Вернутся к фанфику

Глава четвертая. Снежный ком секретов

24 августа 2026, 13:08

В бананово-лимонном Сингапуре, в буре,

Когда у Вас на сердце тишина,

Вы, брови темно-синие нахмурив,

Тоскуете одна.

А. Вертинский, Танго «Магнолия»

***

Подъезжая на Неглинную, Валя размышляет о том, что ведомственные здания, судя по всему, злонамеренно и целенаправленно строили так, чтобы от одного взгляда на них захотелось удавиться. Конкретно это – серовато-розоватое, квадратное, строгое, без лишних финтифлюшек, ну полный конструктивизм. Ни вам атлантов, сосредоточенно поддерживающих фасад со всех сторон разом, ни вам мозаики с занятными сюжетами об истинном комсомольце, ни вам чего-нибудь хоть немного радующего глаз. Или способного заинтересовать мозг. Уныние да и только. Раньше Валя моталась по всей Москве, потому что отечественная налоговая система, хромая, косая, развивающаяся со скрипом и обрастающая новыми реформами и поправками, точно струпьями, раскинула свои отделения по всему городу. Раскинула, надо сказать, в достаточно неожиданных местах: на первых этажах жилых домов, типовых и одинаковых, в помещениях бывших общежитий и даже в зданиях советских НИИ. Короче говоря, нелегкая Валю помотала достаточно. Теперь же дела налоговые ожидают ее всего по двум направлениям: в Большом Каретном и на Неглинной. Немало времени было потрачено, чтобы свести все подотчетные сегменты к одному центру, но сейчас Каретный, куда теперь регулярно сгружаются документы, ей без надобности – Валя навострила лыжи в Центральный аппарат. Центральный аппарат сидит на Неглинной и о Валиных планах ни слухом ни духом. – Слышишь меня, не? – Слышу-слышу, – отвечает Валя, отводя взгляд от унылого фасада обители Центрального аппарата. Трубка нагрелась то ли от Валиного уха, то ли от выдающегося напора Вити на том конце провода. Витя напирает вот уже минут десять без передышки, так что Валя в какой-то момент начала фильтровать поток слов через одно. С ним случается, в такие периоды лучше дать договорить. – Ну так че? В восемь сможешь? Аркаша рулит нарочито медленно, позволяя завершить разговор логично, а не из спешки – без вот этого вот «все, пора бежать, перезвоню». Хотя отсюда следует, что Аркаша прислушивается. С другой стороны, тут же раскручивает ниточку Валя… с другой стороны, в этой машине он достаточно наслушался, Валя редко просит его выйти из салона для телефонного звонка. Что, может быть, опрометчиво. Опрометчиво ли? Она смотрит в зеркало заднего вида, там – Аркашин хмурый лоб, этот лоб недоверия у Вали как не вызывал, так и не вызывает. И все же разговор с Витей хочется завершить поскорее. – Не знаю, – говорит она со вздохом. – Скорее нет, чем да. Я до конторы доеду не раньше шести. И еще разгрести макулатуру. И еще к Саше… – Да к Сане на два слова, – отбивается Витя, но, спустя короткую паузу, соглашается: – Ну, на три. По ситуации. А остальное – это я тебе как начальник говорю, – перенеси на завтра. – А я говорю как подчиненная, которой это все потом разгребать – не умничай. В трубке слышится смешок, Валя тоже ухмыляется. В окне «Волги» городской пейзаж размытый – теряются контуры, смягчаются углы, смешиваются цвета, серый, белый, черный. На номере припаркованного недалеко от входа авто красуются либо «П976НХ», либо «Е679ПТ» – Валя щурится на номер уже минуту, пытаясь разобрать буквы с цифрами, но те плывут, и это злит. – Стало быть, без ресторанов сегодня, – заключает Витя, и Валя живо представляет, как он стоит у окна, угрюмо таращится куда-то за горизонт и ерошит затылок. Или сидит за столом – тогда обязательно закинул ноги на столешницу и трет глаза, а на лбу собирается многослойная складочка. – В другой раз, – кивает Валя сама себе. – Лады, звони. Я на базе, люблю. Ну вот, дурацкого «все, пора бежать, перезвоню» миновать удалось, боже, храни Аркашу. Она сталкивается с ним глазами все в том же зеркале – Аркаша непроницаем, ничего нового, но Валя, смутившись, взгляд отводит. «Волга» мягко тормозит, случается привычный ритуал: Аркаша выходит, огибает авто, открывает дверь, подает руку, Валя вылезает на свет божий и чувствует себя разваливающейся старухой. Холодный ветер лижет щеки и добирается до костей, откуда-то выныривает случайное солнце, Валя морщится, сдвигая очки выше по переносице, и оглядывает окружающую картину. Картина, надо отдать должное, несколько дурацкая. Позади – выездной автосалон: колонна разноперых иномарок растянулась вдоль переулка и заблокировала выезд припаркованным у тротуара машинам. Людей, естественно, в два раза больше, все как один в коже, докуривают, прикуривают, мрачно оглядываются, вызывающе придерживают себя за пряжки ремней и, в общем-то, великолепно исполняют свою роль. Валя оглядывает композицию, боковым зрением ловит замершую на ступенях обители Центрального аппарата парочку работяг, следит за тем, как старенький образец отечественного автопрома настороженно сворачивает в соседний переулок от греха подальше… Смотрит Валя на это все дело и чувствует мстительное удовлетворение. – Ну что ж, – бодро хлопает в ладоши Валя и разворачивается лицом к Аркаше. – Я надолго. Жди тут. – Понял, – отвечает Аркаша и смотрит на Валю недостаточно безразлично для его стандартной конфигурации. Валя делает шаг по направлению к лестнице. Вздыхает и возвращается: – Ну что? – Аркаша взгляда не меняет. – Да говори давай, что за угадайка. – Перебор, Валентина Львовна. Валентина Львовна и сама знает, что перебор. Другое дело, что на то самое и был расчет. Она вновь сканирует свой эскорт: ребята в коже осматривают пешеходов. Пешеходы предусмотрительно топают по другой стороне улицы. В паре окон обители Центрального аппарата виднеются чьи-то головы. Валя зуб может дать: глазеют и настороженно перешептываются. – М-да? – хмыкает Валя спустя минуту. – Ну так для солидности. – Все всё увидели. – Думаешь? Аркаша в ответ молча закладывает руки за спину, что на его языке означает «уверен». Внезапное появление ФСБ в конторе Валю немного заморозило. Введенский Игорь Леонидович с тех пор не подавал признаков существования, но отчего-то Вале чудится, что незримо и неслышимо идет обратный отсчет. Визитку она перекладывала из кармана в карман, поближе к себе и подальше от длинных ручищ Вити, которому о содержании разговора она рассказала по минимуму. Мяч был на Валиной стороне – так или иначе ей придется вернуться к Введенскому с обратной связью, какой бы она ни была, и все было бы проще, если бы Валя знала, что она на этот счет думает. Но Валя сомневается. Пара дней ушла на то, чтобы все успокоились – чтобы Витя перестал дергаться, припоминая недавние события в конторе, чтобы Космос прекратил причитать о том, что «ох повяжут нас всех, ох повяжут», чтобы Валера приструнил своих работничков на время, дабы никого не провоцировать, пока горячо. Чтобы Белов закончил со своими хитроумными попытками вывести Валю на чистую воду – эти дни он либо испытующе на Валю пялился, либо сводил всякий диалог к сцене с Введенским за закрытыми дверьми. Вале удалось отстреляться. Отстрелялась она тем, что, мол, кто-то сдал черный офис на Ленинском, отчего защитники правопорядка взбаламутились, но Валя, как первоклассный специалист, отстояла непорочную честь бизнеса. Короче, Валя наплела полной хрени, однако, поскольку хрень была не так уж далека от правды, вопросов особо не задавали. Начальники вообще не склонны задавать вопросы о том, в чем разбираются с грехом пополам. Тем не менее офис на Ленинском оперативно прикрыли, на это тоже ушло время. Душа Белова успокоилась наполовину, потому что – ну кто-то же офис сдал. Так что следующим шагом стало требование выяснить, где засела крыса – и Вале не составило большого труда понять где. Образ озабоченного Турка, с трудом пробиравшегося сквозь толпу прямиком к президиуму молодоженов, вспомнился почти сразу. Факт того, что с тех пор Валя от Турка ничего не слышала, только подкрепил догадки. Сдавать Турка Белову напрямик очень не хотелось – да и сама Валя не была уверена на сто процентов, – но вариантов особо не было. Козел отпущения нужен в том числе для того, чтобы все поскорее забыли о закрытых переговорах Вали с Введенским. Так и получилось, что Белов сказал Вите «разберись», Валя Вите сказала «я сама разберусь», Витя побухтел-побухтел, и вот она здесь. С кучей хмурых и, естественно, вооруженных молодчиков у здания обители Центрального аппарата ГНС России. – Ладно, – смилостивилась Валя, задавленная непоколебимой правотой Аркаши, – скажи, пусть разъезжаются. А ты… – она пару секунд размышляет и все-таки не отказывает себе в прихоти: – А ты лучше со мной. – Как скажете, – кивает он. Золотой человек. Валя последний раз оглядывает свою маленькую армию, которая принимается медленно рассасываться по одному только Аркашиному жесту, и ныряет в здание. Внутри здесь все прозаичнее, чем снаружи: обычное административное здание с высокими потолками, широким вестибюлем и линолеумом загадочного цвета, призванным прятать в своих узорах грязь. У входа – охранник за стеклом, рядом еще один мужик в форме листает какую-то газету. – Мне к Роману Романовичу Турку, – объявляет Валя. Охранник поднимает голову – глазища у него сонные, слезящиеся и усталые. Охраннику охранять совсем не хочется. И тем не менее: – Фамилия? – Кац. То есть Пчелкина. Валентина Львовна. Мужик смотрит