Пролог

      – Не робейте, отец, – и в голосе мужчины Юнги впервые услышал несвойственное смирение.       В приступах гнева и подкатывающей жестокости он прощал себя, потому что знал: он никогда не возьмётся даже за розгу, никогда не замахнется своей рукой, никогда не раскроет рта для проклятий – но вот он, стоит в темноте погасших свечей, а перед ним на коленях и с обнаженной спиной – Чимин. Молодой мужчина не дрожит. Мужчина не сомневается. Боится только Юнги, и не столько сделать больно – как найти в себе удовольствие. Ответ на вопрос, даже задать который отец себе никогда не решится.       – Тогда считай.       Свист хлыста – и первая красная полоса легла на идеально ровную кожу холеного сына городского мецената Пак.

***

      Эта история началась в одну из тех злосчастных ночей, когда, словно саван над телом усопшего, осенний туман ползучей тенью обволакивал мостовые города, и Пак Чимин – отпрыск мецената, чье имя произносилось с почтением в салонах и с завистью в тавернах – был ввергнут в бездну унижения, да так глубоко и бесцеремонно, что это заставило гордыню молодого мужчины болезненно содрогнуться.       Впрочем, мы не возьмемся осуждать его: природа всех Паков была такова, что спесь в них бушевала неудержимо, подобно черной крови, что течет в жилах обреченных искать и находить неприятности по свои души.       Драка!       Да, самая обыкновенная, презренная драка в питейном заведении – вот что сбросило Чимина с высот общественного положения в мрачную пропасть.       Некто – чье лицо уже растворилось в винных парах – изрек слова, которые жалом впились в самое сердце Чимина. Этот негодяй, я вас уверяю, говорил правду, что вертелась на языках всего города: о распутстве, о недостойном легкомыслии, о том, что тот вовсе не заслуживает отцовского наследства! И кулак Чимина стремительным возмездием нашел челюсть обидчика прежде, чем разум успел шепнуть хоть слово предостережения.       Приволокли его сюда в час столь поздний, что до рассвета оставалось лишь несколько томительных часов – тех самых часов, что тянутся подобно векам для мающийся души. Верные слуги знать ничего не могли, да и друзья – те самые, что хохотали над его проделками при свете дня – также были в своих постелях. Ночь! Целая ночь там, где воздух был невыносим от запаха немытых тел, дешевого табака и того безымянного отчаяния, что витало в таких местах. Обаяние и связи здесь не действовали, а богатство отца стало призраком по другую сторону замков.       Все оттого, что в ту злополучную ночь, как глумливая шутка судьбы, дежурил констебль, к коему Чимин питал особенную антипатию, вызревшую годами взаимных стычек. Знали они друг друга как знает палач приговоренного и как кошка знает мышь, что слишком часто ускользает из её когтей. Пак сидел на холодной скамье камеры, окруженный теми, кого общество отринуло: пьяницами с дрожащими руками, воришками с бегающими глазами, и теми, чьи преступления были покрыты густой тьмой, что и думать о них было страшно. Привечать Пака в самом убогом участке города виделось особенным удовольствием.       До долгожданного освобождения рукой подать, однако близость свободы лишь усугубляла муки ожидания. Даже если бы не этот факт и не та брезгливость, что охватывала Чимина при мысли лечь на грязные, источенные временем и нищетой лавки – сна не было ни в одном глазу. Кровь его кипела, словно расплавленный металл о горниле алхимика – он обязательно найдет обидчика! – и внутреннее смятение терзало его сильнее любого заточения.       Скрипнул замок, и звук это был – вам придется мне поверить – что надеждой отдается в душе любого узника. Шаги были легкими, почти неслышными, словно призрак скользил по каменному полу.       На стул возле отчего-то пустующего стола дежурного опустился мужчина. И хотя свет от настольной лампы был тусклым, что едва разгонял непроглядную тьму по углам, даже он не мог скрыть той красоты, что исходила от вошедшего.       О, читающий эти строки! Как мне описать видение, возникшее перед Чимином? Священнослужитель в строгой черной сутане обладал утонченной, почти нестерпимой красотой, что принадлежит созданиям не из нашего бренного мира. Лицо его было бледным, с чертами изящными и правильными, и казалось, Господь трудился над ним с особым старанием, как если бы то было доказательством Его всесилия. Но даже будь так, более всего поражали глаза – глубокие и темные, подобные колодцам, в которых таилась бездна сострадания и печали.       Движения его были исполнены благодати, и каждый жест словно благословлял все пространство. Вокруг него витал тот особый покой, что обычно источают святые места – покой, чуждый этому прибежищу порока и безысходности.       