Экстра: О вине

Жалкие. Несколько. Месяцев. Именно столько лордам Цинцзин понадобилось, чтобы вернуть себе и своим делам равновесие после того, как Шень Юань восстановил память. Чтобы змей вернул кольца на их шиди и выправил все, что Юэ Ци сумел исправить в его отсутствие. Чтобы второй лорд заново отбросил главу секты на позицию бесполезной куклы для прикрытия чужой власти. И если бы это был лишь сяо… Шень Цзю, Цинъюань бы совершенно не возражал против такого положения. У его давнего друга и названого брата были чудесные капризные пяточки, и он был бы счастлив им вновь повиноваться. Но нынче в комплекте с Шень Цзю шел Шень Юань. Холодный и жестокий человек, с безжалостными глазами и цепкими ядовитыми когтями. Который неправомерно владел всем, что Цзю-эр теперь делал. Тот теперь даже чихнуть едва ли мог без отчета «второй половине»! Был ли предел его власти над его бедным обманутым братом! А ведь маленьким твареныш был даже хорош: доверчиво хлопал глазами и в дела старших лезть боялся. Была бы судьба милостива — Цинъюань бы оторвал сучонка от юбки брата и сослал бы на миссию с концами. Вместе с тем мальчишкой, которому Цзю доверил его охранять и с которым небрежный мерзавец вздумал разбить сердце его сяо Цзю! Мало того, что украл, так еще и не берег!!! Юэ Ци был бы счастлив, если бы мальчишки просто обоюдно сгорели в каком-нибудь весеннем пламени, избавив их всех от своего раздражающего присутствия! …Что с того, если Цзю все равно не примет его с распростертыми объятиями? Даже избавь Цинъюань его от паразита, все, на что он мог расчитывать, — это утешительный приз сквозь стиснутые в презрении зубы. Ци-гэ болезненно втянул носом воздух, переживая волну самобичевающей вины — он и сам был хорош. Какой только демон овладел им в ту минуту, что обидеть сяо Цзю показалось ему приемлемым решением! Цинъюань больше всего на свете сожалел, что выбрал именно такой путь, который отвратил брата от него. Чтобы нынче даже этот блудливый легковерный лгун был ему милей, чем ближайший друг детства! А теперь! Посмотрите на него! Ничего не учится! Был ли предел его подлости? Как мог Цинъюань рассуждать о корысти, когда речь шла о свободе его брата? Шень Юань был опасен. От него просто надо было избавиться любой ценой! Почему вообще вставал вопрос, примет ли его Шень Цзю после и не возненавидит ли, если он загубит его ядовитого господина? Цинъюань обязан был сделать это, чтобы освободить а-Цзю от его гнета! Чтобы он мог стать лордом Цинцзин в своем праве и без оглядки на хозяйский кнут!!! Юэ Ци знал ответ. Конечно. Он был сентиментальным, слабым и эгоистичным глупцом, и мечтал о том, чтобы вернуть их с названым братом разрушенную близость. Все, что они потеряли… Нельзя было вешать на Шень Юаня все ошибки, когда сам Цинъюань натворил столько непростительного и планировал причинить еще боли сяо Цзю. Неважно, что это нужно сделать. Важно, что для а-Цзю это было непростительным страданием. «Прости, а-Цзю, твой Ци-гэ — бесполезное ничтожество, он снова подвел тебя», — беспрестанно каялся в мыслях Цинъюань, все эти месяцы наблюдая, как Шень Юань возвращается с новой силой и перехватывает обратно контроль. Он не успел. У него была такая хорошая возможность увести мальчишку в тихий темный угол и прикончить раз и навсегда! Такой шанс боги ему под ноги бросили! Но нет!!! Ци-гэ снова должен был опоздать! А-Цзю бы разочаровался в Ци-гэ — а-Цзю пока с уродцем эмоционально не расстался! Он так крутился и берег своего ублюдка в беззащитном состоянии! Так скулил, что снова потерял нечто дорогое, не в силах увидеть, что стенает о куске говна в золотой обертке… Что Цинъюань малодушно пожалел и не стал брата так жестоко расстраивать. Сяо Цзю всегда было важно, чтобы все всегда шло, как он хочет. Бедное дитя, измученный раб, когда в его жизни хоть что-то шло, как он хочет? Когда боги позволяли Цинъюаню устроить все для своего диди? За всю жизнь — вшивые несколько месяцев, омраченные постоянными попытками Шень Юаня им досадить! Агх! Поэтому Цинъюань намеревался плавно развести их с сяо Юанем (как точно прозвали это бесполезное яйцо кислотной гадюки). Он надеялся, что ему хватит времени, чтобы подвести все их поколение к мысли, что Шень Юань никогда не был им нужен. Что маленький шкет не сможет больше быть им равным. Что одного Шень Цинцю всегда было и будет достаточно. А а-Цзю бы бережно и окончательно разочаровался в своем павшем партнере сам. Честно, Цинъюаню даже делать ничего не приходилось: там все само сложилось с Ло Бинхэ и его так кстати возникшим влечением. Судьба шла ему в руки! Сяо Юань так чудесно разочаровывал сяо Цзю своими поступками, словами и даже видом! День за днем капал ему на нервы. Продолжилось бы так еще немного, и а-Цзю бы вскоре сам бы развенчал этого бесполезного ничтожного мальчишку! И тогда Шень Юань бы ушел на обыкновенную миссию… Все шло как никогда прекрасно! Все шло по плану. Цинъюань начинал взаправду надеяться, что на этот раз все удастся! Да, возникли небольшие затруднения, когда а-Цзю попытался вернуть если не прежнего Шень Юаня, то его замену. Жалкая попытка заменить мальчишкой его прежнего партнера и хозяина. Его бедный, исстрадавшийся брат, что уже не мог жить без господской руки… Хотя сяо Цзю всегда был верным до самоубийства. Да, он бы не предал того, кого считал своим. До последнего бы сражался за него. Юэ Ци хотел верить, что в данном случае верней будет это, чем то, что его неистовый бунтарь надломился. Нет-нет, сяо Цзю бы никогда не сломался просто так. Даже у Шень Юаня не хватилось бы силы. Скорее всего, так. Брат ведь считал, что любил своего мастера. Что их отношения — это что-то искреннее и настоящее, а не лживая фикция. Попытки уцепиться за неизбежное — это более чем естественно для человека. Цинъюань полностью понимал его горе и не ожидал, что а-Цзю так просто сдастся. Но произошедшее искажение Шень Юаня было таким глубоким, произошло так давно, что Цинъюань откровенно не ожидал, что память можно вернуть. Сяо Юань же начал снова культивировать... Все гнусное в нем — чик божественными ножницами. Ох, на какой-то миг Цинъюань даже понадеялся, что гнусь не вернется, что она пропала начисто, но возвеличенный обратно до статуса лорда Цинцзин малец немедленно заново принялся наводить свой порядок, лаять на других да презрительно коситься на Цинъюаня. Юэ Ци это безусловно рассердило: малец был всего лишь отчаянной попыткой а-Цзю заполнить пустоту в сердце, мимолетной интрижкой, которая скоро отгорит, а дул грудку и воображал, что у него осталось какое-то право хозяйничать. Он не был Шень Юанем. Снова опоздал. Цинъюань уже как несколько недель начинал размышлять, куда бы змееныша справить, чтобы сгинул, чтобы а-Цзю с ним не пошел, чтобы щенок точно не вернулся… Как Шень Юань очнулся в полном здравии — в былом величии. В один момент очнулся и снова не позволил сяо Цзю прийти в себя. Тварь. ТВАРЬ!!! Сколько он еще будет держать его бедного брата в своей когтистой хватке, не давая вздохнуть? Сколько он будет отравлять им всем жизнь?! Цинъюань так надеялся!.. Только чтобы сейчас они вдвоем пришли в сей ночной час с визитом. Как два лорда Цинцзин. Защитники их секты от внешних и внутренних происков. В данный момент — от него. Юэ Ци ненавидел их одинаково тонкие улыбки, прячущие