Глава 26

Стоило Дженнифер моргнуть — и реальность рассыпалась, как хрупкое стекло, разлетевшись на тысячи ослепительных осколков. Вокруг не осталось ничего, кроме белого свечения — чистого, безмятежного, будто она очутилась в самом сердце света, где не было ни теней, ни углов, ни границ. Время здесь будто застыло, потеряв привычную тягучесть, и каждый вдох ощущался как нечто новое, непривычное, словно воздух был иным — легче, прозрачнее, будто сотканным из тишины. Дженнифер оглядела себя, и удивление сковало её на мгновение. Её волнистые волосы, обычно собранные в небрежный хвост или пучок, теперь свободно струились по плечам тяжёлыми волнами, отливая странным, почти неземным блеском. Но это было не самое странное. На ней был наряд, которого она никогда не надевала: корсетный верх насыщенного фиолетового цвета с фактурным узором, в котором, казалось, таился собственный ритм, будто ткань жила своей жизнью. Чёрные облегающие леггинсы подчёркивали стройность фигуры, а длинные перчатки из тонкой, но прочной ткани плотно облегали руки, доходя почти до локтей. Серебристые декоративные вставки на корсете и перчатках мерцали, словно в них были заключены крошечные молнии, готовые сорваться при малейшем движении. На плечах лежала объёмная накидка — плащ глубокого фиолетового оттенка с тёмной окантовкой, тяжёлый и в то же время удивительно лёгкий, будто сотканный из сумерек. Он ниспадал широкими складками, придавая силуэту величественность и некую воинственную грацию. На голове красовалась тёмно‑фиолетовая корона с острыми пиками и тонкими декоративными элементами — не просто украшение, а символ власти, тяжёлый и холодный, словно напоминание о долге, который тяжелее любой брони. Высокие сапоги на устойчивом каблуке в фиолетово‑пурпурной гамме, с сегментированными деталями и ремешками, делая её похожей не на принцессу, а на королеву, готовую к битве. Изящное колье‑чокер с центральным камнем, похожим на застывшую каплю сиреневого огня, и мелкие декоративные элементы на корсете завершали ансамбль, подчёркивая тему магии и власти. Она коснулась пальцами камня на чокере, чувствуя, как сквозь него пробегает едва уловимая вибрация, будто он отзывался на биение её сердца. Внезапно в этой бескрайней белизне вспыхнул яркий сиреневый свет — не резкий, не обжигающий, а переливающийся, словно жидкое пламя, которое не сжигало, а раскрывало скрытые узоры мира. Из сияния выплыла женская фигура: она не шла, не летела — она парила, будто сама была сотканной из этого света, её очертания дрожали, расплывались и снова обретали чёткость, как отражение в неспокойной воде. — Кто вы?.. — голос Дженнифер прозвучал тихо, почти беззвучно, будто боялся нарушить хрупкую тишину этого места. — Здравствуй, Дженнифер, — прозвучал мягкий, но властный голос, в котором звенели отголоски веков. — Я Аделаида. Твой предок. Свечение постепенно угасло, растворяясь в воздухе, и перед Дженнифер теперь стояла девушка лет двадцати пяти — настоящая красавица с большими выразительными глазами, в которых читалась древняя мудрость, и густыми каштановыми волосами, уложенными в сложную причёску, где каждая прядь казалась частью какого‑то сакрального узора. Её кожа была нежной, почти фарфоровой, а осанка — царственной, будто она привыкла повелевать не только людьми, но и стихиями. Платье на ней было необыкновенным: длинное, в насыщенном фиолетовом цвете, который в центре плавно переходил в светло‑сиреневый, словно рассвет пробирался сквозь тьму. Крой подчёркивал талию, а расклешённая юбка создавала торжественный, «королевский» силуэт, будто само платье знало о своём предназначении. Лиф украшали золотые орнаменты в виде витиеватых узоров, напоминавших древние руны; они тянулись по краям подола и вдоль застёжки, придавая наряду ощущение роскоши и ритуальной значимости. Широкий декоративный пояс с крупной круглой вставкой визуально