19

За окном хлопнула чья-то калитка. С соседнего двора не доносилось знакомых шагов. Андрей проснулся оттого, что солнце уже пекло макушку сквозь занавеску. Он привычным движением протянул руку к тумбочке, нашарил телефон, включил экран. Ничего. Ни пропущенных, ни сообщений, ни даже глупой картинки-напоминания. Снизу пахло оладьями и парным молоком. На кухне бабушка гремела чугунками. — Вставай, умойся, Андрюш, — донеслось снизу. — Молоко стынет. Андрей спустился, умылся холодной водой. Сон не уходил, да и голова после бессонной ночи была тяжёлой. Он сел за стол, откусил оладью и прислушался к улице, пока бабушка наливала ему молоко. Звуки были, но не те. Вот проехал сосед на велосипеде, звякнув крылом. Вот залаяла собака у колодца. А за забором — тишина. Вернее, не совсем тишина: у соседей хлопнула дверь, во дворе звякнуло ведро. Серафим был дома. Он не уехал, не спрятался, не исчез. Но он не шёл. И Андрей не шёл. Внутри всё сжималось от тупой, упрямой гордости, смешанной со страхом. Вчерашний вечер висел в воздухе тяжёлым осадком. «Может, тебе и правда было проще выбрать меня только до двадцать восьмого...» Зачем он это сказал? Зачем выдал вслух то, что должен был прятать? Весь день тянулся резиново, медленно. Андрей честно пытался помогать бабушке: таскал воду из колодца, перебирал в сарае ящики, но руки валились. Он постоянно ловил себя на том, что смотрит на пустое крыльцо соседнего дома. На ту самую скамейку, где они сидели вечерами. На пыльную дорожку между их дворами, по которой можно было дойти за полминуты. Полминуты. Всего несколько шагов. Но преодолеть их сейчас казалось сложнее, чем дойти пешком до Москвы. После обеда бабушка попросила сходить в магазин за солью и хлебом. Андрей с облегчением ухватился за это поручение — хоть какая-то смена картинки, хоть куда-то из этого душного дома, где стены будто давили на плечи. Дорога к магазину была залита слепящим солнцем. Пыль поднималась из-под кед сухой взвесью. У крыльца магазина, в тени покосившейся раскидистой акации, на скамейке сидел Федя. Перед ним стояла открытая бутылка лимонада. Андрей хотел проскользнуть мимо, сделать вид, что спешит, но Федя уже заметил его и лениво махнул рукой: — О, Андрей! Здорово. Деваться было некуда. Андрей подошёл, засунув руки в карманы шорт. — Привет. — Чего бледный такой? — Федя критически окинул его взглядом, отхлебнул лимонада. — Тебя в этой деревне скоро ветром уносить начнёт. Выглядишь так, будто вагон разгружал. — Нормально я выгляжу. Жарко просто. — Жарко всем. — Федя сдвинул кепку на затылок. — Серафим с утра заходил. Я на речку звал — отказался. Сидит дома, гитару мучает. Вы поссорились? — Нет. — Ага. — Федя отпил лимонада. — Мне можешь не рассказывать. — Мне в магазин надо, — сказал Андрей и прошёл мимо него. Андрей поднялся на крыльцо магазина, но не сразу взялся за ручку двери. Серафим остался дома, хотя обычно первым звал всех на речку. В магазине Андрей долго стоял перед полкой с солью. Серафим не пошёл на речку. Андрей не мог решить, легче ему от этого или ещё хуже. Он купил соль и хлеб и медленно пошёл домой. Когда показались их соседние калитки, он остановился. До двадцать восьмого оставалось совсем немного времени. Дома пахло остывшей печкой и пылью. Андрей оставил пакет на столе, постоял посреди комнаты, глядя на закрытый ноутбук, а потом резко развернулся. Он не стал ждать, пока стемнеет. Не стал выжидать ещё час. Дверь скрипнула под рукой. Андрей вышел через свою калитку на улицу. До соседской было несколько шагов. Он прошёл их, пока не успел передумать, и толкнул дверцу во двор Серафима. Во дворе у Серафима было тихо. В тени раскидистой яблони стоял полуразобранный старый забор — те самые доски, с которыми Серафим возился вчера вместо того, чтобы прийти вовремя. На перевёрнутом ящике валялся молоток и пара ржавых гвоздей. Сам Серафим сидел на нижней ступеньке крыльца, опустив голову и крутя в пальцах незажжённую сигарету. Он услышал шаги, поднял глаза — и замер. Андрей остановился в нескольких шагах от него. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри уже не было злой упрямой пустоты — только жгучая необходимость выговорить то, что не давало спать всю ночь. — Я не за тем пришёл, чтобы снова ругаться, — сказал Андрей. — Тогда зачем? — Вчера я сказал, будто для тебя всё кончится двадцать восьмого. Я знаю, что это неправда. Серафим опустил взгляд на сигарету в своих пальцах. — А я забыл про время. И потом сказал «я же пришёл», будто тебе не из-за чего злиться. — Я сначала думал, что с тобой что-то случилось, — сказал Андрей. — А потом понял, что ты просто не вспомнил. И сразу представил, как ты в Питере так же забудешь позвонить. — Про кино забыл. Не про тебя. — Я знаю. Сейчас знаю. Серафим покрутил сигарету между пальцами. — Я вчера видел свет у тебя в окне. Хотел написать, потом вспомнил, как ты сказал «иди». Подумал, ты не захочешь меня видеть. — Я три раза набирал сообщение, — сказал Андрей. — И все три стёр. — Почему? — По той же причине. Серафим поднял на него глаза. Андрей впервые за день перестал подбирать слова, которые прозвучали бы правильно. — Я хотел, чтобы ты вернулся. И злился, что ты должен был сам об этом догадаться. — А я ждал, что ты меня остановишь. Они помолчали. Серафим положил незажжённую сигарету на ступеньку рядом с собой. — Так можно было и до двадцать восьмого просидеть, — сказал он. Андрей хотел улыбнуться, но не получилось. Серафим тоже не улыбнулся. — Я хочу приехать к тебе. Но пока понятия не имею, когда. Если назову число, а потом не смогу, ты решишь, что я соврал. — Тогда так и говори: «Не знаю». Не отшучивайся, чтобы я перестал спрашивать. — Ладно. А ты не говори за меня, что здесь всё было ненастоящее. Андрей кивнул. С этим спорить было нечего. — Если планы поменяются, предупреди меня, — сказал Андрей. — Даже если просто задержишься. И если после ссоры захочешь побыть один, скажи об этом. Я вчера до ночи смотрел на твой дом и не знал, ждать тебя или нет. Серафим кивнул. — Напишу. Даже если буду злой. — А насчёт сентября? — Как дадут расписание, посмотрим, кто первым сможет приехать. Раньше я тебе числа не назову. — Я и не прошу сейчас число. — Просил вчера. — Вчера я много чего наговорил, — сказал Андрей. Серафим поднял сигарету со ступеньки и убрал за ухо. — Если опять поссоримся, я всё равно напишу. Договорились? — Договорились. Серафим поднялся со ступеньки. Андрей подошёл первым. Ухватился за край выцветшей футболки Серафима и уткнулся лбом ему в плечо. Серафим на мгновение замер, потом обнял его. Они стояли посреди двора; под ногами шуршала сухая трава, за спиной на ящике лежал забытый молоток. Андрей слышал, как Серафим выдохнул ему в волосы. Через пару минут Серафим отстранился, заглянул Андрею в лицо, коснулся пальцем его подбородка и наконец усмехнулся: — Ладно. Кино мы вчера просрали. Андрей не сразу, но улыбнулся ему в ответ. — Ну да. Попкорн отсырел. — Значит, сделаем новый. — Серафим кивнул на дверь дома. — Что ещё ты хотел успеть сделать до отъезда? Андрей сбегал к себе за листом и карандашом. Вернувшись, сел на