Глава 25

Дженнифер недовольно поглядывала на новую знакомую, которая сидела на переднем сиденье, будто пыталась разглядеть в её силуэте хоть одну деталь, которая объяснила бы, почему Пеппер вообще согласилась её взять. Майя — ботаник с кучей теорий заговора, да ещё и из прошлого Тони… В голове Дженнифер это никак не складывалось. Она сидела сзади, прижимая к себе шлем отца, как единственное, что оставалось настоящим среди всей этой странной суеты. Под уговорами Пеппер Дженнифер всё-таки сняла маску. Это было как снять броню: сначала становилось легче дышать, но потом накатывало чувство уязвимости, будто теперь каждый встречный мог заглянуть ей прямо в душу. Магия отозвалась тихим покалыванием по коже — и через несколько мгновений её обычный облик вернулся: волосы из иссиня‑чёрных снова стали тёмно‑каштановыми, волнистыми, свободно падающими на плечи, а сиреневые глаза — привычного оттенка, в котором плескался янтарь. Раны обработали и перевязали прямо в машине: Пеппер действовала быстро, чётко, без лишних слов. Хотя за раны Дженнифер беспокоилась меньше всего. Через пару дней от них не останется даже шрама — так всегда бывало. Её магия тихо, незаметно заживляла тело, стирая следы битв, будто хотела стереть и воспоминания о них. Но стереть тревогу она не могла. Майя… Вот она‑то и не давала покоя. Она говорила быстро, будто боялась, что её перебьют, и всё время теребила край своей джинсовки. По её словам, её директор работал на Мандарина, и она пришла к Тони просить о помощи. История звучала как сценарий второсортного триллера: слишком много деталей, слишком мало доказательств, слишком много пауз, в которых чувствовалось, что она не договаривает. Пеппер вела машину спокойно, будто руины дома и исчезновение Тони были лишь очередным пунктом в длинном списке проблем, которые нужно решить. Её пальцы крепко сжимали руль, но лицо оставалось собранным, почти бесстрастным. Только иногда, когда она бросала короткий взгляд в зеркало заднего вида на Дженнифер, в её глазах мелькала такая боль и тревога, что у Дженнифер сжималось сердце. Ночь опускалась на шоссе медленно, словно не хотела торопить события. Фонари мелькали за окнами, разрезая темноту жёлтыми полосами, а тени от деревьев тянулись поперёк дороги, будто пытались задержать машину, не пустить их дальше. Дженнифер смотрела, как свет скользит по приборной панели, по лицу Майи, по напряжённым плечам Пеппер, и пыталась собрать мысли в кучу. Но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Уже глубокой ночью они приехали к какому‑то придорожному отелю — небольшому, с мигающей вывеской, которая то загоралась, то гасла, будто сама не была уверена, стоит ли привлекать внимание. Здание казалось уставшим: штукатурка местами облупилась, окна были тёмными, а возле входа стояла одинокая пальма, склонившаяся под тяжестью лет и ветров. Они заселились в один номер — небольшой, с двумя двуспальными кроватями, ковром, который давно потерял свой первоначальный цвет, и окном, выходящим на пустую парковку. Воздух внутри был тёплым и пах чистящими средствами и чем‑то затхлым, будто отель давно не видел настоящих гостей. Дженнифер, уставшая от всех событий этого бесконечного дня, тут же рухнула на ближайшую кровать, даже не пытаясь снять ботинки. Она уткнулась лицом в подушку, которая пахла чужим домом и дешёвым кондиционером для белья, и закрыла глаза. Усталость накрыла её тяжёлым одеялом, и сознание начало ускользать, растворяясь в темноте. На соседней кровати Пеппер и Майя тихо разговаривали. Их голоса звучали приглушённо, будто они боялись разбудить Дженнифер, или, может быть, не хотели, чтобы она услышала то, что они обсуждают. Слова доносились обрывками, как радиоволны, которые то появлялись, то исчезали. Иногда Пеппер вздыхала — этот звук был похож на треск старой бумаги, такой же сухой и полный усталости. Майя отвечала быстро, нервно, будто боялась, что её перебьют, и каждый её слог звенел натянутой струной. Но сейчас Дженнифер не хотелось ни о чём думать. Веки тяжело закрылись сами собой, будто кто-то мягко надавил на них, и она провалилась в тёмную, вязкую полудрёму. Даже сквозь сон в голове метались обрывки мыслей, цеплялись за сознание, как острые осколки: телефон она оставила где-то в руинах, пока ходила по ним, перешагивая через балки и обломки, не замечая, как песок прилипает к подошвам. Нет никакой связи с друзьями — Димой, Хлоей, Питером, Недом, ЭмДжей… Они, вероятнее всего, уже видели новости. Дженнифер представляла, как они смотрят на экраны, как лица их становятся всё мрачнее, как кто-то из них сжимает кулаки, а кто-то просто молчит, не в силах поверить. И от этого становилось ещё