на нее, потом на стоящего за спиной Аркашу, потом куда-то за стекло. – Документ, – разглядывая Валину печатную физиономию, он интересуется без видимой вовлеченности: – Оружие есть? – У меня? – Валя удивленно приподнимает брови. – У вас. – Нет. Аркаша за ее спиной молчит. Охранник переводит взгляд на Аркашу и почему-то снова задает вопрос Вале: – А у него? У Аркаши, разумеется, оружие есть. И, может быть, не одно. Поэтому Аркаша смотрит на охранника в ответ со смешанным выражением лица: «да», «нет», «не твое дело» и «лучше не спрашивай». Валя вздыхает: – И у него нет, честное пионерское. Мы, если честно, спешим и очень сильно нервничаем. Как и Роман Романович, вероятно. Охранник, кажется, не понимает, шутка это или нет. Аркаша тоже. В итоге Валин паспорт записывают в журнал. Аркашу также записывают, но у него документ проверяют дольше, чем у Вали, зато никаких попыток досмотра не предпринимают. Беспрепятственно и, скорее всего, не с одной пушкой в наличии, они движутся дальше, под тускловатыми лампами и вдоль сероватых стен. Валя думает о том, что ей стоит намекнуть Турку о бреши в безопасности, пока мимо быстрым шагом мелькают люди: кто с папками, кто налегке, но все в одном направлении – в столовую, которая распространяет свой неповторимый запах по первому этажу обители Центрального аппарата. Валя в этой столовой никогда не обедала – она больше не обедает в столовых, – но о ней знает, потому что здесь не впервые. Но и завсегдатаем Валя не была. Раньше, когда Турок был еще рядовым налоговиком, который занимался исключительно декларациями и сопроводительными письмами, Валя наведывалась к нему чаще и без церемоний. Могла приехать, могла сунуться без расшаркиваний, могла оставить документы, могла и задержаться на лишние десять минут, пока Турок что-нибудь проверял. Да, так было раньше, когда Турок был больше приятным, чем полезным мужиком. Теперь Турок больше полезен, чем приятен. Но реже Валя у Турка начала появляться не поэтому, боже упаси. Валя о друзьях не забывает. Просто, когда человек получает должность повыше, у него внезапно появляется масса знакомых, которые очень любят считать чужие визиты. А если к человеку начинает регулярно захаживать одна и та же женщина, причем женщина с определенной репутацией, определенным мужем и определенным количеством черных машин в качестве эскорта, то очень скоро у кого-нибудь обязательно возникает гениальная мысль: «А-а-а, так вот почему Роман Романович так быстро вырос». Вале чужие гениальные мысли редко приходились по вкусу. Турок, кстати, вырос. Из того самого рядового налоговика он сначала превратился в начальника отдела местного разлива, потом еще куда-то поднялся, потом оказался в Центральном аппарате на должности, которая уже позволяла ему влиять не только на бумажки конкретного предприятия, но и на то, как эти бумажки будут выглядеть для людей вышестоящих. – Валентина Львовна? Валя оборачивается: навстречу спешит девушка в аккуратном костюме и с аккуратно собранными волосами. Стремительность ее аккуратной походки демонстрирует весь спектр чувств, какие посещают труженика, повстречавшего начальника начальника начальника. – Да? – широко улыбается Валя. – Вас Роман Романович ожидает, – и девушка ко всему прочему зачем-то активно кивает. – А я надеялась на сюрприз, – огорчается Валя, хотя ни на что подобное она не надеялась. С юмором у Вали сегодня не получается, потому что и секретарша не понимает, шутка это или нет, и оттого усердно улыбается: – Конечно, – господи, и кивает, кивает, кивает. – Роман Романович просил меня вас проводить. Ну надо же. Валя уже собирается объяснить, что дорогу она знает, но секретарша смотрит на нее с таким старанием, что отказывать неловко. – Ведите, – снисходит Валя. Пока они идут по коридору, пока секретарша извиняется за поломанный лифт, пока они поднимаются по лестнице на третий этаж, пока Аркаша отбрасывает свою широкую тень под подошвами Валиных сапог, она узнает несколько лиц. Кто-то приветствует, кто-то сначала смотрит на Валю, потом на секретаршу, потом снова на Валю – и только после этого вспоминает, что вообще-то положено здороваться. И «Здравствуйте, Валентина Львовна!» – «Здравствуйте-здравствуйте» – «Доброго дня!» – «И вам». Получается довольно забавно. Все вокруг немного напоминает школу, только вместо школьников – взрослые люди, серьезные чиновники, усиленно создающие впечатление, будто прекрасно понимают, что к чему в этой нелегкой жизни. От провожатой удается отвязаться перед самой дверью кабинета. Должность под Турковой фамилией теперь занимает две строки. Турок никогда не стремился к высотам. Точнее, не так – он никогда не стремился к тому, чтобы покорить высоты легким путем. Валя не вдумывалась в причины такой самоотверженности – Турков отец, большая-большая шишка, вполне мог бы пропихнуть его по службе. Но – то ли с отцом он был не в больших ладах, то ли тот, двухгодичной давности Турок, был закостенелым идеалистом. Кто ж теперь разберет. Суть людская одна – главное, чтобы было интересно и денег побольше. Турок ценил первое, деньги для него были вторичны – поначалу. Вот та идеалистическая половина Турка, по сути, и привела сюда. Его захватили авантюра и чужое уважение. Подумать только – к нему, к простому налоговику, приходят за помощью; по-дружески, конечно, по-свойски, но вот это вот «ты же можешь» и «ты же всех знаешь» или еще «кто, если не ты» – подкупает. К тому же мог ли помыслить Турок, упорно грызший свой пресный гранит государственной службы, что его заметят и что его скучная, однообразная карьера, с которой уже пришлось смириться в его-то летах, способна обернуться чем-то… ну, захватывающим, наверное. Валя очень хорошо понимает такие чувства. Того Турка, двухгодичной давности, Валя могла бы назвать другом. Или хотя бы приятелем. Как это ни странно, общие темы для разговора у них находились – Вале отчаянно не хватало людей, которые разбираются в ее работе. Вот, только Жорик был, но Жорика ни к чему хорошему его осведомленность в теме не привела. Как, впрочем, и Валю. Вале с Турком было, в общем-то, интересно, Турку с Валей – тоже. А дальше ниточка раскручивалась сама собой – Турок познакомил Валю с нужными людьми, Валя отплатила ему тем же; Валя рассуждала «чисто теоретически» о налогах, сборах и льготах, Турок с радостью подхватывал идеи; Валя Турку показала легкую и красивую жизнь – и Турок к ней прикипел. Следом – дело техники. Валя думала шире, Турок опасливо этим интересовался. Валя в Турка верила и говорила «ты все сможешь», воодушевленный Турок действительно мог. Вале нужен был человек в Центральном аппарате, Турок согласился почти радостно. В конце концов – женатый человек, а Турокова жена очень хотела шубу как у Вали. Так что Турка никто ни к чему не принуждал, боже упаси. Может быть, в нем уже сидела тоска нереализованности, может быть, он в детстве хотел быть космонавтом, а стал скучным налоговиком – Валя просто предложила ему приблизиться к звездам. А когда тягу к звездам объяснили Белову – очень скоро одному человеку позвонили, другому напомнили, третьему объяснили, что хороший специалист должен получить шанс. Потом Роман Романычу этот шанс дали. Дальше он уже сам. Вот это Вале в нем даже нравилось. – Рома, как дела? – с порога сияет Валя. Сейчас Турок ей совсем не нравится. Он нелепо торчит возле окна, шторки отодвинуты и смяты – подсматривал, как Валя и ожидала. И, к ее удовольствию, фокус с эскортом из черных машин с суровыми кожаными мужиками Турка, похоже, впечатлил: ответной улыбкой он Валю не удостаивает. А раньше ведь всегда улыбался при встрече. Времена меняются, да. Но выдержка у Турка есть – голос его вполне будничный: – Не ждал тебя сегодня. – Мне уйти? – еще шире улыбается Валя и усаживается в одно из кресел напротив Туркова письменного стола. – Почему? Я тебе всегда рад, – нагло врет Рома. Кабинет хороший. Не царские палаты, конечно, но существенно лучше того, что было два года назад. Как минимум – просторнее. Как максимум – новехонькая мебель, телефон по последнему писку технического прогресса, сейф, гладкие блестящие шкафы с папками. На одной стене – карта России. На другой стене – портреты руководства. Валя задерживает взгляд на карте. Потом переводит его на Рому. – Хорошо тут у тебя. Я бы тоже хотела себе такую карту в кабинет. – Ну так повесь. – Да места нет. Даже глобус не впихнуть, – Валя вздыхает с прискорбием, а затем вновь улыбается. – Так как дела-то? – Работаю, – разводит он руками. – Вижу-вижу. Турок возвращается к столу, усаживается – чрезмерно вдумчиво, – складывает широкие ладони в замок перед собой и старается не отводить взгляда, хотя Аркаша, ставший у двери молчаливой статуей, явно отвлекает Турково внимание. Так они и сидят в тишине около минуты. Вале торопиться совершенно некуда. – Хочешь чаю? – спрашивает Турок, и Вале кажется это умилительным. – Не очень. Только если ты составишь мне компанию. Ты хочешь чаю, Рома? – Не хочу. – Ну вот, мы друг друга понимаем, – кивает Валя и поправляет солнцезащитные очки. Турок смотрит на ее очки дольше, чем следовало бы. Вале такое знакомо: сначала смотрят на очки, потом чуть выше, туда, где шрам почти не видно, но все равно видно, если знать, куда смотреть. Валя не отводит глаз – пусть смотрит. Она давно перестала стесняться чужих взглядов. В смысле, их