верхнюю ступеньку крыльца; Серафим устроился на перилах. Наверху Андрей написал: «До двадцать восьмого». — Мрачновато, — сказал Серафим. Взял карандаш, зачеркнул дату и вывел ниже: «До конца лета». — Ну, — сказал он. — Что ты хочешь успеть? — Тот фильм, — сказал Андрей после паузы. — Какой? — Который мы вчера не посмотрели. Я его даже включить не успел. — А попкорн? — Новый сделаем. Серафим кивнул на лист. — Тогда записывай. Андрей вывел: «Посмотреть кино». Хотел приписать время, но оставил как есть. — Теперь ты предлагай, — сказал он. Серафим откинулся назад, опершись ладонями о перила, и посмотрел в небо — уже не дневное, но ещё не ночное, серо-сиреневое, с первыми звёздами. — Искупаться ночью. — Ночью? — Андрей поднял на него глаза. — Да. В темноте, чтобы вода чёрная. Никто не купается ночью. Андрей записал. «Искупаться ночью». — Встретить рассвет, — продолжил Серафим. — Ты вообще ложишься когда-нибудь? — Ради такого — нет. Пиши. Андрей записал. «Встретить рассвет». — Ещё? — спросил он. — Приготовить что-нибудь. Чтобы нас не бабушка кормила. Сами. — Ты готовить умеешь? — Умею. — Серафим усмехнулся. — Но проверю тебя. Андрей записал. «Приготовить ужин своими руками». — Ещё раз собраться у костра. С Федей, с Катей. Как в начале лета, — сказал Серафим, и голос был чуть тише. Андрей на секунду задержал карандаш. «Как в начале лета» — это было и хорошо, и больно одновременно. Но он записал. — Всё? — спросил он. — Ещё что-нибудь дурацкое. — Серафим пожал плечами. — Чтобы потом вспомнить было смешно. — Например? — Не знаю. Придумаем по ходу. — Сфотографироваться, — сказал Андрей. — У тебя телефон всегда под рукой. — Я не про телефон. У бабушки есть старый фотоаппарат. Если он ещё работает. — А плёнка? — Посмотрю завтра. Серафим перестал раскачивать ногой и повернулся к нему. — Кого ты хочешь снять? — Нас. Вдвоём. Андрей уже приготовился к шутке, но Серафим только подвинул к нему лист. — Тогда записывай. Федю попросим нажать на кнопку. — Он половину снимка пальцем закроет. — Катю попросим. Андрей записал: «Сфотографироваться вместе». Андрей пересчитал строчки. Шесть пунктов. Он перевернул лист: на обороте оставалось место, но пока ничего больше не придумалось. — Ладно, — сказал он и поставил внизу точку. Серафим соскочил с перил, сел рядом на ступеньку, заглянул в лист. — «Приготовить ужин своими руками» — нормально звучит. Только не «своими руками», а «сами». Руки-то при чём. — Я так записал. — А я теперь это читать должен. Пиши «сами». Андрей зачеркнул и написал заново. — «Встретить рассвет», — прочитал Серафим. — Слишком пафосно. Пиши «не проспать». Андрей усмехнулся, но исправил. — «Собраться у костра» — нормально? — Сойдёт. Они ещё несколько минут спорили над словами, пока на листе не стало больше исправлений, чем ровных строчек. Андрей сложил его пополам и сунул в карман. Серафим проводил его до калитки. Андрей уже взялся за щеколду, когда тот окликнул его: — А кино у нас когда? — Ты хочешь сегодня? — Если ты ещё не выкинул фильм вместе с попкорном. — Фильм остался. Кукуруза кончилась. — Переживу. Андрей посмотрел на соседний дом. Вчера Серафим не смог дойти оттуда к обещанным семи; теперь предлагал вернуться сам, хотя его никто не просил об этом вслух. — Минут через двадцать? — спросил Андрей. — Через двадцать. Пока Серафим ходил домой переодеться, Андрей положил список под книгу, убрал вчерашние кружки, отнёс в ведро остатки попкорна и вымыл миску. На столе всё ещё лежал ноутбук. Андрей открыл тот самый фильм и долго искал провод от телевизора