перестал смеяться почти сразу. Он проследил за взглядом Андрея, но не стал ни убирать папку, ни переводить всё в шутку. Просто сел на пол вплотную, привалившись бедром к его ноге, и положил ладонь Андрею на загривок, чуть сжимая пальцы. В комнате тикали настенные часы. Андрей посидел так с минуту, слушая чужое дыхание у плеча, потом сам потянулся к замку, застегнул боковой карман с зарядкой и отодвинул сумку к самой стене, чтобы не попадалась под ноги. — Пошли во двор, — негромко сказал Серафим, поднимаясь и протягивая ему руку. — Чайник поставим. С Катей Андрей столкнулся на следующий день у магазина. Серафим с утра уехал с соседом на пилораму за гвоздями и штакетником, поэтому за покупками Андрей пошёл один. Он уже выходил с крыльца с пакетом крупы и батоном, когда увидел её у велосипедной стойки: Катя перекладывала тяжёлые пачки сахара и муки из корзинки в холщовую сумку. — Привет, — сказал Андрей, сбавляя шаг. — Привет, — ответила она и выпрямилась, убирая со лба прилипшую от жары прядь. — А ты чего один? — Серафим с дядей Колей уехал по делам. Давай помогу. Катя секунду помедлила, но спорить не стала и отдала ему пакет с сахаром. Они пошли по улице рядом. Солнце пекло затылки, под подошвами шуршал сухой гравий. Первые несколько минут разговор не клеился. Андрей ловил себя на том, что взвешивает каждое слово: боялся случайно упомянуть вчерашний вечер, фотоаппарат или их с Серафимом планы, чтобы не задеть её ненароком. Он отвечал коротко, глядя прямо перед собой на дорогу. У старого колодца Катя вдруг остановилась и посмотрела на него в упор. — Андрей, слушай. Хватит со мной разговаривать так, будто я хрустальная или сейчас кусаться начну. Андрей смешался и остановился тоже. — Я нормально разговариваю. — Ага, я вижу. Словно на экзамене слова подбираешь, — Она перехватила лямку сумки на плече и чуть криво, но открыто улыбнулась. — Всё в порядке. Правда. Не надо ходить вокруг меня на цыпочках. Андрей внимательно посмотрел на неё. В её голосе не было ни обиды, ни вызова — только лёгкая усталость от ненужного напряжения. Он коротко кивнул, и идти дальше сразу стало проще. — Это всё Федя виноват, — добавила Катя уже обычным тоном, когда они свернули в тень акаций. — Заставил тащить три килограмма сахара, потому что мама задумала варенье из слив на ночь глядя. А сам с утра сбежал к пацанам мотоцикл смотреть. — В своём репертуаре. Починил хоть что-нибудь? — Если только доломал. Вчера полночи искал дома изоленту, чуть ведро в сенях не перевернул. Андрей рассмеялся. Спросил, когда они сами собираются возвращаться. Оказалось, что Катя уезжает почти сразу после него — с сентября у неё начинались подготовительные курсы по рисунку и черчению в городе: через год она собиралась поступать на архитектурный. Она рассказывала про папки для ватмана, про то, как трудно достать нормальные мягкие карандаши и как она уже соскучилась по своим городским подругам, с которыми не виделась с июня. Лишь однажды, когда они проходили мимо поворота к реке и Андрей вскользь обмолвился, что вода по вечерам стала совсем ледяной, Катя на мгновение замолчала и отвела взгляд к кустам ивняка. Андрей сразу понял: ей всё ещё не всё равно, и прошлое лето с этим августом не вычеркнуть за два дня. Но она не стала ждать сочувствия — уже через пару шагов сама спросила, проявил ли он хоть что-нибудь из старых бабушкиных запасов, и посмеялась над тем, как Федя позировал с поварёшкой. У её калитки Андрей вернул ей пакет с сахаром. — Спасибо, что донёс, — сказала Катя, толкая плечом дверцу. — Передавай Серафиму привет, когда вернётся. И про костёр не забудьте — Федя уже два дня дрова собирается рубить. — Не забудем, — улыбнулся Андрей. Он шёл к своему дому с непривычной лёгкостью. Между ними больше не висело глухого чувства вины, и ему не нужно было выпрашивать у неё негласное разрешение на то, что происходило этим летом. Двадцать четвёртого августа они впервые за долгое время провели вечер порознь. Серафим предупредил об этом ещё днём, перегнувшись через почти достроенный забор: к тёте из районного центра приехали старшая сестра с мужем — специально выбрались перед отъездом племянника, чтобы посидеть за столом и передать гостинцы в Питер. — Сегодня точно не выберусь, — сказал Серафим, виновато морща нос. — Там застолье до ночи, а потом тётя ещё заставит банки в подполе пересчитывать. Не жди меня у окна, ладно? Как разойдутся, я напишу. — Ладно, — спокойно ответил Андрей. — Иди помогай. Вечером он действительно не садился у окна и не прислушивался к каждому хлопку соседской двери. Разница