ядовитые клыки и насмешку в глазах, как отражение некоего тайного знания, которым только они двое владели. Лорды-близнецы, во всем не одинаковые, а все еще половины одного знака инь и ян. Цинъюань ненавидел, когда его а-Цзю так звали. Ненавидел то, как Шень Юань украл его столь полно, что его сяо Цзю стал чужой частью. Сяо Цзю должен был стать его частью. Глава секты и второй лорд должны быть едины как голова и шея. А теперь он, один, встречает на своем пороге пару гостей. Поздним вечером, когда приличные люди уже уходят, а друзья задерживаются допоздна — и только убийцы наносят визит. Цинъюань знал, зачем явились братья. Как не знать. Когда разнеслись новости об инциденте, Цинъюань не выдержал и поддался ложному чувству безопасности. В минуту слабости Шень Юаня его собственная сердечная тоска взяла верх над здравым смыслом, и он не удержал языка — был слишком очевиден в своем… в своей радости. И дал понять остальным, как восхищен своим сяо Цзю — его кровожадным, жестоким, властолюбивым сяо Цзю, который всегда срывал оковы и шел к своей цели!.. Он так отчаянно и истово понадеялся, что брат взаправду сумел увидеть, каков Шень Юань на самом деле. А-Цзю обвинял, будто увидел… Почему же брат правда не мог убить этого человека, что бесчестно украл его личность и выбор? Ах его бедный, верный и честный брат, который никогда не поднимет руку на тех, кто ему дорог, даже если это полный мерзавец и абсолютный подлец без надежды на исправление! Грешно было стенать о том, что держало Юэ Цинъюаня живьем все эти годы, когда Шень Цинцю алкал его крови… Но он не мог ничего с собой поделать! Шень Юань не заслуживал а-Цзю, не заслуживал стоять рядом с ним, дышать одним с ним воздухом. Это походило на помешательство. Теперь, оглядываясь на те дни, когда Шень Цинцю распались, Юэ Цинъюань видел, что банально сошел с ума от надежды. А стоило всего лишь вспомнить, как давно он видел его брата жестоким и уверенным в себе. С тех пор как Шень Юань, проклятая змея, окрутил его, оборвал ему все клыки, посадил на шлейку, и водил теперь за ручку, как дамы двора — карликовых собачонок, Шень Цзю был сам не свой. Ничего в нем от него самого не осталось. Му Цинфан и окружающие пытались втолковать ему, что он меряет взрослого лорда-заклинателя мерками дворового мальчишки и раба. Что десятки лет — огромнейший срок, чтобы человек изменился… Цинъюань это прекрасно знал. Сюрприз, а?! Сяо Цзю не умел писать картины и слагать стихи. Не мог он летать на мече. Не говорил он величаво перед другими лордами от лица своих людей, тщательно вымеряя свои угрозы и посулы. Сотни тысяч вещей Шень Цзю научился делать, а оставался бы собой. Юэ Цинъюань тоже не остался обыкновенным Юэ Ци, каким был когда-то! Но они оставались собой, сколько бы лет не прошло. Оставались бы, если бы не было Шень Юаня, после действий которого а-Цзю вел себя иначе, даже смотрел и дышал на себя не похоже. В одном ритме с ним, а не с Цинъюанем. Его сяо Цзю не мог — не должен был — находясь в своем уме и здравой памяти смотреть на своего Ци-гэ, как на… Как на работорговца. Шень Юань был его господином. Он травил его! Он не позволял ему выражать себя, как заблагорассудится. Он одергивал его занесенные руки, останавливал резкие слова, отводил его яростные взгляды. Вот тот человек, который стирал все, чем был Шень Цзю, но это на Цинъюаня а-Цзю смотрел как на врага?! Лорду Цюндин хотелось схватиться за голову с криками, выдрать себе волосы, чтобы дать волю своему отчаянию. Глава величайшей секты, прославленный политик и дипломат — и бессилен. Шень Юань отбирал у него все… ВСЕ!!! И еще хотел, чтобы Юэ Ци принимал его как дорогого гостя в столь поздний час да без приглашения?! Дверью ему по морде, а не приглашение!!! Шень Цзю же всегда был желанным гостем в его доме. Цинъюань пригласил его с радушной улыбкой пройти и разделить с ним чай. «Вторая половина» брата беспардонно протиснулась через порог вместе с ним. Паразит намеков не понимал, полагая, что куда его хост приглашен, туда и его морде можно. Цинъюань заскрипел зубами, борясь с красным туманом перед глазами, и пригласил гостей в покои. Только из безграничной любви к брату он не отравил ни кушаний, ни воды в чайнике. Впрочем, Шень Цинцю были мудры и не трогали ничего с накрытого Цинъюанем стола. Даже а-Цзю. В остальном они продуктивно пообщались о делах в школе. Глава секты принял доклад о том, как Шень Юань уверенно разгребался с тем, что набралось в его отсутствие. Много чего случилось. Еще больше не случилось. Они спешно наверствывали и возвращали в работу кучу временно закрытых проектов. Большинство даже можно было спасти. Сколько бы Цинъюань его не ненавидел, он не мог отрицать, насколько же Шень Юань умелый преемник своего шибо. Безупречен он был как первый ученик, и таким же остался с короной. С каждым годом все лучше. Какая же безграничная жалость, что Шень Юань сделал своей жизненной миссией держать сяо Цзю от него подальше. Как бы бесценен ни был подобный мастер Цинцзин, как бы верен ни был Цанцюн, глава секты просто не мог его пощадить. Не когда тот угнетал и уродовал его сяо Цзю до неузнавания, строя из себя хозяина положения. Не важно сколько лет пройдет. Секта в конечном счете освободится от паутины Шень Юаня. Как и при потере любого из лордов. Он не настолько незаменим, как хочет себя считать. — Это прекрасные новости, шиди! — похвалил Юэ Ци в нужном месте. — Отрадно слышать, что даже одного Шень Цинцю было достаточно, чтобы поддерживать порядок без серьезных инцидентов. Взгляд а-Цзю потемнел, наклонилась голова, скрывая гнев, и Цинъюань неуверенно поджал пальцы на столе, не понимая, что сказал не так. Это ведь правда. Шень Цзю всегда было исключительно достаточно. Зачем у них был второй, Цинъюань решительно не понимал. Но его отравленный диди как всегда слышал лишь ложь своего покровителя. — Шисюны, шисюны, — примирительно вмешался Шень Юань с виноватой улыбочкой, разгоняя их рукавом, словно петухов на бойцовской арене — полотнищем. Будто они, бывшие рабы, были для господина всего лишь агрессивными животными, которых надо направлять в нужную людям сторону. Будто ему не была на руку их с диди вражда, и не он поддерживал ее всеми правдами и неправдами, скрипнул зубами Юэ Цинъюань, но тоже улыбнулся и в извинении за недоразумение занялся чаем. Извинился перед братом на всякий случай. Хорошо, что он сразу же отослал учеников. Было поздно. — Вы простите меня, братья, за недогадливость, — подал он им чашки, — но в столь темный час усталость кроет мой ум туманом. Не будете ли вы так любезны подсказать, что привело вас сейчас? Кроме вашего отчета, разумеется, который можно было бы принести и завтра. Оба Шень Цинцю выпрямили спины и приобрели одинаково безличные и безжалостные выражения. Ах, Цинъюань обожал этот взгляд на лице сяо Цзю больше жизни, но когда тот был направлен на него, симметричный с оным у бессердечного мерзавца, Ци-гэ хотелось взвыть от несправедливости мира! Они должны были быть братья, что роднее всего на этой земле, а это!.. Это было чудовищной насмешкой, издевкой, пародией над всем, что свято! В такие моменты Юэ Ци каждый раз, как в первый будто проваливался в землю под собой — в черное, непростительное облако гнева, отчаяния… В ясное осознание всего несбывшегося, что они