в ящике под подоконником. Когда изображение наконец появилось на большом экране, снизу скрипнула калитка. Серафим постучал и вошёл, не дожидаясь, пока Андрей спустится за ним. В руках у него была банка варенья. — Тётя дала. К чаю. Не спрашивай, что за ягоды: я не понял. Бабушка выглянула из кухни, забрала банку, выдала им по кружке чая и велела потом поставить посуду в раковину. Серафим понёс свою кружку осторожно, держа за ручку двумя пальцами. Андрей пропустил его вперёд в комнату. На диване по-прежнему лежало покрывало, которое Андрей поправлял перед несостоявшимся вечером. Он сел и только тогда заметил, что Серафим устроился у другого подлокотника, оставив между ними почти целую подушку. Андрей подвинулся первым. Серафим посмотрел на него, поставил кружку на пол и подтянул край покрывала им обоим на колени. — Включай, — сказал он. Фильм оказался французским, как Андрей и думал. В начале герои приехали к морю и долго спорили, кому достанется комната с балконом. Андрей читал субтитры, а Серафим успевал ещё и комментировать вещи, которые тот не замечал: криво поставленный чемодан, мальчишку на заднем плане, кошку, перебежавшую через двор. Андрей пару раз перематывал назад. Потом перестал, потому что Серафим каждый раз снова смеялся над одним и тем же мальчишкой. К середине фильма чай остыл. Андрей вытянул ноги и устроил голову на плече Серафима. Тот обнял его одной рукой и больше не говорил, пока на экране не пошли титры. — Ну? — спросил Андрей. — Балкон надо было отдать матери. Она первая его нашла. — Я про фильм целиком. — Хороший. Только ты сказал, что там про лето, а они половину времени ссорились. — Всё равно досмотрели. — Досмотрели. Серафим выключил телевизор, но вставать не спешил. Андрей достал из-под книги список, развернул на коленях и зачеркнул «Посмотреть кино». Рядом он написал первое «Сделано». Чай они отнесли на кухню вместе. Бабушка уже погасила там свет, поэтому кружки ставили на ощупь, тихо стукнув одной о другую. У двери Серафим задержался, дождался, пока Андрей откроет калитку, и коротко поцеловал его. Потом прошёл к своему дому. Андрей вернулся в комнату и убрал список под книгу. На следующее утро Андрей снова достал список из-под книги. «Сфотографироваться вместе» стояло в самом низу. Он провёл по строчке пальцем и пошёл к бабушкиному комоду. Фотоаппарат нашёлся между старыми простынями и коробкой из-под чая. Тяжёлый, чёрный, с потёртой кожей на корпусе. В детстве бабушка снимала им Андрея у крыльца, возле яблони, иногда прямо посреди огорода, когда он приходил с коленями в земле. Сами снимки он помнил хуже, чем то, как долго приходилось ждать, пока бабушка скажет, что можно бежать дальше. Под фотоаппаратом лежала невскрытая коробочка с плёнкой. На боку ещё читалось: «12 кадров». Он отнёс находку на кухню. Бабушка перебирала горох, ссыпая его в эмалированную миску. — Работает? — спросил Андрей. — Последний раз работал. — А последний раз — это когда? — Когда ты за снимок соглашался целую минуту стоять спокойно. Если конфету обещали. Бабушка вытерла руки полотенцем и взяла фотоаппарат. Андрей повернул рычажок взвода и нажал на кнопку, пока внутри не было плёнки. Затвор щёлкнул. Бабушка осмотрела корпус, затем открыла коробочку и заправила плёнку. Андрей следил за её пальцами, стараясь запомнить порядок. — Не трать кадры на проверку, — сказала она. — Их всего двенадцать. И к вечеру снимайте, пока свет есть. — Я знаю. — Раз знаешь, чего стоишь над душой? Андрей сел напротив и начал помогать ей с горохом. Бабушка пододвинула к