выделял талию. Короткие, плотно облегающие рукава заканчивались золотистыми узорчатыми манжетами, открывая изящные запястья, на которых поблёскивали массивные браслеты в золотистой гамме. Лёгкая полупрозрачная пелерина светло‑сиреневого оттенка свободно ниспадала с плеч, добавляя силуэту воздушности и многослойности. А на голове у неё красовалась большая корона — не из золота и бриллиантов, а будто выкованная из лунного света и теней, с тонкими шипами, устремлёнными вверх, словно языки пламени. Аделаида сделала едва заметный жест рукой, и вокруг них будто сгустился воздух, становясь плотным, как бархат. Теперь тишина не давила — она оберегала, укрывала от чужих ушей то, что должно было быть сказано только между ними. — Ты носишь знаки рода, о которых даже не догадываешься, — проговорила Аделаида, и её голос звучал так, будто каждое слово было выковано в пламени и закалено в ледяной воде. — Корона, плащ, камень на шее — это не просто украшения. Это печати, которые хранят память крови. Они пробудились, потому что время пришло. Дженнифер хотела возразить, сказать, что она ничего не выбирала, ничего не просила, но слова застряли в горле, тяжёлые и горькие. — Время пришло для чего? — наконец прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Для чего всё это? Аделаида чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на сожаление — глубокое, древнее, будто она уже тысячу раз видела этот страх в глазах своих потомков и всё равно не знала, как его облегчить. — В летописи рода, что писались словами, которые помнят камни и звёзды, сказано о грядущей беде, — продолжала Аделаида, и теперь её речь звучала иначе: в ней появились старинные обороты, тяжеловесные, как камни, уложенные в крепостную стену. — В те времена, когда часы отсчитывали не минуты, а судьбы, мои уста произнесли пророчество, что эхом прокатится сквозь века и однажды достигнет твоих ушей. Слушай же слова, что были сказаны, когда небо плакало кровавыми дождями, а земля стонала под шагами грядущего ужаса: > «Придёт машина — холодна, слепа, > Из звёздных бездн, жестока и груба. > Она пожрёт тепло и свет домов, > Сожжёт мосты средь пепла и слов. > > Угроза встанет над родной землёй, > Грозя семье погибелью прямой. > В бою падёт один средь вихря бед, > Чья кровь прольётся в мрак минувших лет. > > А сестра павшего — душой чиста, > К тебе прильнёт, как к свету, неспроста. > Станет подругой, ближе всех родных, > В час бурь и слёз, средь судеб непростых. > > Но час настанет — выбор будет строг: > Иль поддержать его, чтоб жил хоть миг, хоть срок, > Магическим огнём, отдав весь свет, > Иль силу сберечь — иначе беды вслед. > > Решенье ляжет камнем на груди, > И не уйти от этой злой беды. > Судьба сплетает нити в тёмный узор, > Готовь же сердце к жертве и к укору». Когда последние слова прозвучали, воздух вокруг будто сгустился, стал тяжёлым, насыщенным предчувствием. Дженнифер слушала, а перед её внутренним взором вспыхивали картины: нечёткие, словно увиденные сквозь туман, — громадная машина, шагающая по руинам города, её металлические ноги дробили асфальт, как сухую глину, а из груди вырывался холодный свет, выжигающий всё живое. Она видела языки пламени, пожирающие знакомые улицы, видела фигуру в тени, чья сестра прижимается к ней, ища защиты, и видела саму себя, стоящую перед выбором, от которого зависит не только её жизнь, но и судьба всего, что ей дорого. — Это не просто слова, — тихо сказала Аделаида, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на боль. — Это зеркало будущего. Оно показывает не всё, лишь осколки, но и их достаточно, чтобы понять: беда идёт. И она будет такой, что даже магия не сможет заслонить от неё всех, кого ты любишь. Дженнифер сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, возвращая её в реальность. Камень на чокере вдруг потеплел, будто отзываясь на её волнение, и по коже