должны были иметь, но не имели, потому что этот мир слишком несправедлив и жесток. Потому что они делали непростительные ошибки. Потому что в нем существовали такие паскудные вредители, как Шень Юань. Потому что он был слаб и не мог заставить сяо Цзю отпустить его заблуждения. Не мог добиться у него прощения за свои проступки. Всегда опоздал — всегда не успел. Не мог, не мог, не мог очень-очень-очень много чего. Цинъюань помотал головой, пытаясь побороть жалобное свое расстройство, от которого опускались руки. Перед бывшими братьями и друзьями он не кривился — они и так знали. Сами озаботились его медицинским приговором. Был ли он в самом деле болен разумом, как говорил шиди Му, или то было очередным ядовитым наветом его бывшего друга? Таким давним и искусным, что это начинало становиться былью. Цинъюаня мучил этот вопрос годами, и он больше не помнил на него правильного ответа. Иногда ему всерьез казалось, что рассудок оставлял его. Что бессилие его слишком велико, а враг — слишком велик и могущественен. Несомненно, сейчас было не время и не место поддаваться слабости и показывать уязвимость. Не когда лорды Цинцзин пришли по его душу, чтобы в очередной раз его наказать. Цинъюань горько фыркнул. Что ж, не первый раз и едва ли последний. К этому моменту данный ритуал, признаться, уже набил оскомину. Ци-гэ не собирался отказываться от своей любви к сяо Цзю — с Шень Цзю, как он предпочитал сегодня называться. «Шиди Цзю» — будто они незнакомцы, как все остальные. Пусть. Цинъюань мог вытерпеть и это, потому что верил, что у него все еще есть шанс сделать все правильно. От него не могли избавиться без риска прослыть братоубийцами. А еще несколько месяцев в уединении на Цаньцао с ежедневными беседами с Му-шиди и его коллегами было совершенно не страшным наказанием. Его убеждения оно не задевало. Единственное, что там было страшным, это отсутствие возможности увидеть Шень Цзю даже мельком. Не страшным было бы и его временное отстранение от обязанностей, пока там будет рыться с аудитом его злейший враг. Цинъюань не был предателем или подлецом. Не вершил он ни несправедливости, ни жестокости. Его не за что было судить как горного владыку. Но его, ведь, и не как лорда Цюндин судили. А за то, что Юэ Ци. На нынешний момент времени Цинъюань полагал, единственным, что он мог бы бояться, было телесное наказание. Шень Юань через шиди Цзю уже выносил на обсуждение перспективу телесных аскетичных практик, что более всего напоминали истязания в изоляции. Тогда на собрании это признали излишне жестоким и неуместным. Весь круг шидимэй воспротивился так, что даже сам Шень Юань был вынужден тихо закрыть эту инициативу. Но Юэ Ци полагал, что они о ней вспомнят. Может, не именно сейчас, но непременно однажды. Когда он снова подберется слишком близко к тому, чтобы изжить заразу их поколения, а боги будут достаточно жестоки, чтобы вновь отказать ему в его чаяниях. Сама мысль, что законы их мира столь жестоки, что брат не может защищать брата без наказания и общественного поругания, наполняло Цинъюаня безграничной и едва контролируемой яростью. Ему хотелось крушить мебель, стены и всех, кто стоит на его пути. Ему хотелось тоже прекратить притворяться. Однажды у Шень Юаня выйдет терпение притворяться хорошеньким и благородным, и тогда он тоже… Что ему мешало стать первым? Цинъюань часто задавался этим вопросом. Но так никогда не мог найти в себе исток несвободы. Возможно он был просто болен и несвободен с рождения, как подобает человеку его происхождения? Все его шиди так говорили о людях низшего сословия. Возможно, Цинъюань оставался просто лучшим человеком и морально превосходил соперника, раз не хотел начинать бой. Или просто был слаб и бесполезен? Трудно сказать. Все сразу. Ничего из этого… Да, да, он небрежно и грубо отмахнулся от их обычных обвинений, упреков в том, как он был неправ, когда всего лишь хотел, чтобы Шень Юань сгинул с концами и оставил их с братом в покое. Безболезненно и незаметно. Невероятно! Как. Он. Мог! Юэ Ци чуть не закатил глаза, насколько ему позволяло воспитание Цюндин. Но к чему тут было кривиться? Здесь только они трое. Шень Юань знал, что делал. Шень Цзю, так запутался, что правды не видел. И он... тоже знал, что делал. Цинъюань знал, что совершал ошибки. Что упрям до гробовой доски и не излечится. Они все знали, что он не откажется от брата, и это идет поперек сложившегося потока людских мнений, который контролирует Шень Юань. Просто сделайте то, что считаете нужным, и они все вернутся на свои места. Но лорды Цинцзин кивнули с пониманием. А-Цзю повернулся к шисюну. — В таком случае у нас с шиди не остается иного выбора, кроме как сделать тебе этот подарок, — тихо признал тот Шень Цинцю и деликатно, даже изящно достал из рукава плоскую шкатулку. Рука обежала по острому прямому краю прямоугольной коробки, выравнивая, как книгу однажды. На миг Юэ Ци задохнулся, ослепленный воспоминанием о том, как однажды они сидели с шиди Юанем в библиотеке, планировали их будущую политику секты, как преемники своих Учителей. И Шень Юань также обводил книги с любовью к знаниям, сокрытым в них. Всегда забавно волновался, если что-то криво лежало. Первым делом плюхнется за стол — и сразу же стопку выравнивать. Цинъюаня захлестнула тоска, горечь разбитого сердца, которую он всегда старался игнорировать. Когда-то они с эр-шиди говорили о насквозь правильных вещах и понимали друг друга с полуслова. Что у них не будет рабства в секте, что они будут отдавать предпочтение людям, а не деньгам. Что они будут всегда дружны — одни против всего мира. Что они все сделают правильно. В те солнечные дни они еще были друзьями. Шень Юань еще был ему дружен и не повернул свой меч против него. А Юэ Ци мечтал о спасении брата. Видя друга, который был смутно похож на сяо Цзю своей огненной верностью и готовностью бесстрашно бороться за своих, ученик Ци любил представлять, что сяо Цзю мог бы быть с ними. Сидеть на соседнем стуле. Как уместен был бы брат им третьим! Пусть Шень Юань был молодым господином, в нем никогда не было презрения к рабам и безродным. Он был чист и открыт сердцем ко всем людям. Глаза у него были ясными и добрыми, а руки теплыми и мягкими. Сяо Цзю бы его принял, думал Юэ Ци. Шень Юань бы его тоже полюбил… Чтобы когда сяо Цзю все же оказался в секте, Шень Юань похолодел к Юэ Ци, обернулся не помощником, а смертельной угрозой своему шиди — в открытую взял рабом и сделал наложником. Чтобы потом ударил в самое святое и болезненное, что у Юэ Ци было, и отобрал брата. Чтобы они никогда не сумели сесть втроем за один стол как друзья. Чтобы теперь Шень Цинцю слаженно протягивали ему нечто, точно императорские посланники — отрез белого шелка неугодному. Готовые помочь воспользоваться даром по назначению. Готовые любезно проследить, чтобы все было исполнено до конца. Насколько же Шень Юань перехватил его право быть главой секты — он даже не стеснялся выносить приговора Цинъюаню. Как и в прошлые разы, впрочем. Но от того не становилось менее больно. — Что это? — спросил он, не спеша дотянуться и открыть. Боясь, что там и в самом деле белый шелк, который без тени сомнения протянул ему брат. Уж лучше заверенное Му Цинфаном предписание ему отправляться на Кусин. Шень Цзю дотянулся до коробки и толкнул по