нему миску. — Кого фотографировать будете? — Нас с Серафимом. Катю попросим снять. — Тогда покажи ей сначала, куда смотреть. А то потом привезёшь мне двенадцать фотографий её собственного пальца. Андрей засмеялся. Он вспомнил, как вчера сам сказал Серафиму почти то же самое про Федю. Бабушка вернулась к гороху. Андрей взял камеру, приложил к глазу и попробовал навести её на открытую дверь. В маленьком видоискателе дверь получилась совсем другой: часть косяка исчезла, зато влез старый календарь на стене. Ему захотелось нажать на кнопку, но он удержался. Для пустой кухни кадр было жалко. — А снимки потом где делать? — спросил он. — В городе проявишь. Здесь уже негде. Когда они закончили с горохом, Андрей убрал фотоаппарат в футляр и поставил на полку у двери. Во дворе он прикинул, где им лучше встать: под яблоней лица закрывали ветки, на крыльце после обеда было слишком много тени. У края веранды вечером ещё держался свет. Он проверил это дважды, сходил за лейкой по бабушкиной просьбе и снова оглянулся на веранду. Фотоаппарат ждал на полке. До прихода Серафима Андрей его больше не трогал. — Ужин, — сказал Серафим ближе к вечеру, появившись у калитки. — Сегодня. — Ты серьёзно? — А чего тянуть. Потом некогда будет. Андрей не стал спорить. Бабушка ушла к соседке, оставив на столе записку, что в погребе есть картошка, лук и банка тушёнки. Они спустились в погреб — сырой, тёмный, с запахом земли и старого дерева. Серафим достал картошку, пересчитал. — Восемь штук. Хватит. — Куда столько? — На всех. Федю позовём, Катю. Андрей на секунду замер. — Ладно. Он сам набрал Феде. Тот ответил мгновенно: «О, шашлыки?» — «Не шашлыки. Ужин». — «Ну ладно, придём». На кухне Серафим разложил продукты, закатал рукава. — Ты чистить умеешь? — спросил он. — Картошку? Конечно. — Ага. Покажи. Андрей взял нож, взял картофелину. Провёл по кожуре. Он срезал слишком толстый слой, а местами кожура осталась. Серафим посмотрел, отобрал нож. — Вот так. Он показал — быстро, чисто, одним движением. Кожура сошла тонкой полоской. — Дай ещё одну. Андрей попробовал снова. На этот раз лучше. — Нормально, — сказал Серафим. — Городской. — Хватит меня так называть. — Как? — Городской. — Ты и есть городской. Андрей хотел ответить что-то колкое, но вода в кастрюле зашумела. Он отвернулся к плите, прежде чем нашёл нужные слова. Кухня оставалась в тени, хотя на улице ещё было жарко. Из открытого окна тянуло пылью и травой, а от плиты — луком и тушёнкой. Серафим резал лук, Андрей мешал картошку. Вода подняла крышку, и Андрей успел убавить огонь, прежде чем она побежала через край. — Я собирался, — сказал Серафим, продолжая резать. — У тебя руки заняты. Где соль? Серафим заглянул в шкаф. Андрей вспомнил пакет, который принёс вчера из магазина, достал его и надорвал уголок. Серафим посмотрел на новую упаковку. — Ты её вчера купил? — Бабушка попросила. На секунду оба замолчали. Андрей купил соль вчера, когда ещё не решался войти в соседнюю калитку. Серафим взял из его рук пакет и передал обратно вместе с ложкой. — Сколько класть? — Не знаю. Ты же у нас повар. — Отлично. Сейчас испорчу восемь картофелин, и Федя весь год будет вспоминать. Андрей насыпал немного соли. Они попробовали прямо над кастрюлей: сперва было пресно, потом, после второй ложки, почти как надо. Андрей торопливо проглотил и обжёг язык. Серафим протянул ему стакан воды, а сам всё-таки отрезал кусок хлеба. — Гостям оставь, — сказал Андрей. — Я тоже гость. — Ты повар. Терпи. Серафим положил хлеб обратно, но отщипнул корку. Андрей видел