пробежала лёгкая дрожь, как от прикосновения ветра, который знает слишком много. — Значит, я должна буду выбирать… между силой и жизнью человека, — прошептала она, и голос её дрогнул, но не от страха, а от тяжести этого знания. — И этот выбор сломает меня. — Да, — просто ответила Аделаида, без пафоса, без попыток смягчить правду. — Он сломает часть тебя. Но другая часть станет крепче. Та, что умеет любить, прощать и жертвовать. Она протянула руку, и на мгновение Дженнифер показалось, что сквозь пальцы Аделаиды проглядывают другие лица — лица предков, которые смотрели на неё из глубины веков с тем же упрямым светом в глазах. — Ты не одна, — проговорила Аделаида. — Помни это, когда тьма станет слишком густой. В тебе течёт кровь тех, кто знал, что такое долг. И ты выдержишь. Даже когда будет казаться, что сил больше нет. И прежде чем Дженнифер успела что‑то ответить, оранжевое свечение окутало её, заворачивая в мягкую, но неумолимую пелену. Силуэт Аделаиды начал таять, растворяясь в свете, пока не остался лишь отголосок её голоса, тихий, как шёпот ветра: — Готовься, дитя. Время близко. И знай, второй шанс на жизнь влечёт последствия. Мир вернулся рывком: холод металла, запах озона, скрип фиксаторов — всё обрушилось на Дженнифер одновременно, будто её швырнули обратно в реальность без предупреждения. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Дженнифер резко вздохнула — этот вдох был похож на рывок из самой бездны: глубокий, судорожный, будто лёгкие только сейчас вспомнили, как втягивать воздух. Она лежала на узкой жёсткой кушетке, накрытой белой тряпкой, которая была не просто тканью, а чем‑то безликим, стерильным, пропитанным запахом спирта и холодной безнадёги. Ткань колола кожу, казалась чужой, и от этого ощущения хотелось стряхнуть её, как кошмар, прилипший к телу. Отсек вокруг был тесным, словно вырубленным в толще металла: низкие потолки с переплетением труб и кабелей, тусклые лампы, которые мигали, будто спорили между собой, стоит ли вообще освещать это место. В воздухе висел тяжёлый запах озона, машинного масла и чего‑то ещё — горького, металлического, похожего на запах крови, едва уловимого, но въедающегося в память. Воспоминания нахлынули вихрем, обрушились лавиной: белый свет, голос Аделаиды, пророчество, электрический стул, лицо Киллиана, холодное и безжалостное, разряд, прожигающий каждую клетку, пуля… «Я умерла», — пронеслось в голове острой, горькой мыслью, но времени на то, чтобы обдумать это, не было. Время здесь не существовало: оно сжалось в один короткий миг, когда нужно было просто выжить, когда каждая секунда могла стоить жизни тем, кто был ей дороже всего. Она рывком вскочила, отбросив ткань, и выбежала из помещения. И тут же перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах. Всё было в огне. Огонь не просто горел — он жил, дышал, двигался, как хищный зверь, который наконец‑то дорвался до добычи. Дым клубился, тяжёлый, маслянистый, он оседал на коже, царапал горло, заставлял глаза слезиться, но Дженнифер не замечала этого. Она видела только главное. В центре хаоса, среди искр и падающих обломков, стояла её мама. Пеппер излучала тот самый странный свет, который Дженнифер видела в себе во время пыток, — оранжевое сияние, пульсирующее в такт её дыханию. Её поза была напряжённой, собранной, как у воина, готового к последнему бою: спина прямая, руки чуть разведены, пальцы напряжены, будто она держала невидимый щит. Одним резким, почти небрежным движением она откинула Киллиана — тот пролетел несколько метров и врезался в стену с глухим, пугающим звуком, от которого у Дженнифер внутри всё сжалось. А чуть в стороне, прижавшись к обломку стены, сидел Тони. Без костюма. Он был ранен, но даже сейчас, измученный, окровавленный, он не выглядел побеждённым. В его глазах читалась не боль, а ярость — та самая, которая заставляла его снова и снова