большинства. – Как Олеся поживает? – терпеливо спрашивает Валя. Олеся – Ромина жена, и с его слов она всегда поживает не очень с самого момента, как Валя с Ромой познакомилась. Валя ни при чем, не подумайте, просто Рома с Олесей всегда на грани развода, и ситуация эта статична, как пейзаж Кремля в любое время года. Турок об Олесе разговаривать не любит и чаще всего ведет себя так, будто он вовсе не женат, но тут от вопроса он уйти не решается: – Хорошо поживает. Как поживает Витя? – Замечательно, спасибо. Турок хмуро глядит на Аркашу – Вале тоже очень хочется посмотреть, потому что ощущения, признаться, странные: она точно знает, что Аркаша есть, но доказать этого, не обернувшись, не может. На самом деле, Турок Аркашу не любит. И Витю он не любит. И Валю в этот конкретный момент Турок тоже, вероятно, недолюбливает. – Можешь попросить своего… подручного оставить нас наедине? – без особой надежды спрашивает он. – Могу, – кивает Валя, но, как бы извиняясь, поджимает губы: – Но не буду. Ну что, хватит, наверное? Мне, понимаешь ли, сорвали медовый месяц, и вместо того, чтобы радоваться семейной жизни, я загнанной собакой мотаюсь по городу и решаю проблемы. Которые, кстати, взялись не из воздуха. Так что, Рома, пожалуйста – излагай. Турок вздыхает. Неопределенно так, будто собирался сказать что-то еще, но передумал. Он отводит глаза к окну, за которым уже пусто – черные машины разъехались, только Аркашина «Волга» сиротливо ждет у обочины. – Ко мне приходили люди из ФСБ, – говорит Турок, и звучит это с обреченным достоинством. – Не сразу сюда – сначала домой приезжали, дома только Олеся была, испугалась. Потом – прямо в кабинет. Валя спешит поделиться радостью: – Да, ко мне, знаешь ли, тоже приходили. Вот как раз неделю назад. А к тебе когда? – Накануне твоей свадьбы. – Это, получается, к тебе приходили раньше, чем ко мне. Верно? – Да верно, верно, – морщится Турок. – А как так получилось, что я об этом не знала? Турок тяжело поднимается на ноги, выхватывает шариковую ручку из стакана с шариковыми ручками и принимается ходить вдоль стола: два шага в одну сторону, два шага в другую. На Валю он старается не смотреть. – Я хотел тебе сказать. На свадьбе как раз. – Так себе повод, – подмечает Валя. – И что же? – И не успел. Народу много было. Ты все время где-то… то там, то тут. Потом меня заговорил Банкиров. Одно, другое, все завертелось. Я хотел поймать тебя перед отъездом, но… – Но поймать меня не вышло. – Не вышло. – Ну понятно. Валя не спорит, хотя поймать Валю на свадьбе было нетрудно. Надо было просто подойти и сказать: «Валя, можно тебя на минуту?» Она бы отошла. Может, даже на две минуты. Она не пряталась, не бегала по залу, не сидела в замкнутом кружке из вооруженных людей. Наоборот, половину вечера провела где-то между столом, гостями, Витей и Ксюшей, которая то поправляла ей волосы, то подмазывала косметику на глазу. Не поймал он ее потому, что не решился. И Валя, в общем-то, его за это не осуждает. Она не уверена, как бы поступила на его месте. Ну, просто потому что Валя не на Турковом месте, тут без подтекстов. – Ладно, Рома, ты только не переживай. У нас с тобой конструктивный диалог, – на это Турок бросает очередной многозначительный взгляд на Аркашу, и Валя добавляет: – Еще и при свидетелях. По порядку: к тебе приходили люди из ФСБ – дважды. Что хотели люди из ФСБ? – Да там тоже, знаешь… – он неопределенно машет шариковой ручкой, так что Валя готовится уворачиваться от снаряда. – Конструктивный диалог. Вопросы задавали. Валя закатывает глаза за темными стеклами – ей что же, клещами вытягивать из виноватого Турка самую суть? – Что спрашивали? Турок нервно облизывается. Нервяк на него накатывает очевиднейшим образом, хотя сам по себе Рома скорее меланхолического склада человек. Валя щурится и пытается разглядеть каждую черточку на Турковом лице – не выходит, конечно же: глаз, зараза, слезится. Но отчего-то ей чуется подвох. Чуйка на подвохи Валю не подводила уже два года к ряду – у нее, знаете ли, опыт. – Спрашивали о твоей… профессиональной деятельности, – рожает наконец турок мысль. – О «Курс-Инвесте»? – Не совсем. Тут Валя очки снимает – мир приобретает яркие краски, а Турок останавливается на полушаге и неприкрыто пялится. Очень некрасиво с его стороны – пора бы привыкнуть уже. – Мне показалось, – осторожно продолжает Турок, оправившись от потрясения, – что им интересно было послушать именно о тебе. Где работаешь, где работала до этого. Как давно мы с тобой знакомы. Какие у вас объекты. Про склады спрашивали, которые на Рижском. Валя думает о том, что интерес ФСБ к складам на Рижском – дело странное, потому что на тех складах отродясь ничего занятного не было. Кроме той… истории. Но вслух она допытывается о другом: – А про офис на Ленинском? По Туркову лицу проходит спазм – ну нервное, куда деваться, – и рвано кивает: – Вот о нем я им сам сказал. – Рома-Рома… – цокает Валя языком, но Турок, вопреки своему прежнему осторожному настроению, с горячностью тыкает пальцем в ее адрес и цедит: – Ты, блин, должна понимать – они приходили ко мне домой. Там – Олеся, она же вообще не в курсе! Я еле от нее отбился, сослался на регулярную проверку. Я даже сейчас не уверен, что она мне поверила. А если бы дошло до отца? Я не знаю, чем бы кончилось, он у нас правдолюб по настроению, если ты забыла. – Да я же не ругаюсь, – хлопает глазками Валя. – У нас конструктивный диалог. – Да еще бы ты на меня «ругалась», – передразнивает он и жестом изображает кавычки. – Я сдал им офис на Ленинском, потому что, если бы я вообще не сотрудничал – хрен его знает, что бы они устроили! Я сказал только об этом, а ты тут мне в Дона Корлеоне играешь с войском под окнами! Так, подумала Валя, Турок все-таки перенервничал. На что-то подобное она рассчитывала, но не вполне оказалась готова к… такому.  – Сядь, – посоветовала Валя, искренне радуясь немому присутствию Аркаши. Рома то ли внял Вале, то ли тоже вспомнил о немом присутствии. – Если бы ты сдал им что-то кроме офиса на Ленинском, Рома, я бы сейчас здесь не торчала и не справлялась о благополучии твоей прекрасной жены. Теперь Валя и не знает, что думать. Вначале, еще в салоне «Волги», Валя на Рому была зла. Когда же они встретились и посмотрели друг другу в глаза – Валя почувствовала тягучее разочарование: друзья друзей не сдают. Теперь же Вале кажется... То ли выпад Турка так повлиял, то ли Валя просто сердобольная, но теперь ей кажется, что пускай Рома и накосячил, но в каком-то смысле на благо. Действительно – за офис на Ленинском немножко обидно, но ведь не критично. Это не сдача без боя денежных потоков и финансовых схематозов – а ведь об этом Турок тоже кое-что знает. Не кое-что, а ого-го сколько. А он отделался малой кровью. И еще Вале кажется, что как-то все по-дурацки выглядит. Нагрянули в ГНС конкретно к Турку – значит, знали, что Турок с «Курс-Инвестом» в какой-то степени связан. Значит, знали, что у Турка информации – вагон. Но Турок сдал только офис на Ленинском – и этого было достаточно? Это же капля в огромном черном море. Что-то тут не вяжется. Может ли так быть, что причинно-следственная связь совсем другая? Что к Вале пришли не из-за Турка – что визит был неизбежен, а Турок просто... дал лишний повод. И не будь этого повода – история была бы та же? Нет, думает Валя, все-таки Турок реально молодец. Не такой уж крысиный поганец. Хотя, конечно, если бы он все-таки рассказал Вале о возможных рисках – да хоть бы на свадьбе, – было бы сподручнее. Однако в какой-то степени Валя его понимает. В конце концов, она сама недавно сидела напротив Введенского и понятия не имела, чего от него ждать. И сейчас понятия не имеет, что делать с этим Введенским. И, так же, как и Турок, помалкивает, никому ничего не рассказывает и, если честно, надеется, что все само как-нибудь рассосется. – А этого… – задумчиво нарушает затянувшуюся тишину Валя. – Введенского Игоря Леонидовича ты знаешь? – Он ко мне и приходил. Я еще подумал – сам подполковник. Я в полной заднице. – О да, у меня были похожие чувства. Они ухмыляются одновременно, и у Вали немного отлегает от сердца. Глаз слезится, Валя трет его указательным пальцем, жестом просит Рому подождать пару секунд и рыщет в сумке в поисках платка, но он сам протягивает салфетку. Валя за салфетку хватается, а Рома тянет ее на себя, заставляя взглянуть в глаза: – Я тебе клянусь – только Ленинский. Он спрашивал о Белове, о других ваших учредителях. О муже твоем – тоже. Но тобой интересовался больше всего. – Отдай салфетку, – огрызается Валя. Все не по плану, все. По плану Вали, она должна была навести шума своим громким появлением с кучей черных тачек (исполнено), эффектно заявиться к Турку в офис и с вселенским знанием взглянуть ему в глаза (исполнено на три четверти), укорить (исполнено наполовину), понаблюдать, как Турок молит о пощаде (не было такого), пригрозить чем-нибудь весомым (провал) и разобраться наконец, с чего вдруг или хотя бы с какой стороны на «Курс-Инвест» копают (тотальная неудача). – Что у нас с проверкой? – кисло спрашивает Валя, утирая салфеткой глаз. Тему она переводит намеренно, потому что ей больше нечего сказать, пока мысли не прведены в порядок. И вряд ли она сейчас выглядит заправским дельцом. – С какой? – выпендривается Турок. – Роман Романыч. – Да понял я. Он тянется