тяжелее — будто она подвела их, не успев даже попрощаться. В номере пахло сыростью и дешёвым освежителем воздуха, который пытался заглушить все остальные запахи, но лишь смешивался с ними в странную, давящую смесь. Кондиционер тихо гудел, гоняя по комнате тёплый воздух, и его лопасти ритмично щёлкали, будто отсчитывали секунды до чего-то неизбежного. За окном ветер раскачивал одинокую пальму, и её листья постукивали по стеклу — то ли в такт этому щёлканью, то ли пытаясь предупредить о чём-то. Тишину номера разорвал резкий стук в дверь — три коротких, чётких удара, от которых воздух будто сгустился, стал тяжёлым и колючим. Дженнифер машинально напряглась, мышцы сжались, как у зверя, готового к прыжку, хотя она даже не открыла глаз. Она слышала, как Пеппер встала — шаги были знакомыми, узнаваемыми: не суетливые, не дрожащие, а собранные, экономные. Каждый шаг отдавался в груди Дженнифер странным эхом, будто её сердце заранее подстраивалось под ритм опасности. Почти сразу встала и Майя. Но вместо того чтобы подойти к двери, она начала тихо, почти бесшумно, приближаться к кровати Дженнифер. В этом движении было что-то неправильное, неестественное — слишком ровные шаги, слишком прямая спина, будто она шла не к спящей девушке, а к цели. Её тень скользила по полу, вытягиваясь и искажаясь в свете тусклой лампы, и на секунду показалась Дженнифер не человеческой, а какой-то хищной, угловатой, чужой. Юная Старк решила не быть параноиком. Но интуиция, отточенная месяцами жизни между тайнами и битвами, кричала, царапая изнутри. И почти в тот же миг в её шею вонзилась острая игла. Дженнифер почувствовала это мгновенно — холодный, тонкий укол, а затем по венам будто пустили жидкий огонь. Жжение расползалось по телу, как кислота, разъедая изнутри, заставляя сердце биться быстрее, а кожу покрываться липким потом. Время будто замедлилось: она видела каждую деталь — блеск металла иглы, едва заметную дрожь в пальцах Майи, крошечную каплю жидкости на острие, которая сорвалась и упала на простыню, оставив на ней тёмное пятнышко. Она распахнула глаза, и мир на секунду стал пугающе чётким: лицо Майи над ней, слишком близкое, глаза расширены, но в них не было ни вины, ни страха — только холодная решимость, словно она выполняла приказ, который давно приняла как свой собственный. Дженнифер ударила, вложив в движение всю свою ярость и боль, и Майя отлетела к стене, глухо ударившись лопатками и сползая вниз, будто из неё выдернули стержень. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление, но тут же исчезло, сменившись пустотой. — Майя, Дженни, бегите! — услышала она крик Пеппер — резкий, властный, тот самый, которым она когда-то останавливала Тони, когда он слишком увлекался своими идеями. Теперь в нём не было ничего от прежней мягкости — страх. — Мам! — воскликнула Дженнифер, голос сорвался на хриплый крик, полный ужаса и отчаяния. Но то, что в неё ввели, уже давало свои плоды. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, сливаясь в сплошную пелену, а звуки стали глухими, будто доносились сквозь толстое стекло. Она попыталась сбить встающую на ноги Майю магией — собрать ту самую искру, которая всегда была с ней, как второе дыхание. Но внутри было пусто. Ни тепла, ни света, ни силы — только холод и онемение, расползающееся по телу, словно её магию просто выключили, как лампочку, щёлкнув невидимым выключателем. — Нет… — прошептала она, и это слово прозвучало как мольба. Она рухнула на пол, колени ударились о жёсткий линолеум, но боли она почти не почувствовала — онемение уже забирало ощущения, делая тело чужим. Дженнифер начала ползти к матери, цепляясь пальцами за ковёр, оставляя на нём тонкие полоски пыли и ворсинок, будто пыталась проложить себе путь по этим едва заметным следам. Каждый сантиметр давался с трудом, будто она плыла против течения в густом, вязком море, где даже воздух сопротивлялся её движению. У двери, прижимая Пеппер за горло к стене, стоял мужчина лет сорока — высокий, атлетичного телосложения, в сером костюме, который сидел на нём так идеально, будто был сшит специально для этой сцены. Короткая стрижка, аккуратная, будто только что из барбершопа, подчёркивала резкие черты лица. В его глазах не было ярости — только спокойная, почти скучающая уверенность человека, который привык, что всё идёт по его плану. Его пальцы лежали на горле Пеппер ровно, без лишней силы, но достаточно твёрдо, чтобы она не могла даже вдохнуть глубоко. Он что-то говорил Майе — фразы долетали до Дженнифер обрывками, искажёнными шумом в ушах. И при этом он насмешливо смотрел на Дженнифер, чуть приподняв уголок губ, будто видел в ней не врага, не жертву, а забавную ошибку, которую приятно было исправить. Но Дженнифер уже ничего не понимала. Сознание помутнело, рассыпалось на отдельные вспышки: лицо Пеппер, искажённое гневом и страхом; рука, тянущаяся к ней; холодный пол под пальцами; и этот мужчина, чей взгляд был холоднее любого льда. Время потеряло смысл, превратившись в хаотичные кадры, которые мелькали перед глазами, не складываясь в единую картину. Мир потемнел, сжался до одной точки, а потом рассыпался в черноту. Дженнифер вырубилась, и последнее, что она успела почувствовать, — это как её пальцы скользнули по воздуху, не дотянувшись до матери всего на несколько сантиметров. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Дженнифер очнулась — и первое, что она почувствовала, был холод. Не просто прохлада, а пронизывающий, металлический холод, будто сама поверхность, к которой она была прижата, вытягивала из неё тепло. Она с трудом огляделась вокруг, и мир предстал перед ней размытым, с резкими, неприятными контурами, будто кто-то выкрутил контраст на максимум, оставив только тени и блики. Она была прикована к операционному столу — не больничному, не стерильному, а грубому, промышленному, из матового металла, покрытого царапинами и тёмными пятнами, похожими на засохшую кровь. Ремни врезались в запястья и лодыжки, туго стягивая кожу, а в вену была введена капельница: прозрачная трубка тянулась к стойке, где медленно, капля за каплей, стекала мутноватая жидкость. Дженнифер дёрнулась, пытаясь вырваться, но ремни лишь сильнее впились в тело, словно оживали от каждого её движения. Помещение было страшным — стерильным и одновременно запущенным, будто его собрали из кусков разных лабораторий, не заботясь о логике. Стены были обшиты металлическими панелями, стыки между которыми зияли тёмными щелями. Вдоль одной из стен тянулись шкафы с непрозрачными дверцами, а над ними мигали тусклые индикаторы, то вспыхивая, то гаснув, как нервные импульсы. Воздух пах озоном, спиртом и чем-то едким, химическим — запахом, который въедался в лёгкие и заставлял горло сжиматься. На секунду Дженнифер показалось, что она снова оказалась в той маленькой комнате, где Обадайя Стейн держал её в плену три года назад. По спине пробежали неприятные мурашки, холодные и колючие, как осколки льда. Она зажмурилась, пытаясь отогнать это воспоминание, но оно цеплялось за сознание, нашептывало: «Ты уже была здесь. Ты знаешь, каково это — быть беспомощной». Внезапно раздался скрип металлической двери — резкий, скрежещущий звук, от которого по коже побежали новые мурашки. В помещение вошёл тот самый мужчина из отеля — Олдрич Киллиан — в сопровождении учёных. Они двигались как единый механизм: быстрые, точные, без лишних жестов, в белых халатах, которые казались слишком чистыми на фоне этой мрачной лаборатории. На груди у каждого висели бейджи с размытыми фотографиями и кодовыми номерами вместо имён. Дженнифер снова дёрнулась, но ремни держали крепко, впиваясь в кожу до тупой, ноющей боли. Тогда она попыталась колдовать — позвать ту самую силу, которая всегда была с ней, как второе дыхание. Она закрыла глаза, сосредоточилась, пыталась почувствовать знакомое тепло внутри, но там была только пустота — холодная, звенящая, как пустое помещение. Магия не отзывалась. Её будто отрезали, вынули из неё, как батарейку из устройства. — Здравствуй, Электра, — улыбнулся Киллиан, подходя ближе. Его голос звучал почти дружелюбно, будто они встретились не в лаборатории, а на светском приёме. Пока остальные учёные отошли к своим рабочим местам и стали следить за показателями на мониторах, он медленно обошёл стол, разглядывая Дженнифер, как экспонат в музее. — Или лучше, как там сказала Пеппер… Ах, точно, Дженни, — он снова улыбнулся, и от этой улыбки у Дженнифер всё внутри сжалось. — Меня зовут Олдрич Киллиан. — Что вам нужно? — хрипло спросила Дженнифер. Голос звучал чужим, надтреснутым, будто она долго кричала, а потом долго молчала. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и попыталась удержать в себе хоть каплю достоинства. — Видишь ли, ещё три года назад мне стало интересно, какие такие эксперименты Тони проводил над тобой, что у тебя такие способности, — спокойно проговорил Киллиан, продолжая ходить вокруг стола. Его шаги были размеренными, почти ритмичными, как у хищника, который не торопится, потому что знает: жертва никуда не денется. — Но потом стали появляться боги, пришельцы, всякие чудеса… И я стал задумываться: а что, если эти силы как раз-таки связаны со всем этим? Что, если это врождённое? Что, если ты — ключ ко всему? Он остановился напротив её лица, наклонился, всматриваясь в её глаза, будто пытался разглядеть