и ничего не сказал. Пока он раскладывал ложки, Серафим ещё раз проверил картошку и позвал его попробовать. На этот раз Андрей подождал, пока ложка остынет. Федя и Катя пришли на закате. — О, пахнет! — Федя ввалился на кухню, как будто был тут каждый день. — Что у вас? — Картошка с тушёнкой, — сказал Серафим. — И на меня хватит? — Мы тебя для этого и позвали. Катя пришла следом — тише, с бутылкой морса. Огляделась, посмотрела на стол, на Серафима с поварёшкой, на Андрея. — Вы вместе готовили? — Да, — сказал Андрей. — Прикольно. Катя поставила морс на стол. Когда Серафим отвернулся к плите, она задержала взгляд на Андрее, но ничего не спросила. Андрей не отодвинулся от Серафима и тоже остался на месте. — Подождите минуту, — сказал Андрей. — Пока совсем не стемнело. Он принёс футляр с полки. Федя перестал заглядывать в кастрюлю. — Это ещё бабушкин фотоаппарат? Да ему сколько лет? — Какая разница? — Андрей раскрыл футляр. — Катя, снимешь нас с Серафимом? Она взяла камеру и осторожно просунула пальцы под ремешок. Андрей показал кнопку и маленькое окошко видоискателя. Катя попробовала поднять аппарат к глазам, потом кивнула. — Давайте у края веранды. У стены уже темно. — А я? — спросил Федя. — Ты пока отойди, — сказала она. — Потом и тебя снимем, если захочешь. Федя отошёл на два шага и принялся советовать, куда лучше встать. Катя велела ему не заслонять свет. Андрей встал рядом с Серафимом, слишком ровно, как когда-то у бабушкиной яблони. Серафим заметил, наклонился к нему. — Мы же не на документы снимаемся. — Тогда не командуй. Андрей придвинулся сам. Серафим обнял его за талию и оставил руку там, не притягивая сильнее. Андрей положил ладонь поверх его пальцев. Катя смотрела в видоискатель и ждала, пока Федя перестанет разговаривать. — Готовы? — спросила она. Андрей кивнул. Серафим повернул к нему голову. Щёлкнул затвор. — Покажи, — потребовал Федя. Катя опустила фотоаппарат и посмотрела на него поверх камеры. — Там плёнка. — А. Точно. — Он почесал затылок. — Ну вы хоть нормальные вышли? — Увидим, когда проявим, — сказал Андрей. Катя передала ему фотоаппарат. Её пальцы задержались на ремешке всего на мгновение; Андрей поблагодарил её и перевёл кадр. Невозможно было узнать, попали ли они оба на снимок как следует. Катя, правда, сказала, что света хватило. — Не надо ещё один? — спросил Серафим. — У нас осталось одиннадцать, — ответил Андрей. — Этот сначала проявим. — То есть осенью узнаем, есть ли у тебя моя фотография? — У нас, — поправил Андрей. — Наша фотография. — А меня обещали снять, — напомнил Федя. Катя встала рядом с ним и поправила выбившуюся прядь. Федя взял поварёшку, будто ему собирались вручить награду за ужин. Андрей показал камеру Серафиму, но тот качнул головой: — Снимай сам. Ты лучше знаешь, как с ним обращаться. Андрей навёл аппарат. Катя потянулась отобрать у брата поварёшку; Федя удержал её за ручку. Андрей нажал на кнопку в тот момент, когда они оба засмеялись. Серафим заглянул ему через плечо, словно фотографию уже можно было увидеть. Потом он забрал у Андрея футляр, отнёс на полку подальше от стола и вернулся помочь с тарелками. Они ели на веранде. Картошка получилась мягкая, тушёнка разошлась, лук дал запах. Не шедевр, но нормально. — Сойдёт, — сказал Федя, наворачивая вторую порцию. — Серафим, ты в армию иди, кормить будут. — Иди ты. — А Андрей чё? — Федя кивнул на него. — Тоже готовил? — Помогал, — сказал Андрей. — А, ну тогда понятно, почему съедобно. Катя фыркнула. Андрей хотел возмутиться, но Серафим уже толкнул его