с тем вечером, когда остыл попкорн, была огромной: теперь он точно знал, где Серафим, и не накручивал себя в тишине. Вместо этого Андрей спустился на кухню к бабушке. На улице рано сгустились сумерки, над столом горела лампа под тканевым абажуром. Бабушка резала яблоки для сушки, и Андрей сел рядом со вторым ножом. Они проговорили почти три часа. Бабушка расспрашивала про его расписание в институте, про то, далеко ли ездить на метро и не продувает ли в аудиториях, а потом вдруг начала рассказывать, как они с дедом сами перебирались в этот дом в семидесятых, когда яблони у крыльца были ещё не выше колена. Андрей слушал, вырезал сердцевины из крепких кислых антоновок и думал о том, как странно всё переменилось: в июне эта кухня с низким потолком и запахом печки казалась ему ссылкой, из которой хотелось сбежать при первой возможности, а сейчас здесь было тихо и надёжно. В одиннадцать часов, когда он уже поднялся к себе и расстелил постель, телефон на тумбочке коротко мигнул экраном. «Тётя с тёткой пытаются упихать мне в сумку три литра солёных огурцов и мешок яблок, — написал Серафим. — Если я не доеду до Питера, знай: меня придавило багажом». Андрей улыбнулся в темноте, вышел в коридор, щёлкнул на камеру выстроенный у стены ряд бабушкиных газетных свёртков с банками и отправил в ответ: «У меня тут своя артиллерия. Можем поменяться на вокзале». Ответ пришёл через полминуты: «Договорились. Спи давай, завтра к реке пойдём». Андрей отложил телефон и закрыл глаза. Оказалось, что даже когда между ними лежали закрытые двери и чужие семейные разговоры, нить никуда не рвалась. Костёр устроили двадцать пятого — на том самом высоком берегу за ивами, куда они ходили ещё в начале июля. Собирались шумно. Федя тащил старый складной стул и решётку, Катя несла пледы и пакет с хлебом, а Серафим с Андреем шли следом с рюкзаком, в котором лежали картошка в фольге, термос и бабушкин фотоаппарат. У воды уже тянуло вечерней прохладой. Пока Катя расстилала на траве покрывала, парни занялись огнём. — Федя, ты опять ивняк с берега притащил? — возмутился Серафим, разгребая палкой кучу хвороста, от которой повалил густой белый дым. — Он же сырой насквозь, мы тут сейчас все задохнёмся. — Нормальные ветки! — спорил Федя, прикрывая глаза рукавом от едкого дыма. — Сухие вон снизу лежат, сейчас разгорится. — Разгорится к утру, — фыркнул Андрей, подкидывая в середину горсть сухих сосновых шишек и мелкой щепы, которую они с Серафимом набрали по дороге. — Отойди, не маши картонкой, только искры раздуваешь. — О, городской меня ещё костры жечь учить будет! — картинно оскорбился Федя, но место уступил. Через десять минут пламя наконец взялось в полную силу — высокое, жаркое, с громким треском сухих сучьев. Они расселись вокруг на брёвнах и пледах. Вечер получился на удивление лёгким. Пока в углях доходила картошка, Федя в лицах изображал, как вчера соседский гусь загнал почтальона на крыльцо правления, Катя то и дело перебивала его, поправляя детали, а Андрей, сам того не замечая, смеялся вместе со всеми и вставлял свои комментарии. Ему больше не казалось, что он здесь гость, случайно затесавшийся в чужую компанию. Серафим сидел с ним на одном брёвне, почти вплотную. От огня его лицо казалось ещё темнее и скуластее. Он не прятался и не отсаживался: когда Андрей вытянулся, чтобы поправить палкой крайнюю картофелину, Серафим придержал его за колено, чтобы тот не соскользнул с коры, и так и оставил ладонь там — в тени между ними. А чуть позже, когда разлили чай из термоса и Андрей зашипел, обхватив пальцами раскалённую жестяную кружку, Серафим молча забрал её из его рук, подул на пар, отпил первый глоток сам и вернул обратно. Катя, сидевшая напротив через костёр, заметила этот жест. На секунду её взгляд задержался на их руках, но она ничего не сказала — только улыбнулась чему-то своему и попросила Андрея передать ей соль. Перед тем как окончательно стемнело, Андрей достал фотоаппарат. Сначала снял Федю: тот пытался развернуть горячую картофелину, придерживая фольгу перемазанными сажей пальцами. Для второго снимка Андрей отошёл напротив брёвна. Катя села рядом с Серафимом, а Федя устроился перед ними на корточках и направил телефон себе под подбородок. Катя велела ему убрать свет, но Андрей уже нажал на кнопку. Про отъезд заговорили случайно, когда чай в термосе подошёл к концу. — Надо будет до выходных ещё раз выбраться, — лениво сказал Федя, вороша палкой малиновые угли. — Только сосисок взять, а не одну картошку. — В какие выходные, Федь? — негромко напомнила Катя. — Послезавтра