в них какую-то тайну, спрятанную за радужкой. Дженнифер отвернулась, не желая встречаться с ним взглядом, но он резко двинулся вперёд и схватил её за челюсть, заставляя смотреть на себя. Его пальцы были твёрдыми, холодными, а хватка — железной, не оставляющей шанса вырваться. — Мы проверили твоё ДНК, — проговорил он, и в его голосе впервые проскользнуло раздражение, как тонкая трещина в гладкой маске. — Но ничего. Оно обычное. Как у любого человека. Ни мутаций, ни аномалий, ни следов вмешательства. Ничего, что могло бы объяснить твои способности. Так в чём твоя тайна? — он чуть сильнее сжал её подбородок, и Дженнифер почувствовала, как по коже побежали мурашки от боли и страха. — Говори. Учёные у мониторов переглянулись, но никто не сделал ни шага вперёд. Они просто наблюдали, фиксировали, записывали каждый её вдох, каждый вздрагивающий мускул. На экранах бежали графики, линии то взмывали вверх, то падали вниз, а рядом мелькали столбцы данных, которые Дженнифер не могла прочитать, но от которых становилось только страшнее. Дженнифер сглотнула, пытаясь прогнать сухость в горле, и посмотрела прямо в глаза Киллиану. В её взгляде не было покорности — только упрямая искра, которую даже страх не мог погасить. — Я не знаю, — проговорила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я просто… я просто такая, какая есть. Киллиан прищурился, будто пытался понять, врёт она или нет. Потом медленно отпустил её подбородок, провёл ладонью по своему безупречному костюму, стряхивая невидимую пылинку, и снова улыбнулся — на этот раз улыбка была не дружелюбной, а хищной. — Посмотрим, — тихо произнёс он, и эта фраза прозвучала не как угроза, а как холодное обещание, от которого по коже побежали мурашки. — Мы найдём ответ. Даже если придётся разобрать тебя на части, чтобы понять, как ты работаешь. Дженнифер дёрнулась, ремни впились в запястья, оставив на коже красные полосы, которые тут же начали саднить. Она сжала зубы, чтобы не закричать, и вместо этого вытолкнула из пересохшего горла единственный вопрос, который сейчас имел значение: — Что вы мне ввели? — голос прозвучал хрипло, надтреснуто, будто слова царапали горло изнутри. Киллиан замер на полушаге, будто этот вопрос его даже позабавил. Он чуть склонил голову, изучая её, как ребёнок разглядывает жука под стеклом — с любопытством, но без капли сочувствия. — О, стало любопытно? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни тепла, ни шутки — только ледяная насмешка. — Когда ты была в плену у Обадайи Стейна, он держал тебя специальными цепями, блокирующими магию. Дженнифер вздрогнула, и это было не просто движение тела — это был внутренний удар, от которого перед глазами вспыхнули картины, которые она столько лет пыталась спрятать в самый дальний угол памяти. Холодное железо, обхватывающее запястья, тяжёлое, будто тянущее к земле, высасывающее из неё силы до последней капли. Тот самый момент, когда она впервые поняла, что магия — это не бесконечный источник, а хрупкая искра, которую можно задуть. Воспоминания накатили волной, горячей и одновременно ледяной, и на секунду ей показалось, что она снова чувствует холод этих цепей на своей коже. — Потребовалось немало усилий, чтобы найти их и воссоздать сыворотку, — продолжил Киллиан, будто рассказывал о сложном рецепте, а не о том, как лишил её самой важной части себя. — Мы разобрали эти цепи на молекулы, изучили каждый сплав, каждый слой. И создали нечто новое. То, что проникает в кровь, в клетки, в саму суть твоей силы. Не просто блокирует — обволакивает. Как паутина. Тонкая, незаметная, но прочная. Он сделал ещё один шаг ближе, наклонился, всматриваясь в её глаза, будто хотел увидеть там момент, когда магия окончательно погаснет. — Знаешь, что самое интересное? — проговорил он почти шёпотом, но Дженнифер слышала каждое слово, и они врезались в сознание, как осколки стекла. — Твоя сила не исчезла. Она всё ещё там. Я вижу это по твоим глазам — по тому, как они темнеют, когда ты пытаешься её позвать. Но она не может вырваться. Словно заперта в клетке из собственных нервов. Учёные у мониторов снова переглянулись, но на этот раз в их взглядах мелькнуло не просто любопытство — в них проскользнул азарт. На экранах бежали графики, линии то взмывали вверх, то резко падали, а рядом мелькали столбцы данных, в которых, казалось, пряталась сама суть её существования. Один из них тихо щёлкнул переключателем, и где-то в глубине лаборатории что-то тихо загудело, как просыпающийся хищник. Дженнифер снова попыталась пошевелиться, но ремни держали крепко, а тело казалось чужим — тяжёлым, непослушным, будто мышцы забыли, как слушаться приказов мозга. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, снова потянуться к той силе внутри, которая всегда была с ней, как второе дыхание. Но там была только пустота — холодная, звенящая, как пустой металлический бак. Магия не отзывалась. Она была заперта, как Киллиан и сказал, и от этого становилось страшнее всего. — Ты думаешь, это просто химия? — снова заговорил Киллиан, теперь уже не глядя на неё, а будто обращаясь к своим записям, к своим теориям. — Нет. Это искусство. Это понимание того, как устроена сама природа силы. И ты, Дженни, стала нашим лучшим экспериментом. Она распахнула глаза и посмотрела прямо на него, вложив в этот взгляд всё, что могла: гнев, страх, отчаяние — и ту самую упрямую искру, которую даже эта сыворотка не могла погасить. — Я не эксперимент, — прошептала она, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от ярости. — Я человек. Киллиан на секунду замер, будто эти слова его задели, но тут же снова натянул на лицо эту спокойную, почти скучающую маску. — Пока ты здесь, — он медленно провёл пальцем по краю стола, и звук царапающего металла отозвался в тишине, как скрежет ножа по тарелке, — ты именно эксперимент. И пока я не найду ответ, ты будешь оставаться здесь. Не успел этот ледяной приговор отзвучать, как учёные, двигавшиеся до этого с механической точностью, сорвались с мест. Они действовали без суеты, но с пугающей слаженностью: щёлкнули замки, сняли старые ремни и тут же заменили их на магнитные фиксаторы — холодные, гладкие пластины, которые прилепились к запястьям и лодыжкам Дженнифер с тихим, зловещим «чпок». Металл мгновенно нагрелся, подстраиваясь под температуру тела, но от этого не стал менее пугающим — напротив, казалось, что эти фиксаторы не просто удерживают, а считывают каждый импульс, каждую попытку сопротивления. Киллиан подошёл к стойке с капельницами, взял шприц и ввёл его содержимое в систему. Дженнифер следила за его движениями, будто в замедленной съёмке: как он нажимает на поршень, как оранжевая жидкость смешивается с раствором, как бежит по трубке, приближаясь к её вене, словно крошечный приговор. — Это экстремис, — проговорил он, чуть склонив голову, будто рассматривал редкую картину. — Мне даже любопытно, как это будет вместе с твоими силами. И в тот же миг под кожей будто прошлось пламя. Не просто жар — а жидкий огонь, который растекался по венам, выжигая изнутри. Дженнифер почувствовала, как каждая клетка её тела вспыхивает, словно в неё закачали расплавленный металл. Ей захотелось разодрать кожу, выдернуть из себя эту боль, содрать с себя всё, лишь бы остановить это невыносимое жжение. Но она не могла даже шевельнуться: магнитные фиксаторы держали крепче любых ремней, будто знали, что сейчас начнётся буря. Тело Дженнифер начало сиять — не ровным светом, а рваными всполохами, похожими на языки пламени, которые прорывались сквозь кожу. Магия, которую она столько лет держала под контролем, теперь вырывалась наружу хаотично, бесконтрольно, смешиваясь с этим чужим, ядовитым огнём. Свет был ослепительным, почти болезненным для глаз, и учёные невольно отшатнулись, прикрывая лица, но тут же снова потянулись к приборам, щёлкали кнопками, записывали показатели, будто не замечая крика, который разрывал тишину. Дженнифер закричала — и этот крик был не просто звуком, а воплощением всей боли, которая рвала её на части. Голос срывался, переходил в хрип, потом снова в вопль, и она уже не понимала, кричит ли она вслух или только внутри, в своей собственной голове, где всё горело и рушилось. Она билась в агонии, дёргаясь так, что фиксаторы гудели от напряжения, а металл нагревался до обжигающей температуры. Вены проступили под кожей, тёмные, вздутые, будто по ним бежал не кровь, а расплавленное стекло. Глаза закатились, и только узкая полоска радужки оставалась видимой, испуганной и беспомощной. Пот покрыл её тело, смешиваясь с сиянием, и капли, скатываясь по коже, на мгновение вспыхивали, прежде чем упасть на холодный металл. На мониторах линии взлетели вверх, превратившись в сплошные пики, которые сливались в одну непрерывную волну. Цифры бежали с бешеной скоростью, мигали красным, предупреждая о критических показателях, но никто не останавливался. Учёные перекрикивались короткими фразами, полными терминов, которые Дженнифер не могла разобрать сквозь шум в ушах, похожий на рёв водопада. — Показатели зашкаливают! — выкрикнул один из них, голос дрожал, но в нём слышался не страх, а азарт. — Держите фиксаторы на максимуме! — рявкнул Киллиан, не сводя с Дженнифер взгляда, в котором читалось не сочувствие, а восторг исследователя, который наконец-то увидел то, что искал годами. Свет становился