плечом. — Не слушай его. Он у нас вообще ничего не готовит. — Я зато мясо умею, — обиделся Федя. — Никто не спорит. После второй порции Федя спросил, пойдут ли они в выходные в клуб. Катя тут же припомнила, как в прошлом году он полез помогать с колонкой и выдернул не тот провод. — Она уже хрипела, — оправдывался Федя. — Я хотел посмотреть, что там. — Ты посмотрел, — сказала Катя. — Полчаса никто ничего не слушал. — Зато потом починили. — Без тебя. Андрей не был тогда в деревне и впервые услышал эту историю. Федя пытался рассказать свою версию, но Катя успевала вставлять подробности раньше него. Даже Серафим, которому история была знакома, начал смеяться, когда Федя принялся показывать, какой именно провод «совсем случайно» задел локтем. — В этом году меня близко к колонке не подпустят, — признал он. — Удивительно, — сказал Андрей. — Несправедливость какая. Федя показал ему кулак через стол, но рассмеялся. Потом заговорил про учёбу в городе и о том, что там, наверное, музыка будет получше. Катя сказала, что он не найдёт там никого, кто станет по три раза слушать историю про провода. Федя пообещал звонить ей специально ради этого. Они засиделись до темноты. Катя подливала морс, Федя доедал хлеб, Серафим сидел рядом с Андреем и иногда касался его плечом. Когда никто не смотрел в их сторону, он нашёл его ладонь под столом. Андрей ответил на короткое пожатие и ещё долго держал руку там, даже после того, как Серафим отпустил. После ужина они ещё долго сидели на веранде. Федя курил, Катя начала собирать со стола тарелки. Андрей встал и помог ей отнести их на кухню. Вернувшись, он снова сел рядом с Серафимом. — Ты чего? — спросил Серафим, когда Федя отвлёкся на телефон. — Ничего. Хорошо. — Хорошо. Они смотрели в темноту за перилами — на деревья, на небо, на редкие огни в окнах. Где-то далеко играла музыка. Кто-то звал собаку. Андрей слушал, как Федя переговаривается с Катей у кухонной двери, и не спешил подниматься. Федя и Катя ушли. Андрей отнёс последние тарелки на кухню и вернулся со списком. Серафим сидел на перилах веранды, прислушиваясь к удаляющимся голосам. — Ужин можно зачеркнуть, — сказал Андрей. Он устроился рядом и положил лист на колено. Серафим заглянул через плечо. — Речку так и оставим на потом? — Серафим кивнул на список. — Сейчас? — Уже темно. Самое время. Андрей посмотрел за калитку. Дорогу было видно только до соседского забора. — После такого ужина ты ещё можешь плавать? — Могу зайти по колено и сделать вид, что плаваю. Андрей снова посмотрел на список. Вчерашнее предложение он мысленно отложил на неопределённое «потом». Сейчас до реки было всего десять минут пешком. — Я за фонариком, — сказал он. Серафим вынул телефон из кармана и положил на подоконник, чтобы не намочить его в реке. Пока они искали полотенца, он так и остался там. Бабушка уже вернулась от соседки; Андрей сказал ей из сеней, что они ненадолго пойдут к реке. — В темноте не лезьте на глубину, — отозвалась она с кухни. — Не полезем. — И фонарь возьмите. — Взяли. Они вышли на улицу. После жаркого дня воздух казался прохладным. Серафим нёс полотенца, Андрей освещал дорогу. У поворота фонарь выхватил из темноты выбоину, и Серафим придержал его за локоть, пока тот её обходил. — Ты всё лето здесь ходишь, — сказал Андрей. — Днём ямы лучше видно. Возле реки они остановились. На знакомом берегу не было ни Феди с газировкой, ни музыки, ни покрывала. Андрей посветил на тропинку, ведущую к воде, и только тогда узнал место, где они обычно оставляли вещи. Серафим положил полотенца на