двадцать седьмое. Тебя папа с утра в район за запчастями забирает до вечера, а у Серафима двадцать восьмого автобус. Федя осёкся, опустил палку и почесал затылок. — Блин. Точно. Я думал, ещё дня четыре есть. Никто не стал произносить длинных тостов или обещать, что следующим летом всё обязательно повторится. Просто после этих слов разговор стал тише. Костёр постепенно оседал, превращаясь в горку тлеющих углей, над рекой поднимался белый туман, а когда Федя наконец хлопнул себя по коленям и сказал: «Ну что, вроде пора расходиться?», никто из них не сдвинулся с места ещё добрых полчаса. Они сидели плечом к плечу, слушали, как плещется у берега тёмная вода, и берегли каждую минуту. Дома, уже за полночь, Андрей достал из-под книги сложенный лист и зачеркнул предпоследнюю строчку: «Собраться у костра». Рядом вывел карандашом: «Сделано». Двадцать шестого числа время словно сорвалось с места и покатилось под гору. Весь день распался на короткие, быстрые дела, в которых то и дело мелькало одно и то же слово — «до отъезда». С утра бабушка сняла с бельевой верёвки во дворе высохшие рубашки и джинсы Андрея, перекинула через локоть и даже не дала занести их наверх: — Это уже не надевай, сразу в чемодан уберу. Четыре дня осталось, в старых шортах походишь. Потом во дворе застучал молоток: Серафим добивал последние три планки на старом заборе — том самом, из-за которого они когда-то поссорились. Андрей держал снизу непослушную доску, пока Серафим загонял гвозди, и передавал ему инструмент. — Всё, — сказал Серафим и вытер взмокший лоб предплечьем и пнул ногой пустой ящик. — До отъезда управился. Теперь тётя всю зиму жаловаться не будет, что забор валится. После обеда они вместе сходили на другой конец улицы к Феде — вернуть велосипедный насос и гаечный ключ, которые Серафим брал ещё в середине июля. Федя вышел к калитке заспанный, забрал инструмент и махнул им рукой: «Забегу ещё завтра вечером, пока не разъехались». На обратном пути они свернули к реке, но даже раздеваться не стали — просто постояли босиком на мокром песке у самой кромки, смывая дорожную пыль с щиколоток. Андрей щёлкнул Серафима на плёнку прямо так, в закатанных джинсах и с прищуром от низкого солнца. — Пойдём? — спросил Серафим, когда зазвонил телефон в кармане. — Мне ещё в сарай надо зайти, пока успеваем, а то темнеет рано. А вечером, поднявшись в свою комнату, Андрей машинально хотел бросить ветровку на стул у окна — и замер. Стул, на котором всё лето громоздилась привычная куча его кофт и футболок, стоял совершенно пустой. Вещи уже лежали ровными стопками в дорожной сумке у шкафа. Комната на глазах становилась прежней — гостевой, прибранной, готовой к тому, что в ней скоро никто не будет жить. В сумерках они встретились у соседних калиток. Дневная жара спала, с огородов тянуло остывающей землёй и дымком от чьей-то бани. Серафим прислонился спиной к новым светлым доскам забора и достал из пачки сигарету, но прикуривать не стал — просто крутил в пальцах, как делал всегда, когда задумывался. Андрей встал рядом, засунув руки в карманы. — Сумку собрал? — спросил он. — Почти. Осталось по мелочи закинуть завтра вечером. А ты? — Бабушка уже половину упаковала. Они помолчали, глядя, как на столбе у перекрёстка с тихим гудением зажигается уличный фонарь. — Что завтра делаем? — негромко спросил Серафим. Андрей повернул к нему голову. — Давай просто проведём день вместе. С самого утра. Без чуланов, заборов и поручений. Серафим посмотрел на него, и угол его рта дрогнул в мягкой, спокойной улыбке. Он не стал придумывать громких планов или обещать какой-то особенный праздник. — Давай, — легко согласился он. — Куда пойдём? — Не знаю ещё. Решим с утра. Может, за реку уйдём, может, просто походим. — Идёт. Тогда я зайду за тобой пораньше, пока твоя бабушка опять тебе работу с банками не нашла. У калитки Серафим притянул его к себе за воротник, уткнулся губами в уголок рта и задержался так на несколько долгих секунд, не спеша отпускать. Вернувшись в дом, Андрей поднялся по тихой лестнице, подошёл к столу и вытащил из-под книги помятый тетрадный лист. Пять пунктов сверху донизу были перечёркнуты серым грифелем и помечены коротким словом «Сделано». Нетронутой оставалась только одна строчка — та самая, где поверх его аккуратного «Встретить рассвет» размашистым почерком Серафима было выведено: «Не проспать». Андрей подержал карандаш в пальцах, но зачёркивать ничего не стал — отложил его на край стола и накрыл список ладонью. Завтра двадцать седьмое августа. Последний полный день, который они проведут здесь вместе.