всё ярче, пробиваясь сквозь веки, сквозь кожу, будто тело больше не могло удерживать эту силу внутри. Дженнифер чувствовала, как магия рвётся наружу, как она смешивается с экстремисом, создавая внутри неё что-то новое, чудовищное, неуправляемое. Это было похоже на то, будто в её груди зажгли солнце — и теперь оно сжигало её изнутри, не оставляя ничего целого. Она снова дёрнулась, и на секунду фиксаторы мигнули, будто потеряли сцепление, но тут же снова схватили её, сжимая сильнее, до хруста в костях. Дженнифер закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этого света, от этой боли, но он проникал даже сквозь тьму под веками, выжигая образы, воспоминания, саму суть её «я». — Хватит! — прохрипела она, но её голос потонул в рёве аппаратуры и в собственном крике, который снова вырвался наружу, разрывая горло. В комнате стало невыносимо жарко. Воздух дрожал, как над раскалённым асфальтом, и даже металлические стены, казалось, начали плавиться. На экранах цифры сменились предупреждающими надписями, мигающими алыми буквами, но Киллиан только улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Дженнифер всё внутри сжималось в ледяной комок. — Удивительно, — прошептал он, будто говорил не с ней, а с самой наукой. Дженнифер уже не слышала его. Она была где‑то между болью и тьмой, между светом, который сжигал её, и голосом, который шептал где‑то глубоко внутри: «Держись. Держись. Ты сильнее этого». Но сейчас эта сила казалась такой далёкой, такой хрупкой, будто она вот‑вот рассыплется в пепел вместе с её телом. Боль стала не чувством — она стала реальностью. Всё остальное — лаборатория, лица, мониторы, даже собственное имя — рассыпалось на бессмысленные осколки, не способные удержать внимание. В груди будто разбили зеркало, и каждый его осколок впивался в сердце при каждом вдохе. Она пыталась дышать, но воздух был горячим, колючим, он царапал горло и оседал в лёгких тяжёлой золой. Последний крик был особенно оглушающим — он вырвался из неё, как шторм из запертой комнаты, сметая остатки самообладания, выжигая последние крохи сил. Этот крик не был просто звуком: он был выплеском всего, что накопилось за эти дни — страха за отца, вины перед Пеппер, отчаяния из‑за беспомощности, ярости на Киллиана и на весь этот холодный, равнодушный мир, который решил, что имеет право разбирать её на части. И в тот самый миг, когда голос сорвался в хрип, а тело обмякло, не в силах больше сопротивляться, её магия вспыхнула. Не ровным светом, не послушным сиянием, к которому она привыкла, а рваным, диким взрывом — сиреневым, ослепительным, будто сама тьма не выдержала и взорвалась изнутри. Вспышка ударила по глазам всех, кто был в комнате: учёные инстинктивно отшатнулись, прикрывая лица руками, мониторы на секунду погасли, а потом вспыхнули снова, выдавая хаотичные помехи, словно сама электроника взбунтовалась от этого всплеска энергии. Даже магнитные фиксаторы среагировали — они коротко мигнули, издали тонкий, жалобный писк, будто металл сам почувствовал, что его границы нарушены, и на долю секунды ослабили хватку. Дженнифер не успела этого почувствовать: её тело на мгновение выгнулось дугой, как от удара током, жилы на шее и руках вздулись, проступая под кожей тёмными канатами, а сиреневое сияние растеклось по коже, словно жидкое пламя, на секунду делая её не человеком, а воплощением чистой энергии. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Шум волн. Глухой, ритмичный, будто кто-то мерно бил в гигантский барабан где‑то за пределами сознания. Дженнифер сразу поняла, где оказалась: не в лаборатории, не в отеле, не на руинах дома — на корабле. Воздух был солёным, тяжёлым, пропитанным влагой и запахом ржавчины, и этот запах врезался в память, заставляя сердце биться быстрее. Она сидела на стуле — не обычном, а электрическом: грубая конструкция из тёмного металла, с ремнями, зажимами, проводами, уходящими в бок, к ящику с рычагами и шкалами. Её запястья и лодыжки были стянуты металлическими фиксаторами, холодными и безжалостными, а на висках и груди крепились электроды — тонкие диски, от которых тянулись провода, похожие на чёрных змей. Дженнифер дёрнулась, пытаясь вырваться, но стул только глухо скрипнул, будто смеялся над её попытками. Она снова потянулась к магии — к той искре, которая столько раз спасала её, согревала, давала силы. Но внутри была только пустота: холодная, звенящая, как пустой бак. Магия молчала. Её будто выжали досуха, оставили одну лишь оболочку, дрожащую от напряжения и страха. Дверь с лязгом отъехала в сторону, и в отсек вошёл Киллиан. Он выглядел так, будто только что вернулся с деловой встречи: костюм безупречен, волосы