к какой-то папке, открывает ее, перелистывает несколько страниц. Вале ужасно не хочется смешивать этот разговор с делами. Она и не планировала – она вообще думала, что сегодня же сотрудничество с Турком закончится. Но не может Валя, не может. То ли в людей продолжает верить, то ли дружбой дорожит, то ли кишка у нее все-таки тонка. Какая разница. Проблем только добавилось – придется обелить Турка перед Беловым. Экий каламбур. – По льготам пока тихо, – отвечает Турок так, будто и не было никакого разбора полетов. – Документы подняли, но официально вопросов нет. – А неофициально? – вздыхает Валя. Турок смотрит на нее поверх папки. – Неофициально вопросы, естественно, есть. Ну естественно. – Какие? – По структуре расходов. И по нескольким контрагентам. Но пока это не оформлено. – Это же очень хорошо, что пока ничего не оформлено. В двух словах: пройдет или нет? Роман Романович Турок смотрит на Валю устало. – Должно пройти. Но если инспектор придерется… – Пусть пройдет, Ром. Хорошо? Он кивает. Валя кивает тоже. Валя надевает очки, подхватывает сумку с кресла напротив, осматривается: новый кабинет, новая мебель, новый телефон, новая карта России и старый Рома. Голова начинает болеть, Валя морально готовится к следующим тяжким без ароматических свечей часам – на более далекий горизонт она не планирует. Что там будет вечером, о чем они будут говорить с Витей, обходя тему на поверхности, как она будет объяснять исход поездки в Центральный аппарат Белову. Что она решит насчет Введенского. Жестом она просит Аркашу выйти. Душа у Вали не на месте – то ли ее предали, то ли вытащили из проблем. Не поймешь. – Значит, Ром, послушай меня, – видит бог, Валя делает над собой усилие. – Ты сделал все правильно. Если бы я была в твоем положении, я, наверное, поступила бы так же. Я бы, может, вообще геройствовать не стала и сдала бы всех к чертям собачьим. – Валя… – Но, – она поднимает палец, – в следующий раз, Рома, ты позвонишь мне. Не дозвонишься – приедешь лично. Даже если я буду в Калязине, в Риме, в Нью-Дели, – ты найдешь способ меня предупредить. Потому что, если ты этого не сделаешь, у тебя могут быть проблемы. И сейчас у тебя нет проблем только потому, что мы друзья. Если бы мы не были друзьями – у тебя проблем было бы очень много. Турок молчит. Кивает. Раз – другой. Потом хрипло отвечает: – Я понял. – Я знаю, что ты понял, – Валя поправляет пальто, застегивает пуговицу – в общем, делает все, чтобы занять руки. – Мы с тобой, Рома, умные люди. Иначе влачили бы жалкое существование. Согласен? Конечно, Рома согласен. Когда Валя с Аркашей выходят на улицу, погода по-прежнему хлещет ветром направо и налево. Уезжают не сразу – Аркаше приходится открывать и закрывать пассажирскую дверь «Волги» раза три, потому что Валя никак не решается сесть в салон. Узкий переулок отчего-то кажется многополосным шоссе, таким же широким, как необъятная колючая река под Тверью, и хочется одновременно поскорее укрыться от этих масштабов и, напротив, встать по самому центру, раскинув руки в разные стороны. Когда «Волга» трогается, Валя смотрит в окно на серые дома, на редких прохожих, на птиц, которые кружат над крышами. Она так ничего и не поняла. Будто только что сделала что-то нужное, но неважное. Будто все осталось так, как было. Телефон лаконично указывает на три пропущенных вызова от Вити, но Валя не перезванивает. За окном проплывает Москва, унылая, пока еще ноябрьская, но в паре дней от декабря. Аркаша молчит. И Валя молчит – сидит, слушает звук мотора и думает о том, что, наверное, надо было согласиться на тот ресторан.

***

Старая добрая «Метелица» Вите нравится по нескольким причинам. Во-первых, шашлык тут – действительно шашлык. Добротный шашлык, пожаренный на мангале, а не символически полежавший рядом с углями, чтобы напитаться дымком. Во-вторых, музыка тут живая и разнообразная, но не настолько громкая, чтобы для разговора приходилось орать соседу в ухо. В-третьих, Витю в «Метелице» знают – кто он, где сидит, что означает его «как обычно» и в какой момент лучше вообще к Вите не подходить. В общем, почти дом родной. Юриста – юристочку точнее, – зовут Зарема. Имя Витя запомнил с первого раза, потому что при знакомстве она сама дважды его повторила, а потом еще пошутила, что люди обычно запоминают только первый слог. В Стамбуле Зарема мелькала на переговорах несколько раз: сидела сбоку от своих клиентов, почти не вмешивалась, зато когда вмешивалась, турки почему-то переставали слащаво улыбаться. Витя тогда отметил про себя, что мадам, которая может одной фразой заставить троих мужиков – турок, к тому же, – перестать перебивать друг друга, либо очень умная, либо очень хитрая. Лучше всего, конечно, когда и то и другое, хотя – смесь гремучая, Витя по личному опыту знает. Ко всему прочему Зарема – женщина вертлявая. В Стамбуле она представляла турок, но не прошло и месяца, и вот она уже на кавказской стороне. Витя смутно понимает всякие юридические перипетии – иными словами, ему похуй, – но допускает, что юрист, который успел поработать на обоих фронтах, в теме разбирается лучше прочих. Теперь Зарема сидит напротив него, ее пиджак аккуратно сложен на спинке стула. Белая блузка, волосы убраны назад, из цепляющего глаз – только гигантский золотой булыжник на указательном пальце. А на столе перед Заремой красуются ручка, стакан гранатового сока и тонкая папка. Папка Витю радует больше всего. – Сразу к делу? – кивает он на документы и параллельно выуживает сигаретку. – И даже не дождемся шашлыка? – делано удивляется Зарема. – А шашлык я и без юристов могу съесть. – Тогда и правда – к делу, – смеется она. О том, что Витя здесь и прямо сейчас собирается перейти «к делу», не знает никто – ни Саня, ни тем более Космос. Ни Валя – боже упаси. Тут все просто – Витя к Сане не собирается идти с пустыми руками. Он всю эту процедуру знает как Отче наш: Саня будет пыжиться, задавать вопросы с заковыкой, а как только почувствует малейшую зыбкость – все пошлет к ебене матери. Тогда, накануне свадьбы, Витя смутным сознанием заметил, как азартно заблестел Беловский глаз от упоминания нефти. Но времена слабоумия и отваги кончились – Белов грезит легалом, лишний раз соваться в «сомнительные темы» желанием не горит, а бизнес прет достаточными оборотами, чтобы преспокойно пропускать даже такие выгодные возможности. А Вале Витя ничего не сказал, потому что Вале заранее все не нравится. Буквально всегда. Но, во-первых, нефть, считает Витя, это золотая жила, и закрывать на это глаза – просто кощунство. Во-вторых, Витя имеет такое же право на решения, как и Саня – только Саня об этом почему-то все чаще забывает. Ну и потом – ничего сверхъестественного Витя не задумал. Так, обкашлять. Наметить точку отсчета. – Я хочу, чтобы вы понимали, – говорит Зарема после недолгого вступления, и голос у нее низкий, с благородной хрипотцой и тягучий, как мед, – мои клиенты в нефтянке не первый год, и контракты у них крупные. Они рынок знают, насчет портовой инфраструктуры четкое понимание есть, логистика отлажена. Но, – она поднимает пальчик, и в приглушенном свете огромное золотое кольцо Витю гипнотизирует, – именно это направление для них – территория незнакомая. Пока что. Дебют, сами понимаете. А с таким масштабом поставок нужен надежный посредник. –  Я надежный посредник, – широко улыбается Витя. – Поверьте, я такое раз двадцать за последние месяцы слышала. И каждый раз, Виктор, мне говорят, что деньги пройдут чище некуда, сделку защитят – костьми лягут, ну все буквально вот так, – и она хлопает ладошами, будто отряхивается, мол, «как два пальца об асфальт». Очень аутентичненько. – А потом переходим к конкретике – и полный швах. – Не с теми вы, Зарема, разговаривали о конкретике. – Тогда я вас внимательно слушаю. – Деньги провести – это к нам, – заверяет Витя. – А если о конкретике – ко мне. У нас есть банк. Свой. – А в своем, – выделяет Зарема, – банке вы предлагаете просто расчетный счет или хотите контролировать денежный поток целиком? – Контролировать, – без раздумий отвечает он. – Мне неинтересно просто свести вас и их лбами и получить свои какие-нибудь пять прóцентов. Пусть все деньги проходят через нас. Полный расчет – через наш банк. Сошелся ли свет клином на банке? Да, сошелся. Банк Вите принципиален – не просто открыть там счет, не просто получить комиссионные, а провести через банк весь финпоток, чтобы деньги не гуляли по чужим карманам и счетам без Витиного ведома. Так Витя будет видеть – кому, куда, откуда и за что капают бабки, а также кто сколько зарабатывает и по какой причине платежи задерживаются. В ином случае подобные детали были бы закрытой информацией. Более того, Витя в своем банке деньги может заморозить – ну так, это опция, на всякий случай. Потому что хрен этих всех друзей-приятелей знает – вдруг решат кинуть. А если Витя дает кому-то гарантии, то гарантии нужны и ему самому. Рычаг, так сказать, давления. Ну и наконец, если деньги будут завязаны на Вите – то есть не прям на Вите, а на его банке, конечно же, – то Витя, как бы так выразиться… Витя станет уже полноценным участником сделки, а не посредником. Если бы он просто взял комиссию за организацию, его роль закончилась бы после подписания контракта. Он получил бы свои пять-или-сколько-там процентов и вышел бы из игры. А Витя из игры