вставать, даже когда всё казалось потерянным. Его плечи были опущены от усталости, но взгляд оставался острым, цепким, будто он всё ещё пытался просчитать варианты, найти выход, спасти всех сразу. Дженнифер не думала. Она действовала на инстинктах, на чистой, первобытной необходимости защитить тех, кто ей дорог. Она рванулась вперёд, перехватила Киллиана, который уже пытался подняться, и с силой швырнула его об пол. Металл под ним прогнулся, будто сам ужаснулся того, что сейчас произойдёт, и издал короткий, жалобный стон, похожий на крик раненого зверя. — Штормик… — прозвучал голос Тони, тихий, полный боли и облегчения одновременно. Дженнифер повернула голову и увидела его — он смотрел на неё так, будто видел не просто дочь, а чудо, которое не должно было случиться. Рядом с ним, не теряя ни секунды, Пеппер уничтожала костюмы, которые атаковали её: они падали с неба, как железные хищные птицы, и она отбивала их ударами. Каждый её удар был точным, выверенным, будто она знала слабые места каждого механизма, будто сражалась не впервые. Но магия уже сочилась наружу. Она больше не была под контролем, не пряталась в глубине, не ждала подходящего момента. Она рвалась наружу, как шторм, который слишком долго сдерживали. Оранжевая дымка окутала Дженнифер, обволакивая её, словно вторая кожа, и в этот момент она перестала быть просто девушкой — она стала воплощением силы, гнева и боли, накопленных за все эти дни. Её глаза засветились изнутри тем же оранжевым светом, а волосы, казалось, заискрились, будто в них запутались маленькие молнии. Она подошла к Киллиану, опустилась на него сверху, села так, чтобы он не мог пошевелиться, и запустила эту дымку прямо в его голову. Свечение проникло под кожу, в вены, в кости, в самую суть его существа, и Киллиан закричал — этот крик был наполнен не просто болью, а ужасом человека, который впервые понял, что он не контролирует ситуацию, что теперь он — жертва. — Ну как тебе? — прорычала Дженнифер, и её голос звучал не как голос девушки, а как раскат грома, как приговор, который нельзя обжаловать. — Какого это — терпеть пытки? Чувствовать, как каждый разряд выжигает тебя изнутри? Как тебя заставляют говорить то, чего ты не знаешь? Она развела руки в стороны, и дымка сгустилась, сжалась в одну точку, а затем взорвалась изнутри. Голова Киллиана разлетелась на мелкие кусочки, обрызгав Дженнифер кровью, осколками костей и чем‑то ещё, что она уже не замечала. В ту же секунду его тело взорвалось, разбрасывая вокруг себя обломки, искры и пепел, но Дженнифер даже не вздрогнула. Она просто встала, стряхнула с себя капли крови, как будто это была обычная грязь, и спокойно пошла через огонь прямо к родителям. Пламя не касалось её. Оно отступало, будто знало, что перед ним сейчас не человек, а стихия. Искры кружились вокруг, падали на её плечи, но тут же гасли, не оставляя следов. В этом хаосе она была единственным островком спокойствия — странным, пугающим, но таким необходимым. Её шаги были твёрдыми, уверенными, будто она шла не по горящим обломкам, а по знакомой дороге, ведущей домой. — Мам, пап… — прошептала она, и голос её дрогнул, но не от страха, а от облегчения, от того, что они живы, что она успела. — Дженни! — Пеппер и Тони бросились к дочери одновременно, будто боялись, что если они задержатся хоть на секунду, она снова исчезнет. Они крепко обняли её, прижали к себе так сильно, что на мгновение ей стало трудно дышать, но это было самое лучшее чувство в мире — чувствовать их тепло, их дрожь, их любовь. Дженнифер прижалась к ним, позволив себе наконец‑то заплакать. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с копотью и кровью, и она не пыталась их вытереть. Сейчас можно было плакать. Сейчас можно было быть слабой. — Простите меня, — тихо шептал Тони, его голос был хриплым, прерывистым, и в нём слышалась вся тяжесть вины, которую он нёс на себе столько лет. — Из‑за меня вы пострадали. Из‑за моих решений, из‑за моей гордыни… — Нет, пап, — Дженнифер подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было упрёка, только бесконечная любовь и понимание. — Не из‑за тебя. Из‑за тех, кто решил, что может играть с чужими жизнями. Ты всегда пытался нас защитить. Даже когда это казалось невозможным. Тони слабо улыбнулся, и эта улыбка была одновременно грустной и светлой, как луч солнца после долгой грозы. В ней было столько раскаяния и столько надежды, что Дженнифер захотелось верить: всё будет хорошо, даже если сейчас мир вокруг лежит в руинах. — Я бы хотел сделать вам подарок, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя силы его покидали. — В знак того, что я буду ответственнее в делах семьи… Джарвис, протокол «Чистый лист». И в тот же миг в небе начали взрываться костюмы Железного человека — не хаотично, не в панике, а ровно, ритмично, как будто кто‑то запускал фейерверк. Они вспыхивали один за другим, рассыпаясь на тысячи искр, которые падали вниз, освещая руины, превращая разрушение в нечто почти прекрасное. Это было прощание с прошлым, с ошибками, с тем, что больше не имело значения. Каждый взрыв звучал как аккорд в торжественной, печальной мелодии, как обещание, что всё изменится. Пеппер крепче прижала к себе Дженнифер, будто хотела защитить её даже от этого света, даже от этой красоты, которая была оплачена такой высокой ценой. А Дженнифер закрыла глаза, вдыхая запах дыма, металла и родного дома, и прошептала: — Мы справимся. Вместе. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Громкий крик Дженнифер разрезал тишину комнаты, как острый клинок — резко, безжалостно, обнажая нервы. Он вырвался из груди сам по себе, без воли, без предупреждения, будто кошмар держал её в когтях до последнего мгновения и отпустил только в тот миг, когда она уже не могла сдерживать этот звук. Она резко села на кровати, хватая воздух ртом, будто вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось где‑то в горле, тяжёлое, гулко стучащее, словно хотело вырваться наружу. Пот холодными струйками стекал по спине, пропитывая тонкую ткань пижамы, а пальцы судорожно сжимали смятые простыни, будто ткань была единственной опорой в мире, который вдруг снова стал зыбким и ненадёжным. Комната была маленькой, уютной, но сейчас эта уютность казалась насмешливой. Тёплый свет ночника, который обычно успокаивал, теперь отбрасывал странные, угловатые тени, похожие на когтистые силуэты, готовые снова наброситься. На тумбочке тихо тикали часы — этот размеренный, спокойный звук сейчас звучал как упрёк: «Ты думала, что всё позади? А ночь помнит иначе». На стене висела фотография — Дженнифер, Дима, Хлоя и Наташа смеются, прижавшись друг к другу, солнце светит им в спины, и кажется, что беды просто не умеют находить таких людей. Сейчас этот снимок казался Дженнифер чем‑то из другой жизни — из той, где кошмары были просто снами, а не предвестниками. Она тяжело вздохнула, и этот вздох вышел долгим, надтреснутым, будто из неё вытекала вся тяжесть пережитого. Рука дрожала, когда она тянулась к выключателю. Щёлк — и комната наполнилась резким, почти агрессивным светом. Он безжалостно выхватил из темноты каждую деталь: стопку книг на полке, небрежно брошенную кофту, чашку с остывшим чаем, в которой теперь отражался этот яркий свет, делая её похожей на маленький, пустой маяк. Дженнифер откинулась на подушку, но не смогла расслабиться. Жёсткие перья внутри подушки казались колючими, будто даже постель не хотела её принимать. Она закрыла глаза, но перед внутренним взором тут же вспыхивали картины из кошмара: то она сама падала в бездну, чувствуя, как воздух становится густым, как смола, и не даёт дышать; то видела, как Дима, Хлоя и Наташа исчезают в чёрном дыму, а их голоса долетают до неё обрывками, как сломанные фразы на старой плёнке. «Это