столу в сторону Цинъюаня, не показывая ни капли жалости. Рука Цинъюаня неконтролируемо дернулась, но не сжалась в кулак, оставшись расслабленной на столе. — То, что давно должно было стать твоим, — недружелюбно объявил диди. — Если бы Шень Юань не был таким мечтательным слюнтяем. Слова смутили, но тон придал сил. Сяо Цзю не звучал, будто выносил смертный приговор. Лишь жестокий. Причем не по меркам лорда Цинцзин, высокого и далекого, а родного дворового воротилы. С другой стороны, после того дня он все еще так звучал, но остался холоден и безличен к Юэ Ци как чужак к чужаку. Нечто, что Шень Юань не желал ему дать, как любопытно, даже немного приободрился Цинъюань. Было ли это чем-то хорошим? Могло ли это оказаться чем-то полезным для Цинъюаня в его борьбе, если воспользоваться верно? Вряд ли. Но и слепая кошка может наткнуться на дохлую мышь, как любил приговаривать Шень Юань, и не раз оказывался прав. Он осторожно, готовясь отклониться, открыл шкатулку. На красном ложе лежало серебряное зеркало лицевой стороной внутрь. На видимой изнанке были две рыбы инь и янь, что кусали друг друга в вечной борьбе. Четыре знака: «Добро и зло видны сами собой». Узор был сделан просто — не к добру. Цинъюань провел рукой по краю, не касаясь. Несомненно могущественная вещь, которой под силу покорить даже сильного бессмертного заклинателя. Даже Юэ Ци. Значит, вот что они ему приготовили на этот раз? Зеркала всегда носили самые страшные из проклятий и самые добрые из благословений. Зачастую, это было лишь вопросом приложения. — Этот мастер не столь сведущ в подобных артефактах, — заметил он, кружа вокруг кольца, за которое зеркало следовало поднимать и держать. — Не будут ли шиди достаточно любезны, чтобы прояснить этому его судьбу? Лица Шень Цинцю были мрачны, горьки и холодны, точно выточены из скал. Они смотрели враждебно, точно жгли глазами в нем дыры. Спины прямы, плечи — расправлены. Что бы ни делало зеркало, его шиди считали это суровой, неизбежной или неисцелимой участью. — Это Рен Инь Цзин, зеркало, что показывает тень, шисюн, — взял слово Шень Юань. Его речь была как обычно мягкой, четко поставленной и лишенной чего-либо помимо благообразной заботы. Его рабочий голос для незнакомцев. — Сотворенное одним из небесных владык, оно было найдено мною практически десятилетие назад на одной из миссий… — Оно погружает тех, кто посмотрит, в видение, — перебил словоблудие Шень Цзю. Голос сердитый и нетерпеливый. — Проснуться можно лишь признав сердцем все до одной свои ошибки перед самыми близкими. Таково наше решение. Никто из нас не покинет эту комнату, пока ты не посмотришь в него. Цинъюань не сомневаясь более ни мгновения продел палец в кольцо и направил благословенное изделие на Шень Юаня. Тот машинально вскинул руки, но они не смогли защитить его взгляд. — А-Юань! — рявкнул в неподдельном ужасе Шень Цзю, схватился на рукав, но второй умело прижал опасное зеркало к столу, не обратив внимания, что коснулся руки Юэ Ци. Цинъюань не стал вырываться — он добился своего. Да и прикосновение названого друга всегда было так редко и так приятно. А шиди Юань замер. Его удивленное выражение, с которым его поймало видение, разгладилось. Руки упали. Глаза заволокло: левый поглотила тьма, а правый — белизна. Черты расслабились. — Как ты посмел, тварь! — вызверился сяо Цзю на главу секты, едва не плача. — А-Юань? Его рука сжалась на запястье партнера. — Он только недавно восстановил свое основание, сволочь! — снова вызверился он на Цинъюаня, который с насмешкой наблюдал за тщетной паникой шиди. Диди был всегда таким забавным, когда бесился. Даже если бесился он из-за мерзавца, который хотел проклясть Юэ Цинъюаня на нечто неизвестное. Черта с два зеркало делало то, что он объяснил, оно делает! В миг, когда Шень Юань сказал, что сам нашел сие устройство, стало ясно, что сяо Цзю был им снова обманут. Каково же было удивление Цинъюаня, когда, не успел сяо Цзю отчаяться и послать талисман за помощью на Цаньцао, Шень Юань заморгал, сбивая с глаз завесу. Он заново поднял руки, как они были, но растерянно опустил их, осознав странность жеста. По его щекам проскользнули две слезы. Взгляд показался как никогда чистым. Как прежде. В эту минуту он как никогда напомнил того Юаня, который был однажды Юэ Цинъюаню близок. На миг Ци-гэ даже допустил, что он вернулся к ним. Что все господское помутнение оставило его взаправду, как не смог избавить его от червоточины раскол основания. Но едва очнувшись, шиди хозяйски протянул руку, и Шень Цзю с готовностью нырнул в его объятия. Шень Юань не постеснялся поцеловать его в лоб, спрятать за рукавом, точно это сяо Цзю был беспомощным травмированным ребенком. Долгую минуту уродливое представление не прекращалось. Шень Юань явственно боролся с душевным смятением. У него дрожали кончики пальцев. — Прости меня, шиди, — прошептал он напоследок и отпустил его. — Мы поговорим сразу потом, хорошо? — он фамильярно, интимно погладил большим пальцем поджатые, опущенные уголки губ Шень Цзю и заискивающе улыбнулся. Тот неуступчиво насупился, отказываясь сотрудничать. Втерся в выемку шеи, точно переживая испуг… Какой, к демонам, испуг?! — Кхм! — потребовал Цинъюань. Его, как всегда вывело из себя чужое родство — его собственная незначительность для пары любовников. А-Цзю подскочил с возмущением, напомнив, как воришку в детстве ловили за руку лавочники, но остался в чужих объятиях, а Шень Юань посмотрел на Юэ Ци и моргнул. Выражение его глаз непонятно изменилось, став сложным и неоднозначным. Юэ Ци охватило необъяснимое ожидание извинений. За все те годы и дни, которые шиди строил ему козни, за всю ту холодность, что он проложил между ними. Если и был кто, перед кем Шень Юаню стоило каяться, то это был Юэ Ци. Бывший добрый друг. — Мне жаль, что я не помог тебе раньше, Ци-шисюн, — и действительно признал тот со всей искренностью. А потом добавил, все руша: — Что я трусил и спускал тебе столько срывов, проступков и недостойных мыслей. Я должен был остановить тебя раньше… И может быть, ты не зашел бы так далеко. Разумеется, в отвращении опустил уголок губ глава Цюндин. Тщетно было ожидать, что этот человек имеет малейшие зачатки совести! Это стоило понять еще когда он беспардонно и бессовестно схватился за величайшую жертву своей клеветы Шень Цзю… Скорее всего Шень Юань вовсе не знал истинной близости ни с кем, раз артефакт отпустил его столь быстро! Вероятно так и было, протрезвел глава секты. Он еще помнил объяснения друга о том, как тот забыл родство с семьей. А более этот хладнокровный змей, никого и не знал. И Цинъюаня он предал и оставил, едва нашел себе жертву податливей. Не в обиду сяо Цзю сказано, но он был весьма прямолинеен и слеп подчас к недостаткам своих близких. Шень Юань же закрыл Шень Цзю рукавом, прижал его голову к своему плечу, будто защищая от зеркала, и указал кончиком ногтя на все еще прижатую ладонь Цинъюаня к столу. — Теперь твоя очередь, шисюн, смотреть, — криво растянул он губы. Его глаза горели холодным каверзным огнем, заманивая в ловушку. Змея. В точности как его Учитель. — Мы будем ждать тебя здесь, — елейно заверил бывший друг, продолжая прижимать своего сяо Цзю, будто никогда не отдаст. Цинъюань поджал губы. Он не был испуган. Тем более получив подтверждение, что