сухую траву. — Здесь мелко до той ивы, — сказал он и показал рукой. — Дальше не пойдём. — Я и до ивы не обещал. — Тогда хотя бы ноги намочим. Формально пункт выполнен. Серафим первым спустился по песку. Андрей направил фонарь на его ноги. На третьем шаге Серафим резко втянул воздух. — Ну как? — спросил Андрей. — Отлично. — Ты врёшь. — Конечно. Иди сюда, сам проверишь. Андрей оставил фонарь на берегу так, чтобы было видно спуск, и вошёл в воду. Она оказалась холоднее, чем он ожидал. Он остановился по щиколотку. — Для ночного купания достаточно? — спросил он. — Для твоего — может быть. Андрей пошёл дальше, пока вода не дошла до колен. Серафим стоял чуть впереди и ждал. Он не торопил Андрея, только время от времени оглядывался, проверяя, где тот. — Я дна не вижу, — сказал Андрей. — Я тоже. Здесь песок, как днём. Вот, наступи рядом со мной. Андрей сделал шаг. Под ногой ничего не изменилось: тот же плотный песок. Он сделал ещё один и задел плечом Серафима. — Убедился? — Пока да. Они зашли по пояс. От холода Андрей сперва не мог произнести ни слова. Потом Серафим плеснул в него водой, и Андрей, забыв про дно, ответил тем же. Серафим увернулся, поскользнулся и схватился за его руку. — Вот теперь ты меня утопишь, — сказал Андрей. — Тут по пояс. — Это не оправдание. Серафим рассмеялся. Андрей тоже. Они перестали плескаться и ещё немного постояли в воде, держась за руки. Фонарь на берегу светил им в спины. Впереди различалась только тёмная линия противоположного берега. — Я бы сам сюда не пошёл, — сказал Андрей. — Знаю. — А ты бы пошёл? — Наверное, нет. Я бы подумал, что успеем в другой вечер. Андрей повернул голову. Серафим смотрел на берег, где лежали их полотенца. — Замёрз? — спросил Андрей. — Ужасно. — Чего молчал? — Ты только привык. Они вышли вместе. На берегу Андрей накинул полотенце на плечи, но руки сразу занял фонарём, поэтому концы то и дело сползали. Серафим поправил их, задержав ладони у него на плечах. — Надо было это на июль записать, — сказал Андрей, стуча зубами. — В июле мы списка ещё не придумали. — Вот и придумали бы раньше. — Мы много чего раньше могли сделать. Андрей поднял на него глаза. Серафим не продолжил, только стёр большим пальцем каплю воды с его щеки. Андрей притянул его за край мокрой футболки и поцеловал. Получилось коротко: оба замёрзли, а у Андрея под ногами неприятно лип песок. — Пойдём домой, — сказал Серафим. На обратной дороге Андрей держал фонарь. Серафим шёл рядом и время от времени оглядывался на него у ям, хотя теперь Андрей видел их сам. У соседних калиток они остановились. Серафим перекинул своё полотенце через плечо. — Завтра увидимся? — Да. Только давай не с утра. Я хочу выспаться. — Договорились. Серафим прошёл к своему дому. Андрей остался на веранде, пока за соседним забором не хлопнула дверь. Затем взял оставленный на веранде список и зачеркнул три строчки: «Сфотографироваться вместе», «Приготовить ужин самим» и «Искупаться ночью». Рядом с каждой написал: «Сделано». Потом долго смотрел на свободное место внизу листа и написал: «Попросить Серафима не забывать меня». Зачеркнул почти сразу. Карандаш не скрыл слова — только провёл через них серую полосу. Скрипнула калитка. Андрей накрыл список ладонью. — Телефон забыл, — сказал Серафим, поднимаясь на веранду. Он забрал мобильник с подоконника и уже собирался уходить, но заметил лист под рукой Андрея. — Ещё один пункт? — Нет. Серафим не стал отнимать бумагу. Андрей помедлил, потом сам убрал ладонь. Серафим прочитал зачёркнутую строчку. — А это что? — спросил он.