от стресса?» — думала она, кусая губы до боли, чтобы почувствовать хоть что‑то реальное. Или это та самая плата за второй шанс на жизнь, о которой говорила Аделаида? «Цена будет высокой», — вспоминались ей холодные, тяжёлые слова предка, звучавшие теперь в голове как приговор. Может быть, каждый раз, когда она избегает смерти, судьба требует взамен кусочек её покоя? Или эти сны — не просто кошмары, а предупреждения, которые она не умеет читать? Она молилась всем известным ей богам — и тем, чьи имена она помнила из детских сказок, и тем, кого знала по легендам разных народов, и даже тем, кто, возможно, вообще не существовал. Она шептала эти молитвы тихо, почти беззвучно, чтобы не потревожить тишину, чтобы ни один звук не просочился за пределы комнаты. Слеза скользнула по щеке, горячая, солёная, и Дженнифер быстро смахнула её, будто стыдясь этой слабости. Она не могла позволить себе быть слабой, потому что если она сломается, кто тогда будет стоять между этими кошмарами и теми, кого она любит? За окном медленно светлело небо, переходя от густой, бархатной темноты к серому, робкому рассвету. Город ещё спал, только где‑то вдалеке слышался одинокий гудок машины. Дженнифер глубоко вдохнула, стараясь выровнять дыхание, и заставила себя откинуть одеяло. Холодный пол под ногами был отрезвляющим, реальным, он напоминал, что она жива, что сейчас утро, что ночь закончилась. Она встала, подошла к окну и посмотрела на город, который постепенно просыпался. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Дженнифер сидела за компьютером, ссутулившись так, что плечи почти касались ушей, будто пыталась вжаться в кресло, стать меньше, незаметнее — лишь бы никто не заметил, как сильно она устала. Перед глазами плясали строчки кода, сливаясь в одно серое пятно, но она упрямо водила пальцами по клавиатуре, будто каждое нажатие могло стереть хотя бы один из тех кошмаров, что преследовали её ночами. Её волосы беспорядочно падали на лицо, скрывая тёмные круги под глазами, которые она безуспешно пыталась замазать тональным кремом. Экран ноутбука отбрасывал на её лицо холодный голубоватый свет, делая кожу неестественно бледной, почти прозрачной, будто вся жизнь ушла в эти строчки, в попытки вдохнуть душу в Ариса. Три ночи без сна оставили на ней свой отпечаток. Каждая попытка закрыть глаза оборачивалась тем, что перед внутренним взором тут же вспыхивали кошмары: рушащиеся здания, холодные взгляды врагов, лица друзей, исчезающие в дыму. И тогда она вскакивала, хваталась за ноутбук, как за спасательный круг, и снова начинала печатать, будто работа могла удержать её на краю пропасти. Кофе стал её топливом — крепкий, горький, обжигающий горло, он помогал держаться, но уже почти не действовал. На столе выстроилась целая батарея чашек: одни наполовину пустые, другие с засохшей коричневой кромкой, третьи с отпечатками её пальцев, будто она хваталась за них, как за опору. Хлоя стояла рядом, уперев руки в бока, и хмурила лицо так сильно, что между бровями залегла глубокая складка. В её взгляде читалась не просто злость — в нём была тревога, острая и колючая, как проволока. Она то и дело нервно поправляла прядь волос, выбившуюся из косы, и вздыхала, будто пыталась собрать все свои аргументы в один убедительный удар. — Дженни, это ненормально, — снова повторила она, голос звучал резко, но в нём прорывалась дрожь, которую она старалась скрыть. — Ты вообще спишь? Ты на призрака похожа. Если ты сейчас упадёшь, я тебя поднимать не буду. Дима стоял чуть позади, скрестив руки на груди. Его лицо было серьёзным, почти суровым. Он не кричал, не топал ногами — он просто смотрел, и в этом взгляде было столько беспокойства, что Дженнифер становилось стыдно, но остановиться она всё равно не могла. — На одном кофе ты не продержишься, — проговорил он строго, но не грубо, будто пытался достучаться до той части её