пережить это испытание возможно! Он уже знал все свои грехи перед своим единственным близким другом в этой жизни. А потому развернул серебряную тарелку на своей ладони и обратился в ее глубину. В черное и белое отражение. И он был на улице, маленький и босой. Неподалеку послышались погром и ржание — он уже знал этот момент. Это был день, когда они попались на глаза Цю Цзяньло. Когда сяо Цзю убил его лошадь, а он — спас их друга… Юэ Ци не мог вспомнить уже имени. Вот он как раз выскочил под ноги лошади… — Нет! Не смей! Он потом нас найдет! — рванул его брат за локоть. Он всегда был против спасения «бесполезных». Сяо Цзю вообще был против всех добрых дел. И хотя Юэ Ци был отчасти согласен, что в детстве он был тем еще щедрым господином без штанов. Но сяо Цзю все равно оставался безнадежно скуп и язвителен ко всем, кто мог бы им помочь. Дружба благородного человека должна быть подобна воде! И даже если их потом предали, это не было поводом НЕ спасать ребенка. Их товарища! Так что Юэ Ци снова спас мальчика от верной смерти под копытами. Нет, ему ничего не грозило — сяо Цзю ведь был с ним, чтобы своим «волшебным трюком» создать заточку и легко убить эту лошадь, а потом они все убежали! Но Юэ Цинъюань не был дураком и все же помнил о том, чем же их дружок с ними расплатится, а потому попытался увести их с братом и скрыться. Пытался даже отговорить маленького подлеца, но тот снова выдал их. Эх… Когда их хватали, сяо Цзю толкнул Ци-гэ в укрытие. Все было, как тогда — это ведь видение о прошлом. Но его взгляд поразил Цинъюаня: обида, обвинение, но стремление, чтобы брат был в порядке. «Были времена, когда мы были верны друг другу», — пожалел всем сердцем Цинъюань. Он в самом деле искренне винил себя за то, что они это потеряли. «Если бы я мог, я бы вернулся за тобой вовремя», — подумал Цинъюань тому сяо Цзю из его памяти, которого уволакивали ловчие — те же самые люди, ради которых они воровали и к которым возвращались спать. Жестокие, гнусные мерзавцы. Видение на том прервалось, и в следующий миг Юэ Ци оказался обычным учеником-собой, подающим чай Учителю. Уж насколько Цинъюань люто презирал этого человека, он уважал его. Где-то далеко и любил, и ненавидел. Но был слишком вежлив, чтобы ощущать это при нем. Но в те простые времена он всего лишь бесхитростно любовался бессмертным наставником, великим лордом Цюндин и главой первой секты. Ловил каждое его слово, каждый жест и видел в них непостижимую мудрость. Было даже приятно окунуться в детскую простоту тех дней. Когда он еще не знал, как этот человек может быть жесток и неумолим. Был поздний вечер, и глава Чжан корпел над бумагами. Свечи трепетали, было тихо и темно. Ни зги не видно, но почему-то Учитель любил сидеть именно так. Будто все эти рутинные, полные прихотливой лести и навязчивых просьб письма от глав других сект были чем-то тайным, сакральным. Цинъюань вспомнил этот вечер также незамедлительно — по расположению предметов на столе, по танцу свечей на стенах. Один из сотни тысяч, но тот самый. Младшему ученику Юэ было тринадцать, и его едва-едва начали привечать на пике. Он был старателен, показал себя достойно и, сказать откровенно, с нынешним разрешением подавать Учителю чай, перерос своего патрона, молодого господина Хао. Не в плане денег и технического влияния, увы. Что сулило только огромную кучу проблем в ближайшем будущем. «Учитель всегда был таким, — думал нынешний Юэ Цинъюань не без горечи и ностальгии. — Всегда ставил меня в неудобное положение между разъяренным вепрем и голодным тигром, чтобы смотреть, как я выбираюсь». Вот и тогда безродный, вчерашний мальчик на побегушках вдруг оказался замечен вперед шисюна, вперед многих других, более достойных. Цинъюань вдруг вспомнил, как в те дни напряженно размышлял, стоит ли попросить шисюна, вымаливать бесценное одолжение за свою вечную службу — пусть спасет его брата. Хватит ли его первого свежего успеха, чтобы оказать кому-то достаточную услугу? И не потеряет ли он все, если разменяет первое же внимание Учителя на должок у капризного сына чиновника? Кто выгодней всего, чтобы продаться? Или все же пытаться спасти самому?.. Как же он был юн и наивен, усмехался Цинъюань. И даже специально повторил свои слова, когда Учитель поинтересовался, что так занимает его ученика, раз тот корчит такие напряженные и недостойные будущего дипломата рожицы. Разве на Цюндин не тренируют взвешенность и гармонию? Цинъюань ответил, как прежде, бесхитростно поделившись своим самым сокровенным чаянием — спасти брата из заточения. Понадеялся на совет, а то, быть может, и на помощь главы лично. Разве он не праведный заклинатель, что стоит на страже невинных и угнетенных? Глава секты только рассмеялся, запрокидывая голову. Как сейчас Юэ Ци ощутил, что его сердце немного треснуло от подобного жестокого бездушия. Даже если он сейчас понимал, почему это смешно — и это правда было смешно, очень по-детски, — его все равно коробило, что нечто столь искреннее, как бескорыстная помощь другому, вызывает в этом мире только насмешку. Но он не мог найти ошибки в рассуждениях Учителя, которые тот повторил и сейчас. Куда дальновиднее выждать, чтобы потом рассыпать больше щедрот, оказать более качественную услугу. Немного терпения — грандиозней эффект. Это вызовет больше восхищения, больше радости, больше признания! Больше всего на свете Ци-гэ хотел, чтобы брат обрадовался его спасению и простил им вынужденное ожидание. «Если уж все равно прощать разлуку, то какая разница, какой она будет?» — вспомнил, как думал он. Цинъюань кивнул себе тринадцатилетнему, но с трудом. Ведь в конечном итоге срок оказался дольше, чем он планировал. Ведь Учитель не внял его мольбам, и его из пещер не выпустил. Ведь в итоге ничего не удалось. Ведь в конце ему пришлось оправдываться перед братом, что он не тянул время нарочно. Он ведь не тянул? Как Цинъюань ни думал, ни изыскивал в своих воспоминаниях ответ, он не мог подобрать способ, как мог бы остаться учеником Учителя и спасти своего брата. В конце концов это ведь окупилось, когда пришлось просить Учителя за Шень Цзю. Черта с два ублюдок посмотрел бы на семнадцатилетнего брата дважды, будь Юэ Ци кем-то меньшим! Никто бы не обвинил прежнего главу Цанцюн в милосердии к младшим или широте душевной! Такой же как и все первые сыновья на первом пике. Злобный, как гадюка, цинцзинский любовничек — и тот лучше, ибо покупался! Нет, он сделал бы все снова, решил Цинъюань, и велел зеркалу показывать дальше. Его снова заволокло преломленными черными провалами и белыми отблесками.