выходить не планирует – и ограничиваться одной, «дебютной», сделкой не хочет. Шире надо думать, шире. Одна сделка – это хорошо. Пять сделок – это уже бизнес. Если все выгорит и нефтяной канал заработает, если пойдут регулярные поставки, Витин банк станет центром текучки денег между Кавказом и Турцией. А? Каково? Так что банк – не прихоть нихрена, а росток огромного древа возможностей. Хорошо сказано, надо запомнить – именно так Витя будет объяснять Сане свои крутые виражи. – С нашей стороны с этим проблем нет. А вот турки могут отказаться, – прицокнула Зарема. – Не откажутся. – С какой же стати? – А с такой, что в какой банк платить – разница плёвая, если цена устраивает и деньги доходят в целости и сохранности, – Витя вальяжно откидывается на спинку стула. – А у нас деньги дойдут, уж туркам ли не знать. И проблем с валютой, это я вам точно говорю, не будет. Зарема Вите нравится хотя бы тем, что не выглядит как сухарь-законовед. За всю свою многолетнюю… практику Витя с такими сухарями наговорился, и его терпения не хватало и на полчаса – нудно и неинтересно. Зарема, напротив – живенькая, остренькая, как кавказский бебут, и, что самое главное, заинтересованная, а не формально присутствующая. Когда Зарема слушает, то чуть склоняет голову набок, как гончая, которая поймала незнакомый, но любопытный звук. Когда говорит – жестикулирует плавно и словно перебором по струнам, но уверенно, вкладывая, видимо, в движения темперамент, которому не позволяет пробраться в слова. – Разница, как вы выражаетесь, не плёвая, – качает головой Зарема. – Если банк ваш, они захотят дополнительную гарантию. Как минимум – что вы не заблокируете платеж, если что-то пойдет не так. Или если вы решите, что вам… невыгодно его пропускать. – Да дадим мы гарантии, – морщится Витя. – Вопрос в том, на каких условиях. Проводить деньги без заминок стоит денег. Витя своим словесным оборотом страшно доволен, но Зарему это не впечатляет. – А если они будут настаивать на расчетом счете? – хмыкает она. – Тогда не будет сделки. Зарема смотрит на Витю долго и вязко, черными глубокими глазами. На столе появляются тарелки, мясо, зелень, лаваш, бутылка минералки. Витя благодарит официанта и называет его по имени. Официант чуть ли не кланяется в ноги, стараясь заработать еще больше чаевых, чем Витя обычно оставляет в «Метелице» – то есть дохренищу. Зарема некоторое время наблюдает за этим с веселым интересом. – Вы тут завсегдатай, как я посмотрю. – Это называется лояльный клиент, Зарема. – Лояльность нынче ценится. Витя неопределенно мычит и наливает себе минералки. Разговор возвращается в прежнее русло, подгоняемый ароматами остывающей еды. Зарема терпеливо объясняет детали, а Витя слушает и время от времени задает вопросы: на ком завязан контроль, кто подписывает решающие акты, кто отвечает, если груз встал, кто получает деньги первым, какая комиссия и так далее и тому подобное. Почти на все Зарема отвечает четко и без проволочек, но, что самое приятное, не требует от Вити быть умнее, чем он есть на самом деле. Нет, Витя не тупой, просто он не законовед и руку на подобных схематозах не набил. Поэтому Зарема просто с ним спорит – добродушно и без раздражения. Витя настаивает, Зарема отвергает, Витя уступает, Зарема уступает тоже. Вежливо и без выкрутасов. Через полчаса у них уже лежит листок с цифрами, стрелками и пометками разной степени разборчивости, половину из которых Витя понимает отлично, а вторую половину понимает достаточно, чтобы не задавать еще больше вопросов. С нюансами разобраться можно позже, а затягивать встречу формалистикой страсть как не хотелось. Это по части Вали – она горазда задушить своими мелкими уточнениями. Витя знает сценарий наизусть: сначала Валя вынет душу, потом будет думать хрен пойми сколько времени, а в конце обязательно скажет что-нибудь неприятное, типа: «Не годится, только имбецил на такое согласится». И, кстати, скорее всего, Валя окажется права. В какой-то момент Зарема достает еще один лист. Витя уныло смотрит на него, потом на еду, потом снова на лист – плюет на все и сует кусок шашлыка в рот. – Есть проблема с логистикой, – говорит Зарема, ни капли не смутившись. – Какая? – жует Витя. – Вот тут, – Витя нехотя следит за движением ручки по листу, – слишком много всего завязано. – А че это? – Посредник турецкой стороны. – Ну уберите его нахрен, – предлагает Витя и закусывает шашлык огурцом. – Турки не согласятся, это вопрос решенный. Я с ними это уже обсуждала. Витя жует и задумчиво разглядывает ее густые черные брови – они чуть приподняты, будто с вызовом, и Вите мерещится, что от него требуют: «Ну? Давай же, ты знаешь, как выкрутиться». – А если оставить посредника, но сделать так, чтобы он не распоряжался деньгами? Зарема качает головой: – Документы в любом случае останутся в его юрисдикции. – С документами пусть че хочет, то и делает, – отмахивается Витя. – А вот вопрос бабок для нас ребром. Зарема тянет уголок губ наверх в ответ, берет ручку и что-то записывает. – Можно попробовать, – говорит она. Витя довольно кивает. Ему это все очень нравится. Не сама перспектива сделки даже, а вот это ощущение, когда сначала кажется, что дверь наглухо заперта, а потом вдруг обнаруживается, что она просто открывается в другую сторону – не «на себя», а «от себя». Как-то похоже Валя описывает математику – красота, мол, в том, что из тупика можно выйти, посмотрев на задачу под другим углом. И что-то еще она говорила про «и в итоге все так изящно…» Витя этот момент понимал с трудом, потому что Валины интегралы-логарифмы ему, честно говоря, по боку, но теперь, когда сам он чувствует это на практике – понятной и близкой его, Витиной, душонке, – ему кажется, что глаза его горят так же, как и Валины. Они с Заремой еще минут двадцать спорят о том, через какие валюты проводить расчеты, какие ответные гарантии требовать и где оставить турецкой стороне возможность маневра. Витя несколько раз специально предлагает условия хуже, чем ему нужны, чтобы посмотреть, начнет ли Зарема возражать – и, о чудо, Зарема действительно возражает. Тогда Витя напирает и настаивает, а гибкая Зарема идет на компромиссы. В итоге условия становятся заметно лучше первоначальных. Они сошлись на предварительной схеме, которая Вите нравилась хотя бы потому, что выглядела она достаточно вменяемо, чтобы приблизиться к статусу сделки. Кавказская сторона поставляет нефть и отвечает за свою часть логистики. Турки получают товар по заранее согласованной цепочке, но без полного контроля над деньгами. Основной расчет проходит через Витин банк – Витя вцепился в Зарему как клещ и талдычил о банке всю беседу. И преуспел. А остальное уже так, мелкие штришки. Турецкого посредника решили не выдергивать из цепочки, иначе пришлось бы переворачивать с ног на голову всю конструкцию. Пусть играется с документами, главное, чтобы бабки не трогал. С логистикой договорились пока не рубить с плеча: основной маршрут остается прежним, но ответственность за груз на отдельных участках потом пропишут отдельно – чтобы в случае задержки каждый второй калека не начинал изображать невинного младенца и тыкать пальцем в соседа. Еще оставили резервный вариант для расчетов. Витя сначала хотел его выкинуть к едрене фене, но Зарема настояла, и в конце концов он согласился. Не то чтобы она его прям убедила, но спорить было себе дороже: резерв можно держать в запасе и не использовать, если все пойдет гладко. Пусть лежит. Окончательных бумаг, конечно, никто не подписывал. Да и не мог: Зареме еще предстоит разговаривать со своими, Вите – со своими, а его «своим» в данном случае является как минимум Белов, которому придется сначала убедиться, что Витя не ебнулся, а потом уже решить, стоит ли вообще в это лезть. Все получилось сносно – не идеально, естественно, потому что, если кто-то бы остался полностью доволен, значит кто-то кого-то напионерил, – но достаточно жирненько, чтобы двигаться дальше. Зарема обещала представить условия своим клиентам и попробовать продавить именно этот, выработанный совместными усилиями, вариант. Она не гарантировала, что Кавказ радостно захлопает в ладоши, но и не делала вид, что у нее за спиной стоит всемогущий кавказский дедушка, который одним взглядом подпишет любую бумагу. Витя это уважает. И вообще, Витя собой очень доволен. Даже, пожалуй, слишком. Витя даже чувствует легкое головокружение. Не от коньяка – его еще только должны принести, – а от собственного великолепия. Да, Витя великолепен. И его прям-таки подзуживает завалиться в Беловский кабинет и заявить: «Ну а я что говорил!». Саня потом, конечно, начнет свое: «А какие гарантии?», «А почему именно банк?», «А ты документы видел?», «А если турки кинут?», «А если эти кинут?», «А если все вместе дружно кинут?» А Валя – там совсем все плохо, она просто подлетит на воздух, когда узнает, что Витя что-то решил провернуть без уговора с ней. – Что это вы так загадочно улыбаетесь? – спрашивает Зарема и выдергивает Витю из мыслей. Они по-прежнему за столиком, потому что Зарема предложила «отметить». Витя спросил, а что отмечать-то, если они еще ничего не оформили, а Зарема сказала, что «за перспективу – всегда полезно». Витя зауважал Зарему еще больше. – Представляю, как мой главбух меня сожрет с потрохами, – отвечает Витя полуправдой и спешит стереть с лица блаженную