разума, которая ещё помнила, что такое забота о себе. — Ты себя сжигаешь. Арис не стоит того, чтобы ты разваливалась на части. Если он не станет «живым» сегодня — он станет завтра. Но если ты сломаешься… завтра может не быть. Дженнифер будто не слышала их. Её пальцы продолжали порхать над клавиатурой, выстукивая строчку за строчкой, как будто от этого зависела чья‑то жизнь. В комнате пахло не только кофе — там витал запах напряжения, усталости и упрямого, почти отчаянного желания всё исправить. На стене тикали часы, отсчитывая секунды, которые складывались в бессонные ночи, а за окном медленно темнело — ещё один день подходил к концу, а она так и не позволила себе остановиться. Она хотела ответить, сказать что‑нибудь лёгкое, отшутиться, чтобы они перестали так на неё смотреть, но слова застревали в горле, горькие и тяжёлые. Вместо этого она лишь чуть помотала головой, сбрасывая с лица прядь волос, и пробормотала: — Ещё немного. Хлоя закатила глаза, но в этом жесте не было настоящей злости — только страх, спрятанный за раздражением. — Ты это говорила вчера. И позавчера. И три дня назад. Дима шагнул ближе, осторожно, будто боялся спугнуть её, как дикого зверя, который вот‑вот убежит. Он положил руку ей на плечо, и Дженнифер вздрогнула — не от испуга, а от того, насколько реальным, тёплым и живым было это прикосновение. — Давай хотя бы перерыв, — тихо сказал он. — Пять минут. Просто посиди, подыши. Или выпей воды — от этого кофе у тебя скоро сердце будет стучать как отбойный молоток. Дженнифер на секунду замерла, пальцы повисли над клавишами, а взгляд скользнул с экрана на их лица — на нахмуренную Хлою, на серьёзного Диму, на их глаза, полные тревоги и любви. И вдруг она почувствовала, как усталость наваливается на неё всей своей тяжестью, как бетонная плита, которую она слишком долго удерживала над собой. Она медленно опустила руки, и клавиши издали тихий прощальный щелчок. Экран продолжал светиться, строчки кода мерцали, будто ждали, что она вернётся к ним в любую секунду, но сейчас она позволила себе просто выдохнуть. — Ладно, — прошептала она, и голос прозвучал непривычно тихо, без привычной упрямой твёрдости. — Пять минут. Хлоя тут же сунула ей в руки стакан воды, холодную, с каплями конденсата, которые стекали по стеклу, как слёзы. Дженнифер обхватила его дрожащими пальцами и сделала глоток — вода была такой простой, такой обычной, и от этого на глаза вдруг навернулись слёзы. Не от боли, не от страха, а от того, как много значили эти маленькие, повседневные вещи: стакан воды, тёплая рука на плече, сердитый, но любящий взгляд подруги. — Прости, — тихо сказала она, глядя то на Хлою, то на Диму. — Я просто… я боюсь, что если остановлюсь, кошмары снова меня догонят. Дима чуть наклонил голову, будто понял всё без слов. — Тогда мы посидим здесь, — спокойно ответил он. — И будем не давать тебе останавливаться слишком надолго. Но и не дадим сгореть. Договорились? Хлоя фыркнула, но тут же смягчилась и присела на край стола, слегка толкнув ноутбук, чтобы экран чуть отвернулся, будто хотела заслонить Дженнифер от него хотя бы на эти пять минут. — И никаких кодов, — строго добавила она. — Только вода, дыхание и, может быть, какая‑нибудь глупая история про то, как мы в детстве пытались сделать приворот. Помнишь? Дженнифер слабо улыбнулась — впервые за долгое время улыбка получилась не натянутой, а настоящей, тёплой, пусть и немного дрожащей. — Помню, — прошептала она. — Тогда мы думали, что сможем заставить Фьюрт влюбиться в Хилл. — А теперь ты пытаешься оживить искусственный интеллект, — усмехнулся Дима. — Прогресс налицо. И в этот момент, среди чашек с остывшим кофе, мерцающего экрана и тревожных, но таких родных лиц, Дженнифер вдруг почувствовала, как тяжесть немного отступает. Не навсегда, не до конца — но достаточно, чтобы сделать ещё один вдох. И этого пока было достаточно.