***

Шень Юань сжал крепче плечи партнера, глядя на недвижимую, как статуя, фигуру Юэ Цинъюаня. Шень Цзю зажмурился тоже. Они вцепились друг в друга, сжимаясь от горечи — вероятно, неуместной, — но столь же неизбежной в их случае. Сколько бы чудовищных проступков ни совершил Юэ Ци, он когда-то был их другом и братом. — Я слишком долго тянул, — признал свою провинность Шень Юань как лорд Цинцзин. Юэ Цинъюань был угрозой всему их поколению. Он замедлял их и мешался, ведь его нельзя было оставить без плотного наблюдения. И даже тогда он представлял нешуточную угрозу. Шень Цзю повторял это уже давно — с тех пор как жаньмен-шисюн второй раз сделал ясным, что не остановится ни перед чем, лишь бы вернуть своего «сяо Цзю». Действия лорда Цюндин во время потери памяти у Юаня лишь подчеркнули это. В очередной раз, конечно. Но на этот раз никто не мог отмахнуться от того, как незаметно этот монстр ослепил и разделил их. Как ему почти удалось все подточить, словно термиту. Даже Шень Юань, первым из всех стоящий за то, что все лорды Цанцюн должны возноситься вместе, а по раздельности они лишь падают, вынужден был согласиться. Поэтому на последнем тайном собрании все проголосовали за использование зеркала, прекрасно осведомленные, что безумец не сумеет признать вину. Но с таким зеркалом выходила не смерть, а… Компромисс между их совестью и долгом. Они с шиди еще посидели в тишине чужих покоев. Дворец на Цюндин был так изыскан, богат и зловеще пуст в ночные часы. Совсем как черно-белый взгляд господина этой горы, не показывающий ни намека на прояснение. Шень Цзю выждал еще несколько долгих минут, выглядывая хоть что-то. Но когда ничего не изменилось, лицо шиди сделалось детским, обиженным и горьким от понимания, что Цинъюань не прошел столь простой проверки. Что они дошли до такого. Юань рассеянно приобнял его. Он и сам задыхался от сожаления, но поверх печального исхода многолетней битвы у него наслаивались еще и сожаления, всколыхнувшиеся видениями прошлого. То, о чем он и не помнил… То, о чем он предпочел не помнить. Зеркало было именно такой игрушкой, что вытаскивало скрытое. Нечто, что ты не хочешь видеть. Паскудная вещь даже в хороший день для таких, как они. Юань, как уже попавший под удар, вытащил артефакт из рук их жертвы и уложил обратно в гнездо шелка отражающей поверхностью вниз. Закрыл крышкой. Они замолчали. — Что ты увидел, шиди? — попросил, но скорее потребовал Шень Цзю через время, когда взял себя в руки. Он выпрямился и взглянул на Юаня. Тот опустил и отвел глаза, не в силах сейчас врать в лицо. — Я всегда знал, кем был Ло Бинхэ, — прошептал он и вздрогнул от непривычки, когда услышал предупреждающий гудок Системы. Господи, сколько лет он ее окриков не слышал и не видел. Прожил бы еще столько же! — М-м, — подогнал Шень Цзю, и Юань тяжко вздохнул, защипывая края рукава, где скрылась шкатулка. В данную минуту он хотел избить себя ножнами по голове за тупость — не мог иной темы придумать?! Надо было правду ляпнуть! — Я сразу узнал, кто его мать. Не трудно было догадаться, кто отец, — озвучил он, точно нырнув в воду, и заторопился: — Я обязан был его получить, чтобы проследить, чтобы его воспитание было правильным. Что он вырастет стабильным, зрелым и осознающим ответственность за свою большую силу. Не сердись, шисюн. — Мхм, а мне не сказал, поскольку?.. — Я не мог рисковать, что поднимется буча. Ты бы попытался его закопать неправильным мануалом. И я понимаю, что так правильней, чем давать ему силу, но… — Юань пожевал губу. — Он был так похож на тебя. Такой маленький липучий потеряшка. Я не хотел его убивать!.. Юань так расчувствовался, что начал хлюпать и тереть глаза. Он всегда так ненавидел калечить детей и месяцами надеяться, что они наплюют на обещанные им стариками золотые горы и сбегут от них сами, не дожидаясь собственной смерти. Тем более Бинхэ! Маленький и искренний. Он правда напоминал своей наивной прямолинейностью одного небезызвестного звереныша с улицы. Шень Цзю не был настолько легковерен и в былые времена непременно бы одернул. Но недавняя амнезия явно играла на стороне Юаня, потому что шисюн только очень тяжело вздохнул и обхватил его, утешая все надуманные горести. Юань шмыгнул ему в шею еще горше, не привыкший к потаканию. Он же был большой лорд. Что же теперь случалось с его контролем в такие моменты? Если а-Цзю так продолжит, он… он же разбалуется! — Я никогда не говорил ему об этом, — все еще пытался оправдаться он перед любовником. — Ни намека. Ничего. Положение было очень чувствительным. Так что я просто… просто следил за ним, делая акцент его воспитания на знаниях печатей и духовной зрелости. И пусть он скорее всего не станет очень хорошим демоном, он останется нашим хорошим мальчиком. Оке? Даже зная, что это не сработает, Юань сделал жалобные глазки для Шень Цинцю. Шисюн только еще тяжелее вздохнул. Его лицо смягчилось, но глаза остались черными, холодными и тяжелыми. Он погладил спинку именно так, как Юань любил. Рука поднялась и сжала шею, как курице. Легкомысленной лживой курице. Но пока только упредительно придерживая. — Я способен не убить одного единственного вздорного мальчишку, Шень Юань, даже если уродец потенциально сможет попирать Небеса и плевать в Бездну. Твои страхи были безосновательны, а действия — непохвальны. Я спущу на этот раз, потому что все обошлось и щенок выдал себя самостоятельно, и теперь мы можем гладко сделать вид, что узнали с его подачи. Но это непростительно, шиди. На протяжении речи рука Шень Цзю сжала его так сильно, что заскрипели кости. Юань зажмурился, чтобы не видеть боли в глазах любовника. Потому что знал, что получает по заслугам. Он партнера предал — создал прецедент в их договоре. Который однажды клялся не создавать. О чем он только думал, когда столько лет молчал при своем уме и твердой памяти? Что Шень Цинцю простит ему эту «мелочь»?! Что у его волчонка сердце достаточно широкое и глубокое, чтобы такие глупости терпеть? Это вам не сяо Юань, у которого мозгов как у золотой рыбки, а понимание последствий и вовсе отсутствует. — Я знаю, — выдавил Юань, справедливо распекаемый, и рука Шень Цинцю последний раз его сдавила и бросила. Отбросила. Юань потер синяки от пальцев: — Но, согласись, ты это сейчас говоришь, а когда Ло Бинхэ с нами жил, ты покоя не знал, изыскивая возможности его вздернуть. Это даже считая его человеческим отроком. Шень Цинцю очаровательно покраснел да шутливо замахнулся. Юань криво усмехнулся, почтительно прижмуриваясь, будто верил, что правда получит, и наклонился любовника поцеловать. Вопреки ссоре соприкосновение губ вышло совсем мягким. Сразу после Цзю сразу же отвернулся, правда злой. Никакими поцелуями прощение с него не выцеловать. Они помолчали, пока Шень Цинцю примирился с новой информацией. — Это явно не достойная причина плакать, а-Юань, даже по твоим меркам, — вдруг поймала его подбородок жесткая рука шисюна. Шень Юань застыл, пойманный врасплох. — Что? — После твоего пробуждения ты уронил слезу, — внимательно отметил Шень Цзю. — Едва ли она была о Ло Бинхэ. Лорд Цинцзин неловко облизал враз обсохшие губы и сглотнул со щелчком. Он опустил глаза. Шисюн не собирался его отпускать с крючка. И без того злой известием о Ло Бинхэ. Юаню следовало начать говорить сейчас. — Я вспомнил нападки Юэ Цинъюаня глазами сяо Юаня, — признался он еще честнее. — Я вспомнил все его инциденты, которые я спускал. Я действительно не помог ему вовремя остановиться. Но более всего это было несправедливым к тебе. Никогда не было. Мы и так позволили ему сидеть с нами за одним столом, будто он один из нас, хотя он напал на тебя и чуть не убил. А я ему еще и потакал. Я ему позволял и тебя затыкал. В секунду, как наши Учителя отвернулись, я должен был отстранить его от дел. От нас. От тебя. — Чтобы у него было еще больше свободного времени, чтобы ходить и смущать народ своими отравленными речами? — фыркнул Шень Цзю, но без огонька. Он сел, опершись на руку, и придвинул лицо ближе. — Мы оба были здесь предвзяты