лыбу. – Ваша невеста? – и Зарема щурится, вспоминая. – Или уже жена? А, – и она радостно щелкает пальцами. – Помню-помню, вы еще нервничали, что не успеете к свадьбе. – Ничего я не нервничал, – обиделся Витя. Хотя – было, виновен. Витя ехал в Стамбул с четким планом управиться за один день. День должен был включать финальные переговоры, подпись документов и дружные посиделки в каком-нибудь питейном заведении, поскольку не обмыть договор – плохая примета. По факту все растянулось на два с половиной дня, потому что турки – нерасторопные и отвратительно общительные. Так что Витя – разрывался между турками, стамбульским базаром побрякушек, где он и надыбал серьги для Вали, и, разумеется, самым главным: наводкой на Лебедева. В итоге, с одной стороны, сделку подписали, но с другой стороны – Витя поругался с Валей и никакого Лебедева не нашел. Ни Лебедева, ни толики информации о нем. Знал бы заранее – поехал бы в Стамбул вместе с Валей и все было бы хорошо. Он же специально ее не взял, чтобы она ничего не поняла. Он вообще о Лебедеве с Валей больше не разговаривает. Так что, да, Витя понервничал. И, естественно, ничего об этом Вале не сказал. Если так подумать, в последнее время Витя много чего Вале не рассказывает. – Так что же, – Зарема вертит в руке рюмочку с коньяком, а глаз своих черных от Вити не отрывает, – на свадьбу-то успели? – Успел-успел, – отвечает Витя и знает, что ответ этот чисто формальный, потому что на пальце у него обручальное кольцо, и надо быть слепым, чтобы его не приметить. – Жаль, – улыбается она. Витя искренне поражается Заремовой непосредственности. Не то чтобы он не привык к тому, что женщины не прочь с ним пококетничать. Привык, да еще как. Витя вообще человек заметный – по Витиному авторитетному мнению. Но в Зареме, даже если приглядываться, нет привычно пошлого, напористого и порой неумелого флирта – ни в движениях, ни во взгляде, ни в словах. Она смотрит на него из-под бархатных ресниц с бесхитростным любопытством и совершенно неприкрытым интересом. – Так себе поздравление, – ухмыляется Витя. – А вас нужно поздравить? Тогда поздравляю. Но мне было бы гораздо интереснее с вами разговаривать, если бы вы не были женаты. – Ну уж как есть. Зарема глядит на него еще несколько секунд, потом кивает. Отступает. Ей, видимо, нравится сам процесс – подойти к границе, постоять рядом и посмотреть, что будет. Витя эту ненавязчивую игру замечает, но играть не собирается. Во-первых, у него действительно есть жена, это даже звучит внушительно. Во-вторых, Зарема ему нравится чисто по-человечески, и движения не в ту степь ему совершенно не уперлись. Однако прямолинейность Заремы подкупает хотя бы потому, что Витя совсем отвык от прямолинейности. Он силится вспомнить, когда последний раз хоть с кем-то разговаривал прямо и без изворотов. С Саней? Нет, он сам себе на уме, и, как Саня Вите недоговаривает – о себе, о сыне, об Оле, – точно так же Витя не раскрывает душу ему. О бизнесе Витя вообще молчит – чего только встреча с Заремой стоит. Ох и визгу будет – на всю контору. Валера? Валера допытываться без спроса не будет никогда, а Витя никогда его об этом не попросит. С Валерой лучше помолчать и понадеяться, что каждый понял другого без слов. У него все хорошо – у него, если так подумать, с самого начала все было лучше, чем у них всех вместе взятых. С женой – душа в душу, дела ему нервы особо не треплют, а необъяснимая для Вити страсть к кино успешно заполняет пустоту, которая иногда на каждого из них накатывает к концу тяжелого дня. Космос? Он – открытая книга, но работает это только в одну сторону, потому что, если Витя Космосу что-нибудь ляпнет, Космос обязательно ляпнет это Ксюхе (и повезет еще, если не приукрасит), Ксюха ляпнет Вале, а Вале… А Вале ведь Витя и сам все может рассказать, а если не рассказывает – значит, так нужно. Замкнутый круг. И тут – самое главное: от прямолинейности Витя отвык, привыкнув к Вале. У Вали всегда были свои тайные внутренние кармашки, куда она складывала всякое свое и куда без разрешения никому залезать не позволяла. И Витя с самого начала все понял и решил не бороться – ему проще (и интереснее) было научиться угадывать по… косвенным признакам. Когда Валя злится, она гремит посудой, ручками, калькулятором и всем, что попадается под руку; когда Валя обижается, она Витю перестает замечать, и выглядит это всегда очень забавно – особенно за ужином; еще забавнее, когда Валя в отместку задумывает какую-нибудь пакость, и лицо у нее тогда карикатурно заговорщическое. Казалось бы, Витя понаблатыкался и попривык, но последнее время – последний месяц или чуть меньше, – его перекинуло на какой-то новый уровень сложности. Угадывать Валю стало труднее, и когда же случился поворотный момент, Витя сказать не мог. Она не стала холоднее, не стала черствее или равнодушнее, просто будто бы перестала оставлять Вите подсказки. А последние дни вся эта неправильность ощущается особенно остро. Может, она устала. Может, ее просто достала вся эта работа, вся эта суета и проблема на проблеме. Может, после свадьбы решила, что теперь можно наконец-то расслабиться и не держать в голове одновременно триста семьдесят два дела. Или, наоборот, окунулась в водоворот с головой. Может, дело в самом Вите? А может и нет, и Витя опять придумывает себе какую-то ерундистику. Он бы, на самом деле, ерундистике был рад, потому что с ерундистикой можно разобраться. А с Валей – последнее время почему-то нет. И не выведешь ее на чистую воду, не заставишь, хоть ты тресни. Кого угодно заставить можно, а Валю – нет. Он ее ведь даже очки подаренные не может заставить носить. Нормальные очки, между прочим, как в Валиных любимых модных журналах. Казалось бы – надень ты, не видишь же нихрена, коза упертая. А она – стесняется. Стесняется, ощетинивается и продолжает щуриться над своими бумажками, и Вите видеть это неприятно. Это Вите напоминает о том, что он своих обещаний не выполняет, а Валя с этим, похоже, смирилась без лишних вопросов. И все же Витя не терял попыток разговаривать прямо – или хотя бы наискосок. И так пытался, и эдак, и в лоб спрашивал, и окольными тропинками… Она ведь даже про загородный дом, о котором Витя завел разговор в Калязине, ничего внятного не сказала. Хотя Витя, кажется, ляпнул вполне нормальную вещь. Дом, дети, какое-то будущее. Не сейчас, конечно. Господи, сейчас ему никаких детей не надо, ни-ни. Ему и так хватает одной Вали, которая порой выеживается хлеще детсадовца-забияки. И которая иногда пялится на него так, будто он и сам дитё, и его зачем-то приходится кормить, одевать и следить, чтобы не полез голыми руками в работающий станок. В общем, взаимная история, в дочки-матери они играют по очереди. Но когда-нибудь, наверное. Когда-нибудь он бы хотел. Он же это и пытался ей донести, а Валя ушла курить. Она вообще поняла его посыл? Витя вот ничего не понял. И сейчас Витя ничего не понимает. И это начинает его раздражать. Зарема ставит рюмку на стол. Витя поднимает на нее глаза и следит за тем, как пятнистая тень облизывает ее гладкое смуглое лицо, подчеркивая горбинку на носу, выпуклые веки и выразительный изгиб широких губ. Наверное, в родных краях Зарема считается писаной красавицей. Витя, в целом, тоже так считает, но черным, как ночь, глазам он всегда предпочтет зеленые, как густой непроглядный лес. – Вы сейчас опять о ней думаете, – констатирует Зарема, перебирая в пальцах веточку петрушки. – С чего вы взяли? – У вас говорящее лицо. – Я так и не понял, – хмыкает Витя и запивает недовольство коньяком, – вы юрист или психолог? – Юрист, конечно. – Тогда нечего придираться к моему лицу. Зарема тихо смеется. – Хорошо. Не бойтесь вы меня так, Виктор, дорогой. Я не собираюсь вас уводить от жены, – говорит она, не переставая улыбаться. – Это очень, скажу я вам, благоразумно. – Вот поэтому-то я всего лишь говорю, что вы мне нравитесь. Это же не возбраняется? Витя прекрасно понимает: она никуда не торопится и разговор ей по душе. Вите разговор по душе тоже – это своего роде тайм-аут, передышка перед тем, чтобы вернуться домой. Витя домой, конечно, хочет, потому что дома его ждет Валя, а Витя Валю не видел целый день, и это, признаться, почти вечность. Но чего Витя не хочет совершенно, так это снова играть в шарады. А шарады неизбежны. Он позволяет себе еще пятнадцать минут не думать вообще ни о чем. Он позволяет Зареме утянуть себя в довольно-таки пустой разговор о кавказских нравах, о турецких традициях, об истории Стамбула, о ее сумбурном графике и жизни на чемоданах. Он позволяет себе слушать и не тужиться, чтобы подхватить тему, позволяет себе отключаться и уходить в собственные мысли, а потом без зазрения совести в этом признаваться. Витя позволяет себе не думать о том, что Вале нужно носить очки из-за того, что когда-то Витя недоглядел, недотянул, недожал и продолбался. О том, что пообещал все исправить и уже два года к ряду топчется на одном месте со своим этим обещанием. И о том еще Витя не думает, что, вполне возможно, обещание он так и не сдержит. Где-то между низким переливистым смехом, блеском огромного золотого кольца и умными бесами в черных, как ночь, глазах Витя решает вот что: если для того, чтобы дома его ждала Валя, ему придется разгадывать ребусы до гробовой доски, он согласен. Если этого ей будет достаточно – Витя готов.