Чимин даже не подумал о том, что может делать священник в участке полиции в столь поздний час. С губ его уже срывались слова – слова, рожденные желанием завязать разговор, хоть как-то привлечь внимание, но – простите это нашему пылкому герою – дерзость, что давно срослась с его кожей, исказила порыв любопытства:       – И даже Вас, преподобный? – вышла издевка.       Голос прозвучал в тишине подобно высокому колокольному звону – насмешливый, с той особой интонацией, что всегда служила всем Пакам оружием в светских поединках. В нем мешалась и язвительность, и удивление, и нечто иное – то, что сам Чимин не мог назвать.       Мужчина не удостоил заключенного даже взглядом.       Молчание стало между ними каменной стеной. Священник продолжал сидеть неподвижно, склонившись над своей книгой, словно не слышал обращения вовсе. И все же Чимин видел, как губы того плотно сжались, образуя тонкую линию, выдающую напряжение. Видел, как пальцы – те самые изящные, благословляющие пальцы – напряглись на страницах, побелев в суставах, словно пытались удержать нечто большее, чем просто бумагу.       И в груди Чимина вспыхнуло чувство столь жгучее, сколько и оскорбительное, что кровь, и без того кипевшая, заклокотала с новой силой. Обида – да, именно обида, хотя он никогда бы не признал этого вслух – пронзила его, словно кинжал.       "Высокомерный святоша!" – пронеслось в его голове.       Приходит сюда, садится в его присутствии, словно Чимин – пустое место, словно его голос – не более чем писк крысы в подвале! Не соизволил даже взглянуть, не удостоил даже холодным словом! И это – это! – от облаченного в священнический сан!       Пальцы Чимина сжались на прутьях решетки еще крепче. В глазах полыхнуло тем опасным пламенем, что предвещало настоящую катастрофу, исказив насмешливую улыбку в острый, как лезвие, оскал.       И все яснее в ночной тишине участка нарастали звуки брани.       Сначала это было лишь отдаленное эхо – глухие удары, приглушенные проклятия, доносившиеся из недр здания подобно рокоту подземной бури. Но с каждым мгновением звуки приближались, набирая силу и ярость.       Чимин, конечно же, был частым гостем в этом прекрасном заведении – слишком частым: стены знали его голос, прутья помнили прикосновение рук. И все же такого отчаянного сопротивления он не слышал еще ни от кого. Даже самые буйные пьяницы, даже те, кого приволакивали сюда в состоянии животного исступления, не издавали подобных воплей.       Любопытство – то самое проклятое любопытство, что ведет людей к скверным последствиям – овладело им. Он выглянул сильнее за решетки, вытянув шею, пытаясь разглядеть источник шума в тусклом свете газовых ламп. И только много позже он поймет, почему никто другой из его соседей на эту ночь не решился сделать то же самое. Почему все они, воры и попрошайки, съежились в углах своих клеток, отворачиваясь от происходящего, словно пытаясь стать невидимыми.       Дверь с противоположного конца, где располагались карцер и одиночные камеры, с грохотом распахнулась. Звук отдался по коридору подобно громовому раскату. Брань стала громче.       Волокли грозного мужчину. Нет – не волокли! Тащили. Трое стражей порядка удерживали его, и даже их объединенных усилий едва хватало, чтобы совладать с исчадием ярости. Проклятия, что извергались из уст его, были столь мерзки, что даже закаленные обитатели участка содрогались...       В нос ударил мерзкий запах – тот самый запах, какой бывает, когда разум покидает тело и остается лишь первобытность. Неизвестно было, что довело несчастного до такого состояния, но его феромоны в миг заполнили все пространство ядовитым маревом. Сейчас его еле удерживали наручники и руки крепких ребят, впрочем, чьи лица уже покрылись испариной от усилий.       Преподобный тихо встал со своего места.       Движение его было плавным, неспешным, как и прежде. Оставив книгу хранить тепло его рук. Священник направился прямиком к мужчине, и в коридоре повисло ожидание, при котором даже дыхание казалось кощунством.       Рука, которая обычно благословляла прихожан и держала чашу причастия, потянулась без страха, словно не к животному, а к испуганному ребенку.       В воздухе клацнули зубы.       То было страшнее любого громкого вопля, потому что в этом звуке не было ничего человеческого. Слова покинули его, уступив место чему-то более примитивному. Из груди шел рык – низкий, гортанный, непрерывный. Это был голос твари, что забыла о своей разумности.       Чимин замер. Пальцы побелели. Сердце альфы, что хорошо знало ярость и гнев, сжалось от того, что он видел: в мужчине он узрел отражение того, чем мог бы стать сам, доведись ему однажды утратить последние остатки контроля.       