и неправы... Тут не было и не могло быть верного решения. Утешимся тем, как нейтрализовали его сейчас. Они слаженно посмотрели на Юэ Цинъюаня, который так и не показывал признаков прояснения. А даже если чудо произойдет, он проснется явно совершенно другим человеком. Может быть, даже кем-то, с кем они смогут иметь дело… Ладонь шиди легла на щеку Юаня, теплая, тяжелая и настоящая. Тот чуть не одернулся. Заплакал снова — от стыда. — Скажи мне. — М? — пискнул Юань, не поднимая глаз. — Это явно не все, что ты видел. Кайся. И может быть, я тебя прощу. — По акции третий в подарок? — поднял глаза Юань. Шень Цзю смотрел ответственно, сверху вниз, даже глядя снизу вверх. Но не дразнил, а по-взрослому. Будто даже и зная, что партнер скажет. А будто не важно, что он скажет — он позаботится о Юане все равно. Юань икнул самой горькой и сокровенной правдой, но не осмелился озвучить. Убрался от руки. — Давай, сяо Юань, я не заругаю, — пожурил шисюн, подманивая обратно. Явно брал уроки лжи у лучших. Засранец. Шень Цинцю, страшный наследник Бирюзового змея, которого уже прозвали Чешуйкой, смялся от слез как двадцатилетний недоросток и уткнулся в плечо любовника, стараясь не сильно пускать сопли на чужую одежду. Он был безутешен, словно ребенок, и все, что он пытался сдерживать, лилось сейчас наружу. — Я вспомнил, почему сказал те слова, — прошептал Юань, ощущая, как болит сжатое горло. И громко шмыгнул. А-Цзю не поторопил его с ответом. Наоборот, сильно прижал к себе, как будто хотел защитить их от озвучивания. От того, что могло их разрушить. Юань вжался сам. Не нужно было и пояснять, какие слова он имел в виду. Между Шень Цинцю оставался лишь один единственный нерешенный вопрос, который они согласились похоронить без ответа… И казалось, будто они сумеют избежать выкапывания этой дрянной истории снова, даже если а-Цзю прижало сомнениями о прошлом. Даже если они пересматривали все между ними, оставляя живое и выбрасывая лишнее. Даже если теперь Юань все вспомнил, и они могли более-менее вернуться к родному со свежим пониманием того, что имели. Но видимо нет. Боги не щедры к злодеям. Шень Цинцю тяжело, обессиленно обмяк. Если последняя передряга и научила их чему-то, так это тому, что молчание ничего не исправит. Не важно, сколько пройдет времени, несказанное все равно вылезет. Это дерьмо мутирует там, под полом, и вырывается на свет, еще более уродливое и вонючее, чем когда-либо. Постепенно они разорвали объятия, готовые говорить — готовые встретить это лицом. Шень Цзю вытер его лицо небрежным жестом — он вообще не любил слез. Особенно, юанево традиционное «рыдание по расписанию», которое тот повадился устраивать каждую следующую неделю спустя пару лет после их коронации. «Это стресс-менеджмент, шиди», — мелочно обиделся в который раз Юань. Он не терял надежды приучить своего мятежного шиди к сией пагубной, но такой сладкой практике, когда можно было расчувствоваться и пожалеть обо всем на свете, нежась в руках близкого и неравнодушного человека. Но загвоздка, ведь, как раз в том, что Шень Цзю это никогда не было нужно. Вот так просто. Спустя столько лет его Маугли научился отличать добро от зла и говорить на человеческом языке, но без проблем ел мясо и считал убийство недругов нормальным исходом вещей. «Потому что здесь не о чем терзаться, шиди. Каждый выбирает свой путь. И если их путь пересекает наш — наше право пресечь их в ответ». Шень Цзю всегда играючи шел там, где Юань осыпался и падал. Он даже спал нынче крепко, более не должный никаким юным госпожам. — В рассказе о твоем происхождении не было совершенно ничего про политику. В действительности, это было бы последнее, что могло прийти мне в голову в ту минуту, — прошептал Юань, и ему показалось, что весь мир замер. Он не мог сдвинуть глаза, чтобы посмотреть, там ли все еще его партнер. — Не было там и презрения к твоей истории тоже. И уж точно я не стремился сделать кривое добро не в те ворота… Не было это и верой в лучшее, или глупостью, или чем угодно, что я так любил заявлять. Я знал, что и кому делал, что это худшее, что я могу сделать. Я сделал все равно. Юань замолчал, пытаясь сделать последний шаг. Это было также, как шагнуть с моста. Но все же осмелился прошептать: — Я позавидовал, шиди. И все. Зависть и злоба ослепили меня, и я отобрал у тебя все. — Зависть? — с недоумением повторил Шень Цинцю, его партнер. — К чему? Он звучал пусто, с искренним отсутствием идей. Он даже поднял брови. Он даже не понимал. Сука. Юань уронил бессильно плечи, глядя на него. «Ты злодей», — подумал он, не менее потерянно. Будто это все объясняло. И в его свернутом набекрень мире это действительно все объясняло. Шень Цзю был всем, чем он не обладал, понимаете? Пять лет Юань, попаданец на два десятилетия старше сверстников, корячился над искусствами Цинцзин. Учил этикет, разбирался с тонкостями взаимоотношений дремучей сянься реальности. Ночей родовитый господин не спал, чтобы сносно рисовать иероглифы старого образца. Еще дольше учился писать художественную посредственность, а заканчивал плагиатом современных стихов и копиями чужих нот. Пять лет, чтобы стать кем-то. Чтобы соответствовать нижней границе средней планки. Чтобы потом прикатился с фейерверком этот мелкий уличный уродец, чье образование было хуже, чем у собаки, и уже через пару месяцев складал стихи лучше, чем Шень Юань когда-либо мог. Он ебучую кисть ронял на бумагу, и внезапно это было так красиво, что перехватывало дыхание! Всего семнадцать лет, переросток, одиночка и дикарь, а самую главную науку Цинцзин начал хватать на лету. Шень Цзю просто делал это. Подсиживал, лгал, без жалости выгрызал свое место и наводил страх. И его не мучали какие-то там глупые сомнения. Он не сомневался прежде, чем нанести удар. Он не пытал себя надеждами, что станет как-то лучше или он мог бы сделать это как-то лучше. Юаня даже их война с карточками доводила до ручки. Он подписывал себя там, где его не было, и трясся, что его подмену раскроют. Он держался за свои кисточки на воротнике и иногда просто не понимал, за что их носит. Почему Учитель счел, что он выгребет, если его бросить в пруд с крокодилами? В нем не было ничего особенного. Ни таланта, ни силы — только чужие заслуги и словоблудие. А Шень Цзю называли членом знаменитой семьи Шень, чуть ли не его братом, который припозднился, и чей статус рос как на дрожжах, потому что Шень Юань «несомненно ему по-родственному помогал» — и ничего в лживом засранце не щелкало. Он один — один! — раз опешил, и то от неожиданности, а потом кивал с удовольствием, подмазываясь к неизвестному ему роду. Шень Юань не сумел стать им настоящим сыном и то знал, как остальные Шени пеклись о своей репутации добрых и честных людей. Это было вопросом их политической безопасности! Нелепые слухи о злобном беспринципном близнеце Шень, который вырос в недрах родного поместья, могли сделать тьме народа эпичную подножку!.. А Шень Цзю ездил на этом достижении как… как принц на коне! Как будто это бесплатно!!! И Учитель его за это привечал. Потому что Шень Юань раз за разом в этом вопросе показывал, как неисправно ущербен и оттого не скроен для того, чтобы стать достойным лордом Цинцзин. А Шень Цзю без всяких усилий такой злодей, что смотреть тошно. Прелесть змееобразная. Достойный