***

Валя выходит из больницы глубоким вечером. Небо – темное и беззвездное, фонари уныло освещают улицы тягучим желтым светом, у забора припаркована черная «Волга», и от «Волги» Валю подташнивает. Единственным ярким пятном в черноте города является Ксюша – она сегодня в красном пальто, сидит на лавочке у входа и делает вид, что не караулит. Получается плохо: Ксюша вообще не умеет делать вид, что ей все равно, если ей не все равно. Валя ловит ее фигурку мгновенно и не хочет думать о том, что заботливая Ксюша вполне могла специально вырядиться как павлин, только бы Вале легче было ее разглядеть. Да, Валя об этом думать не хочет, но мысль так и лезет, а настроение у Вали озлобленное и обиженное на весь свет, так что раздражается она мгновенно. И когда Ксюша подбегает вплотную – бровки домиком, глазки блюдцами, – и спрашивает: «Ну как?» – Валя поджимает губы и ядовито огрызается: – А ты как думаешь? Ксюша продолжает хлопать ресничками, и Валя вспоминает, что Ксюша думает редко и по острой необходимости. – Никак, – вздыхает Валя, чуть сжалившись, и ныряет носом в сумку в поисках сигарет. – Никак – это как? – Вот так, Ксюх, вот так. Сигарета – в зубы, зажигалка, словно чувствуя негативные вибрации, высекает пламя с первого раза, горло дерет дымом, а мимо проходящий докторишка на повышенных тонах объясняет, что «здесь не курят, дамочка, поимейте совесть». Дамочкиной совести немножко начхать, но уважение к докторам все еще присутствует, так что с Ксюшей под руку приходится выйти за территорию больницы. – А тебе можно курить? – допытывается глупая Ксюша, и Валя закатывает глаза: – Если бы мне нельзя было курить, я бы с большой радостью не курила. – Понимаю, – Валя в этом очень сомневается, но решает не комментировать. – А еще что сказали? – Витамины пить сказали. – Блин, – огорчается Ксюша и вся съеживается. – Ну а я о чем. Они стоят у забора в желтом свете фонарей, и Валя курит, глядя куда-то в темноту, сгустившуюся над крышей «Волги». Ксюша – рядом, в беретке на французский манер, с ярко-красными губами в тон пальто и светлыми волосами, торчащими в разные стороны на легком ветру. В ее ушах поблескивают бриллиантовые сережки, щеки – румяные-румяные, а все буйство стиля делает Ксюшу похожей то ли на новогоднюю открытку, то ли на героиню какого-нибудь старого фильма, где все обязательно заканчивается хорошо. Валя успела насчитать у Ксюши три разноцветных пальто: до этого было вырви-глаз-синее, еще раньше – кричаще-зеленое. Каждый раз Ксюша ждет Валю на лавке у больницы, и каждый раз Валя злится на ее пестрый прикид. А потом злится на себя, что злилась на Ксюшу. А вот Ксюша – не замечает, она, видимо, концентрируется на важных вещах, а не на переменах Валиного настроения. Сейчас Ксюша молчит – непривычно долго для Ксюшиной сути, но Валя знает: она собирается с духом, чтобы задать тот самый вопрос, который обещала не задавать, но все равно задаст. Впрочем, Ксюша стойко держалась неделю, и сегодня Валя может потерпеть. Ксюша мнется-мнется, а потом все-таки пихает Валю в бок: – Ну когда ты ему скажешь? Нет, терпение у Вали ни к черту. – Когда-нибудь скажу. А что, ты сама хочешь принести вести с полей? – Ну Валя! – Ну а зачем ты вопросы дебильные задаешь, Ксюх? – Валя разворачивается и встает лицом к лицу к Ксюше. Хотелось бы изобразить какую-нибудь зверскую рожу, чтобы неповадно было, но Ксюша до того побито глядит исподлобья, что Вали хватает лишь на снисходительную укоризну: – Вот когда другие проблемы разгребем, тогда и скажу. Наверное. Ксюша неодобрительно качает головой: – Если бы я была на твоем месте… – Слава богу, это не так. – Не перебивай. Если бы я была на твоем месте, я бы сразу рассказала. Это же как снежный ком – катится, катится, растет, растет… – Я поняла. – И потом как бабахнет, Валь! Валя это прекрасно знает. Более того, Валя с Ксюшей абсолютно солидарна, и, если бы Ксюша – действительно, не дай бог, – была на Валином месте, Валя бы убеждала ее в том же самом. Проблема, как всегда и бывает, в точке входа. Точка входа безвозвратно упущена, потому что говорить надо было как минимум до свадьбы – но Валя не решилась. И сразу после она тоже не решилась – а потом так удачно под руку подвернулась канитель с ФСБ, и вот Вале совсем некогда съедать себя заживо за собственную глупость. Ужасно, это ужасно так думать – но Валя все-таки думает, что, если в ситуации с Введенским и есть плюсы, то вот он, один единственный.  Опять закипает злость. В Вале эта злость засела еще до того, как она переступила порог больницы, заранее, превентивно, и она ее сдерживала весь вечер, пока сидела в кабинете у врача, слушала его пресные «ничего страшного, но…» и про «обычно это стимулируется, но в вашем случае…». Она сдерживала, сжимала, прятала за пазуху – и теперь злость вылезает, горячая и колючая, готовая укусить кого угодно, даже Ксюшу, которая просто пытается помочь. – Да ладно тебе, ладно, – чуткая Ксюша примирительно поднимает ладони. – Я же не предлагаю прямо сейчас. Потом, Валь, когда почувствуешь, что ну прям надо. Хорошо бы, конечно, чтобы ты это почувствовала до того, как… – Валя зыркает, и Ксюша меняет пластинку: – Я вообще могила. – Ты? – внезапно прыскает Валя и даже немного расслабляется. – Ну нет. – Неправда, – супится она. – Правда-правда. Ты Космосу-то не смогла не рассказать, что у Вити новый мобильный. А Витя просил. – Это вообще другое. – Конечно. Он теперь, кстати, дуется, что у Космоса такой же. Валя и Ксюша расстаются на вполне мирной и даже позитивной ноте, пообещав друг другу созвониться, встретиться за кофе и все такое бессмысленное. Усевшись в машину, Валя демонстративно молчит, и Аркаша, не проронив и слова, выруливает на проспект. Москва в уже почти декабрьская – серая, мокрая, заспанная. Снег то ли собирается, то ли передумал в последний момент и в итоге капризно изливается холодным дождем разной степени плотности, превращает дороги в грязную кашу, по которой медленно ползут машины, брызгаясь на тротуары. На газонах чернеют тухлые, всеми позабытые листья, прилипшие к земле, в лужах дрожат пятна фонарей, а на остановках люди кутаются в воротники и устало всматриваются в номера подъезжающих автобусов. Витрины уже начинают наряжаться к Новому году, но праздничного настроения от этого не прибавляется: гирлянды мигают сквозь грязное стекло, где-то уже висит мишура, а вокруг все равно ноябрь, пронизывающий ветер и бесконечный поток машин. Москва кажется Вале огромной и совершенно чужой, хотя она знает ее вдоль и поперек. Может, просто сегодня сил не хватает узнавать знакомые улицы. До дома они добираются быстрее, чем обычно – час пик спал, пробки в большинстве своем рассосались, и теперь красно-белые огоньки автомобильных фар не кажутся сплошным полотном – напротив, они дырявят вечернюю темень точно разреженные мотыльки. С Аркашей Валя прощается быстро и формально, ныряет в подъезд, машет рукой консьержке и еще вечность тащится по лестнице на свой этаж, едва передвигая ногами. Устала Валя – тяжелый какой-то день. Какой-то бессмысленно, безрезультатно тяжелый – вроде толком ничего путного этот день не принес, Валя даже в контору заехать не успела, а все соки выжаты. В квартире подозрительно тихо – подозрительно, потому что Витина обувь, как заведено, раскидана в разные стороны в коридоре, но телек не орет, посуда не гремит, голос его, переговаривающийся с телефонной трубкой, не слышен. Либо Витя дрыхнет как сурок, не дождавшись Вали, либо занялся чем-то… тихим. И вот последнее как раз – наиболее подозрительно. Если Витя затих, жди беды. И Валя противится, но ниточка тянется дальше, и вот к горлу медленно подбирается нервозность, которая еще чуть-чуть и перерастет в панику. Паникой Валя называет испуг – звучит как-то благороднее, что ли. Куда бежать, кому звонить, если что-то случилось? А если в квартире… посторонний? А где этот посторонний может быть? В самой глубине или же прямо тут, рядом, за приоткрытой дверью ванной?.. – Валь, ты? – спрашивает