уложены, лицо спокойно, будто он не собирался никого мучить, а просто пришёл обсудить отчёт. За ним следовали учёные — те же, что и в лаборатории, только теперь на них были не просто халаты, а ещё и защитные очки и перчатки, будто они готовились не к эксперименту, а к встрече с чем‑то опасным. — Проснулась, — произнёс Киллиан, чуть склонив голову, будто оценивал, насколько она готова к следующему раунду. — Отлично. Нам пора продолжить разговор. — Какой разговор? — голос Дженнифер прозвучал хрипло, надтреснуто, но в нём уже пробивалась та самая упрямая нотка, которую даже боль не могла заглушить. — Вы меня на электрический стул посадили. Это не разговор. Это… это как в тупых фильмах. Киллиан не улыбнулся. Он вообще редко улыбался по‑настоящему — скорее, растягивал губы в той самой ледяной гримасе, от которой становилось холоднее, чем от морского ветра. — Ты знаешь, что мне нужно, — спокойно проговорил он, подходя ближе. — Твоя сила. Её природа. Как она работает. И почему ни ДНК, ни экстремис не дают нам чёткой картины. Он кивнул одному из учёных, и тот щёлкнул переключателем. Дженнифер почувствовала, как по телу пробежал первый разряд — не сильный, но резкий, как укус тысячи иголок одновременно. Она стиснула зубы, чтобы не закричать, но из груди всё равно вырвался сдавленный стон. — Ну да, конечно, — проговорила она, когда разряд стих, и попыталась вложить в голос всю иронию, на которую была способна. — Отличный способ вести переговоры. Сначала сыворотка, потом экстремис, теперь электрический стул. У вас там в резюме было написано «лучший дознаватель года»? Киллиан даже не моргнул. — Расскажи мне, как это работает, — повторил он, будто не слышал её слов. — Откуда эта энергия? Это мутация? Артефакт? Эксперимент Тони? — Знаете, мне уже надоело, — Дженнифер усмехнулась, хотя улыбка вышла кривой, дрожащей, и в глазах стояли слёзы, которые она не хотела показывать. — Надоело, что из‑за вас я теряю сознание и оказываюсь непонятно где. То лаборатория, то корабль, то ещё какая‑то декорация для дешёвого триллера. Может, просто скажете, куда меня везёте, и мы обсудим это за чашкой кофе? Без пыток. Учёный снова щёлкнул рычагом. На этот раз разряд был сильнее. Дженнифер выгнулась на стуле, мышцы свело судорогой, перед глазами вспыхнули белые искры, а в ушах зазвенело так, будто кто‑то ударил в колокол прямо рядом с головой. Боль прокатилась по телу, как волна, накрывая с головой, заставляя забыть все слова, все шутки, все попытки держаться. Когда разряд стих, она опустила голову, тяжело дыша, и волосы упали ей на лицо, скрывая слёзы. — Ещё раз, — коротко бросил Киллиан. — Да что вы от меня хотите?! — выкрикнула Дженнифер, голос сорвался, но в нём всё ещё звучала упрямая искра. — Я не знаю! Я просто… я просто родилась такой! Это не инструкция, которую можно прочитать! Ещё один разряд. Сильнее. Дженнифер закричала — на этот раз не пытаясь сдержаться. Боль была не просто физической — она разрывала изнутри, выжигала остатки сил, оставляя только страх и отчаяние. В груди будто что‑то треснуло, и на секунду ей показалось, что она действительно рассыплется на части, прямо здесь, на этом холодном стуле, под равнодушными взглядами чужих людей. Когда ток наконец отключили, она обмякла, повиснув на ремнях, и только пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто всё ещё пытались ухватиться за что‑то, что могло бы её спасти. Киллиан подошёл вплотную, наклонился, всматриваясь в её лицо, будто пытался прочитать в нём ответы, спрятанные между слезами и дрожью. — Экстремис не подействовал на тебя, — проговорил он тихо, почти про себя, но Дженнифер услышала. — Его словно вытолкнула твоя сила. Как будто твоё тело само отвергает любые попытки его изменить. — Вот видите, — Дженнифер снова попыталась улыбнуться, и на этот раз в улыбке было больше горечи, чем иронии. — Даже химия от меня отказывается. Может, я просто… бракованная версия супергероини? Или, может, хватит уже? Я ведь даже не знаю, что вам рассказать. Киллиан выпрямился, провёл ладонью по костюму и посмотрел на неё так, что Дженнифер вдруг поняла: он не остановится. Ни сейчас, ни через час, ни через день. Пока не получит свой ответ. В отсеке пахло морем, ржавчиной и озоном — запах, который въедался в кожу, оседал в горле, смешивался с запахом её собственного страха. Корабль мерно покачивался, и этот ритм будто подстраивался под её пульс: тяжёлый, неровный, сбивчивый. Каждый новый крен судна отдавался в теле новой волной боли, словно само море хотело напомнить, что она здесь лишняя, чужая, обречённая. — Знаешь, — проговорил Киллиан, и в его голосе впервые не было холодной отстранённости учёного. В