А отец стоял неподвижно, рука все еще висела над безумцем, и на лице его – на прекрасном, мраморном лице – не дрогнул ни один мускул...       Грубый детина с физиономией, изборожденным шрамами несладкой жизни, больно ударил заключенного под колени, и удар, рожденный опытом долгих лет усмирения, был точен и жесток. Мужчина, лишенный возможности упереться руками, скованными наручниками, упал прямо на истертые камни.       Тяжелый сапог унизительно вдавил голову мужчины в холодный пол, и только в этот момент преподобный подал недовольный взгляд. Мгновение было столь кратким, что едва успело запечатлеться в сознании, но Чимин, чьи глаза были прикованы к священнику все это время, уловил его. Уловил то, как темные глаза сузились, как тонкая линия губ стала еще тоньше, как нечто – гнев ли, презрение ли – промелькнуло в глубинах его взора подобно молнии. Осуждение, обращенное к конвоиру, было молчаливое, но тем не менее очевидное.       Отец присел у заключенного прежде, чем кто-то другой заметил этот взгляд в полумраке участка. Черное одеяние распласталось по грязному полу, но священник, казалось, не замечал ни этой грязи, ни крови, что сочилась из разбитых губ несчастного. Колени опустились без колебания, без отвращения, что овладело бы любым другим человеком благородного происхождения.       Рука легла на плечо заключенного обещанием того, что не всё в мире есть жестокость и боль, и Чимин почувствовал, как нечто странное шевельнулось в груди – нечто, что до этого не имело значения в его жизни...       Заключенный пытался вывернуться под тяжестью сапога, извиваясь подобно змее, и слова, что стали снова вырываться из его уст, были исполнены желчи и богохульства. Он выкрикивал что-то про проклятых священников, о которых не было и грамма честности, про их гнусное лицемерие, про то, как они обманывают паству своими сладкими речами, скрывая под черными рясами столь же черные души. Голос его срывался, слова путались, но ненависть в них била ключом неукротимым.       Губы отца настойчиво шевелились в еле слышных молитвах. Слов не было слышно, они терялись в реве заключенного, растворялись в какофонии злобы и отчаяния. Пальцы на плече мужчины не сжимались, не давили – они просто покоились там, неотступные и, хотелось думать, теплые.       Вскоре оскорбления сменились невнятным бубнежом. Мысли потеряли форму, острота притупилась. За роптанием вступили тихие рыдания – те самые, что вырываются у мужчин после длительного гнева, когда душа их, опустошенная, обращалась в горе.       Чимин же, как завороженный наблюдавший за сценой из-за решетки, еще не знал – он вообще мало что знал в церковных обрядах – что то было последнее облегчение.       Понять перед казнью, милость сострадания, дарованная тем, чей путь подходил к концу. Мужчина был приговорен, и грядущий рассвет станет для него последним.       На сердце Пака опустилось что-то холодное и тяжелое, словно камень – в бездонную яму...       Притихшего, теперь безвольного, что тряпичная кукла, мужчину оттащили по коридору прочь. Конвоиры, облегченно переглянувшись, скрылись с ним в глубине участка, и в спешке своей – или по небрежности, свойственной тем, кто привык к рутине смерти – забыли закрыть дверь, через которую ворвалось бледное солнце рассвета.       О, свет! После долгой ночи, проведенной в объятиях тьмы, он казался почти наградой. Пыль, что висела в воздухе участка, неуместно легко заплясала в бледных лучах его.       Отец долго смотрел им вслед.       Стоял он неподвижно, всё ещё на коленях, и взор его был устремлен туда, где скрылся приговоренный. На лице не читалось ничего – ни удовлетворения от успокоения, ни гордости от исполненного долга. Он знал – давно – что облегчение, дарованное им, было лишь каплей в океане страдания.       Что-то сразу зацепило Чимина в преподобном – он не знал, внешность ли то была, красота ли, или аура, что окутывала священника невидимым свечением. Быть может, покорность судьбе, которая читалась в каждом движении мужчины, тихая сила, что позволила ему склониться к бешеному зверю без опаски.       В тот момент в лучах восходящего солнца, что оборвало чужую жизнь, кажется, Чимин безнадежно влюбился.       О, милый друг! Не спеши судить это озарение! Любовь – или то, что он принял за любовь в слишком сильный для чувственной души миг – была странной, рожденной не из радости, но из созерцания красоты среди уродства, света и мрака. Сердце его, что билось до сих пор лишь в ритмах мимолетных удовольствий и пустых побед, вдруг сладостно содрогнулось, словно пораженное пулей.       Руки Пака дрожали. Дыхание сбилось. И в глазах – тех самых бесстрашных, насмешливых глазах – зажегся иной огонь. Не тот, что горел в них прежде…