преемник, в отличие от некоторых. Юань давился своим дерьмом и завистью, как застрявшей в горле рыбной костью, долгие недели, пока шиди не завели в очередной раз неосторожный диалог о том, что же этому Шень Цзю надо, что с ним не так да на какой кривой козе к нему подъезжать, чтоб сразу голову не откусывал. Как бы досадить, как бы подольстить лютому господину Шеню. У Юаня пытались узнать про родственника. Они могли презирать независимого выскочку, но он несомненно вызывал у них свое восхищение. Поэтичную скупость видели все, и у многих она вызывала желание прикоснуться. И в этом незначительном обстоятельстве Юань увидел свое поражение. Как злодея — а оттуда и как первого ученика, и как всего нового себя. Что-то такое детское, соперническое и невыносимо черное затмило ему разум. У него не получалось хорошо отыграть роль, которую он взял на себя — которую старался взять на себя как только мог, и в том крылся конец мира — провал лично Юаня. Так что в тот момент он взял себя в кулак и выбросил все свое на рельсы да на камни вместе с Шень Цзю. Чтобы доказать, что он тоже может быть бессердечным негодяем. Что он не менее способен на лютую хладнокровную подлость. Сказал себе, что Шень Цзю ему не будет жалко. Что хуже человека все равно не сыщется в этом мире. Поезд их конечно же переехал. И их разможило по острым камням. Драгоценный утонченный цветок был не недоступным, а всего лишь красивым сорняком, который мнил о себе слишком много — мальчишки тотчас смяли его листья и выдрали, и понесли забавляться, издевательски смеясь. Юань остался победителем в состязании злодеев. Смех их шайки звучал в ушах. Босые ноги на снегу. Чужие руки на запястьях Шень Цзю, его озлобленные взгляды, красный оттиск клейма на спине и униженные крики. Мальчика, который тоже просто хотел выжить. Он наказал их всех в тот день. Только себя наказать еще больше не мог. Не было над ним такого да-шисюна, а Учитель давно уже не считал нужным его бить. Пусть возвращается к делам пика — они Юаню худшее из наказаний. Это все равно не работало. С тех пор все летело и падало под откос у Юаня перед глазами. И не было ему покоя. Потому что всем известно, что злодеи не выигрывают. Так ясно все казалось сейчас. После зеркала. На самом деле он не думал об этом. Считать, что там был гениальный злодейский план, который оправдывал гнусный поступок, было невероятно приятнее. И только с этим Юань мог существовать. Так что он честно все придумал и забыл, а потом, для надежности, еще придумал и еще раз все забыл. — Но в падении шиди не было никакого высшего смысла или большого замысла, — омертвело резюмировал Шень Цинцю и замолк, не в состоянии даже предположить реакцию шиди. Будет ли он с новой силой зол? Юань бы был. Ударит ли? Оставит? Простит? Мог бы и посмеяться. У Шень Цзю было черное, абсолютно больное чувство юмора, и он мог рассмеяться как ишак от самого неудачного, неуместного поворота событий. Сейчас был вполне подходящий для него случай. Ответа долго не было, поэтому Юань осмелился посмотреть. А-Цзю выглядел… растеряно, задумчиво, грустно — никак. Будто впервые видел. — Ты завидовал мне? — повторил он вопрос, будто это все, о чем он мог думать. Будто его это обстоятельство не отталкивало, а безмерно завораживало. Юань дотянулся до белой кожи его шеи. Встретил живой черный взгляд. Там начинал зарождаться смех, но Юань не мог понять, был ли он злым или добрым. Он не удержался. — Блять, да! — с смачным удовольствием отпустил он себя, и не помышляя о своей обычной очаровательной улыбке в эту минуту. Но на глаза снова выступили слезы: — Ты был всем, чем я не был! Ну конечно же я, блять, завидовал. Да пошел ты нахуй, шиди, меня до сих пор тошнит от того, как ты держишь кисть! Я ведь и вполовину таким как ты никогда и не стану! И Шень Цзю прорвало — он запрокинул голову и захохотал от всей души. В этом не было истерики. Только чистое, неразбавленное веселье над собственной переломанной жизнью, где его партнер — больной ублюдок, который позавидовал его врожденной жестокости и воспитанной улицей аморальности, будучи обыкновенным прилизанным бесталанным ничтожеством. Юань замер, наблюдая и чувствуя, как остатки слез ползут щекотно по щекам. Он был так хорош, когда по-настоящему смеялся, с любовью думал он, и привлек, и поцеловал его. Поймал губами нежно и сладко, получая такой же охотный ответ. И даже так напарник продолжал постанывать с удовольствием и смеяться, пока они не расцепились. И по привычке столкнулись лбами, будто немножко и бодаясь, лишь бы ощущать ответное нажатие. Больной ублюдок. Оба. — Хорошо, шиди, — выдохнул Шень Цзю. — Будем считать у нас ничья. Юань с облегчением расслабился и чуть не погиб на месте — годы затаенного страха отпустили его. Цзю-эр держал его, пока руки не перестали слишком сильно дрожать, а сердце — колотиться в горле. — Но Ло Бинхэ тебе никогда не замолить, а-Юань, так и знай, — оскорбительно похлопал его по щеке любовник и поднялся. — Я вызываю Му Цинфана. Юань против воли скривился: обратно на работу. Он покосился на их жертву. Цинъюань выглядел также величественно и мирно, застыв над пустой ладонью. Будто в линиях судьбы мог прочесть иной приговор. Будто просил милостыню и приснул. — А его не могут найти завтра ученики? Шень Цзю задумался, взвешивая варианты. — Чтобы началась паника, новые слухи, и у нашего шиди прибавилось работы? Хм! А еще говоришь, что злодей из тебя дурной, — хохотнул он и принялся перебирать талисманы, выискивая тот, который не для срочного вызова. Он выглядел так деловито и обычно, что Юань только шмыгнул и утерся, и закрыл свое сердце на привычный замок. У них были дела. Столько дел. А он до сих пор не до конца решил, насколько им нужна хорошая охрана у палаты Юэ Цинъюаня и кто станет его заместителем. Тот, который радикально обрубит возможность настоящему главе вернуться, или безынициативного менеджера дипломатических отношений без проблеска самосознания им хватит? В конце концов, разница с Цинъюанем будет нулевая. Тот тоже ни черта без команды сяо Цзю не делал кроме пакостей. Лучшие ситуации — когда что ни делай, все к лучшему. А про Цинъюаня надо будет обойти шиди, поспрашивать их мнение, хотят ли они надеяться на его возвращение… А потом Юань поступит по-своему и поставит хорошую стражу, чтобы все в их кругу понимали, что даже так большинство из них сохранили надежду и верность единству. Достали они уже со своим стремлением отколоться от стада. Может, хоть, без Цинъюаня что-то исправится. Шень Цзю указал на него пальцем, чтобы Юань не планировал херни без согласования. Да и о его брате гадости думать было нельзя. Теперь-то, когда тот был надежно упакован в вату, а Му Цинфан уже был на подходе, Ци-гэ можно было любить сколько угодно! Он вообще, как знать, может очнуться святой от вменяемости! — Люблю тебя, а-Цзю, — сказал Шень Цинцю. Второй Шень Цинцю поправил волосы-воротники-рукава да закрылся веером. — Я тебя возможно тоже, а-Юань. — «Возможно», — с юмором кивнул тот. — Ло Бинхэ, — напомнил шиди. И это звучало как нечто, что злодей никогда теперь не забудет, не простит. Из всех вещей! Юань зарылся в ладони, полные сожалений. Он был уверен, что если Учитель их видит, он со смеху падает. А еще надеялся, что шибо Чжан простит им вольность, когда они свидятся.