нём проскользнуло что‑то новое — усталость, смешанная с раздражением, как у человека, который слишком долго ждал и теперь готов на всё, лишь бы получить результат. — Эксперименты можно и провести над тобой, будучи мёртвой. Дженнифер замерла. Не от страха — от того, как буднично, почти равнодушно он это произнёс. Будто речь шла не о её жизни, а о сломанном приборе, который проще разобрать на детали, чем чинить. Она подняла голову, насколько позволяли фиксаторы, и посмотрела прямо на него. В глазах щипало от пота и слёз, но она не моргала, не хотела дать ему ни секунды преимущества. — О, ну конечно, — её голос звучал хрипло, но в нём всё ещё звенела та самая упрямая нотка, которую даже боль не могла заглушить. — План Б: «Если не расскажет — разберём на запчасти». Очень вдохновляюще. Вы там в своей корпорации мотивационные плакаты с этим лозунгом развешиваете? Киллиан чуть склонил голову, будто оценивал не её слова, а саму способность держаться, даже когда всё потеряно. — Ты слишком много болтаешь для человека, который сидит на электрическом стуле, — спокойно заметил он. — Это называется «сохранение лица», — Дженнифер попыталась пожать плечами, но ремни не дали даже этого маленького жеста свободы. — Ну, или просто привычка не показывать, как мне страшно. Хотя, честно? Сейчас страшно. Но если вы думаете, что я начну выкладывать все тайны только потому, что вы достали пистолет… ну, вы плохо знаете Старков. Он не ответил. Просто сделал едва заметный жест рукой, и один из учёных, не глядя на Дженнифер, протянул ему небольшой пистолет — не громоздкий, не театральный, а аккуратный, почти изящный, будто созданный не для убийства, а для демонстрации. Киллиан взял его, проверил магазин привычным, отработанным движением, будто делал это сотни раз, и снова посмотрел на Дженнифер. Теперь в его взгляде не было ни любопытства, ни азарта — только холодная, расчётливая уверенность. Он не собирался её пугать. Он собирался заставить её поверить, что у неё нет выбора. — Последний раз спрашиваю, — произнёс он, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Откуда у тебя эта сила? Дженнифер сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, как холод металла снова впивается в кожу, а боль от разрядов пульсирует в каждой клетке. Она хотела снова пошутить, снова спрятать страх за иронией, но слова застряли где‑то посередине, не находя выхода. — Да пошёл ты, сукин сын. Киллиан поднял пистолет. Не размахивая, не угрожая — просто поднял, держа его ровно, спокойно, как продолжение своей руки. Дженнифер закрыла глаза. Не потому, что хотела спрятаться, а потому, что смотреть на этот холодный металл, на спокойное лицо Киллиана, на равнодушные лица учёных было невыносимо. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: смех Димы и Хлои, тихий голос Пеппер, строгий, но любящий взгляд отца, его слова: «Ты сильнее, чем думаешь, Штормик». И вдруг ей стало обидно — не за то, что она умирает, а за то, что они так и не узнают, как она старалась быть достойной их доверия. — Знаете, — она снова открыла глаза, и в них не было покорности, только упрямое, горькое достоинство. — Если вы меня убьёте, вы всё равно ничего не узнаете. Одно я знаю точно, эта сила часть меня, умру я, умрёт и она. На мгновение в отсеке повисла тишина — такая густая, что даже скрип переборок и плеск волн за бортом казались далёкими, приглушёнными. Киллиан стоял неподвижно, его палец чуть напрягся на спусковом крючке, будто он всё ещё взвешивал варианты. Дженнифер смотрела на него, не отводя взгляда, будто хотела, чтобы последнее, что он увидит в её глазах, было не страхом, а вызовом. А потом раздался сухой, резкий звук — выстрел, прозвучавший в замкнутом пространстве оглушительно, как раскат грома в пустой комнате. Звук ударил по ушам, на секунду заглушив даже шум моря. Время будто застыло. Дженнифер не успела почувствовать боли — только мгновенное, ледяное ощущение удара, словно кто‑то резко щёлкнул по лбу, и затем — пустоту. Её тело дёрнулось, ремни натянулись, а потом она обмякла, голова бессильно склонилась набок, волосы упали на лицо, скрывая то, что теперь было неподвижным. Учёные замерли, будто сами не верили, что это произошло. На экранах, которые ещё недавно фиксировали каждый её импульс, линии резко пошли вниз, превратившись в одну ровную, безжизненную прямую. Тишина стала другой — не напряжённой, а мёртвой, тяжёлой, пропитанной запахом пороха и горечью утраты. Киллиан опустил пистолет, не торопясь, будто возвращая инструмент на место после завершения работы. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, будто он только что подписал отчёт, а не оборвал чью‑то жизнь.