незримый Витя, и Валя шумно выдыхает. И опять на себя злится – вот ведь выдумала. На ровном, считай, месте. – Не я, – отзывается она и стягивает сапоги. Ноги благодарно пульсируют и наливаются тяжестью. Долгий, долгий день. – Ты один? Потому что Витиному затишью можно придумать еще одно оправдание – Витя притащил кого-нибудь в гости – какого-нибудь Космоса с его бесконечными домашними огурцами, – и, заслышав скрежет замка, все дружно стихли. Как школьники, ей-богу. – Это как посмотреть, – весело говорит Витя, и Валя закатывает глаза. – Иди сюда скорее. – Зачем. – Сюрприз. Иди, покажу. – Я устала, – молит Валя, но, скорее, из вредности. Идти-то все равно придется. – Ну ты как-то до квартиры доползла? Вот и ползи дальше. Ну и Валя ползет, что ей еще остается. Источником света выступает только контрастная полоса на темном паркете коридора, тянущаяся из дверного проема гостиной. Валя игнорирует привычный ритуал – сбросить сумку, вымыть руки, стащить брюки в спальне, чтобы не мялись, – и идет прямиком на свет. Витю она находит рассевшимся на ковре – тоже в брюках и рубашке, а не в домашней одежде. Он встречает ее радостными, как у малолетки, глазами и широченной улыбкой. Отчего-то такое настроение Валю настораживает. И не зря. Приглядевшись – Вале же теперь всегда надо приглядываться, – она рассматривает рядом с Витиным коленом рыжую кошку – ту самую, которая «мя-мя». – Ну нет, – ужасается Валя. Кошка развалилась на спине, демонстрируя пузо и присогнув лапки в невесомости, а когда слышит Валин голос – лениво приподнимает голову и пялится прямо Вале в лицо. Умными зелеными глазами со зрачками-щелочками. – А вот и да, – радуется Витя. – Ты откуда ее… взял? – хмурится Валя, а взгляда от кошки оторвать не может, потому что кошка растянулась до того нагло – как у себя дома, – что словами-то не описать. Валя почти потеряла дар речи. Почти. – В Калязине взял, – не моргнув, поясняет чудовище, которое теперь называется Валиным мужем. – Я вижу, что в Калязине, – Витя на это жмет плечами и ерошит шерсть на кошачьем пузе. И пузо, и кошка в целом этому, похоже, очень рады. – Она вообще чья? – Теперь наша, – но Валя недовольно склоняет голову набок, и Витя со вздохом добавляет: – Ну, была, типа, деревенской. Местные ее подкармливают, если она приходит, но так вообще – мышей жрет, белок, куниц… Короче, она никому не нужна, не о чем париться. Валя медленно закрывает глаза. – И ты решил притащить домой кошку. – Не-не, я никого не притаскивал, не надо грязи. Я организовал транспортировку. – Кошки. – Да. – Потому что она тебе понравилась. – Ага. – Ты сбрендил, что ли? – Вполне возможно! Валя кивает, потому что больше ей сказать нечего – пока. Огибает и Витю, и кошку по большой широкой дуге, осторожно укладывает сумку на кофейный столик и тут же ругает себя за эту осторожность – Валя что, боится спугнуть… кошку? Сюр какой-то. – Мы ее тут не оставим, – предупреждает она, и только Витя открывает рот для возражений, Валя давит его железобетонной аргументацией: – У нас свежий ремонт – это раз. Нас дома не бывает, ее некому кормить – это два. Я не знаю, есть ли у меня аллергия на кошек – это… – Ну так отличный шанс проверить. Витя пружинисто подскакивает на ноги, по пути подхватив кошку в охапку, и вручает пушистое тельце прямо Вале в руки. Валя – это она точно знает, – успела бы вовремя сориентироваться, если бы не усталость. Да, если бы Валя была пободрее, и если бы ее не застали врасплох этим внезапным… сюрпризом, она бы либо увернулась, либо быстренько сбросила бы кошку на пол. Кошки, как известно, всегда приземляются на лапы, они же как бутерброд с маслом. Но Валя почему-то всю свою ловкость утрачивает и стоит теперь с кошкой в вытянутых руках. Кошка, как и тогда, в Калязине, растопыривает конечности в разные стороны и неотрывно лупит Вале в глаза. И как тут «сбросить на пол»? – Ну и что ты смотришь? – хмурится Валя на кошку. Кошка отвечает: – Мя. – Она нереально общительная, – Витя в полной экзальтации наматывает круги вокруг Вали с ее ношей, трясет руками и будто бы продает товар: – Умная, прикинь. Все понимает. Я ей че-то говорю, она прям слушает. И отвечает обязательно. Валя недоверчиво косится на Витю – и снова придирчиво осматривает усатую морду. Усатая морда смотрит на Валю в ответ со спокойным любопытством. Кошка, судя по всему, уже решила, что квартира – ее, Витя – ее и Валя – тоже. И им всем просто дружно следует поскорее миновать стадию принятия и перейти к своим непосредственным обязанностям. То бишь содержать кошку. Мда. – Она не будет спать на нашей кровати, – говорит Валя, но к собственной досаде чувствует, что голос ее уже не такой уверенный. – Естественно, не будет, – легко соглашается Витя. – У нее есть свой домик. Я ей уже купил. – А, ну конечно, ты ей купил домик. – Ну да. В зоомагазине. Там еще была шикарнейшая лежанка, но я не взял, потому что решил, что ты захочешь выбрать сама. – Я не хочу выбирать лежанку для кошки, которую мы не оставим. – Ну, – Витя улыбается своей самой невинной улыбкой, – ты пока подержи ее. Потом решишь. Кошка, устав, видимо, висеть без дела, начинает подгибать лапы, пытаясь устроиться на Валиных руках поудобнее. Длинные когти хищника – а кошка сто процентов считает себя хищницей, Валя это чувствует, – цепляются за блузку, и Валя рефлекторно прижимает ее к себе. Кошка-аферистка, будто только этого и ждала, мгновенно сворачивается калачиком, утыкается носом в Валин локоть и принимается урчать, как трактор. Валя не знает, что делать с урчащей кошкой, потому что у Вали отродясь не было никаких животных. По многим причинам. В их маленькой семье в богом забытом городишке лишний рот совсем не был нужен – пусть даже кошачий или собачий. Это же ответственность, а не развлечение. Это значит впустить в свою жизнь чужую жизнь без права на отступление. Мириться с характером, заботиться, внимать зову, если зверю холодно, голодно или если что-то болит. Да что уж – Валя о себе-то с грехом пополам может позаботиться, думать еще и о маленьком пушистом ребенке – увольте. Они же в конце концов умирают. Вале это никогда не было нужно и сейчас – тоже нет. – Что мы с ней будем делать? – сокрушается Валя, проматывая все вышеперечисленное в голове и с грустью понимая, что, пока у нее в локте урчит рыжая кошка – рыжая и теплая, прям как солнце, – никуда она ее выгнать не сможет. – Мы будем с ней жить, – важно отвечает Витя, гремя чашками – тащит их на кофейный столик рядом с диваном, изображает хлопоты. – Ты, я и кошка. Втроем веселее, скажи? Валя машинально кивает, хотя под ребрами неприятно колет. Втроем, конечно, веселее. Конечно, думает Валя, тяжело усаживаясь на диван и стараясь не причинить кошке неудобства – конечно, втроем веселее. Колюще-режущее ощущение понемногу нарастает, и вот по телу бежит озноб, и Валя, которая поначалу даже не понимает, откуда это обидчивое безобразие взялось, чувствует, как по-злому щиплет щеки. А потом и глаза. – Втроем? – повторяет Валя тихо и усиленно делает равнодушный вид. Гладит кошку – кошка благодарно мурчит. – А вдвоем уже не весело? – В смысле? – тупит Витя. Да знать бы еще, в каком именно смысле Валя выражается. По-человечески выразить не получается – хочется колоться, кусаться, обороняться от всех подряд. От Вити, который так радостно не выглядел с дня свадьбы, от Ксюши, которая своими сопереживаниями только утяжеляет камень на сердце, от доктора, который не может дать внятных прогнозов, от Турка, который то ли предал, то ли спас, хрен его разберет. Вале кажется, что ее на всех не хватает. И еще ей кажется, что, если это заметят – все, кранты. – Ну обязательно втроем-то? – и она, конечно, сама слышит, как глупо звучит, но остановиться не может. – А то так – скука смертная? – Валь… – Да и с кошкой-то поменьше возни, правда? – Ты че несешь-то, Валь? Витя осторожно подходит, глядит с непониманием и, может быть, опаской, но все равно тянется и забирает кошку из Валиных рук – усаживает ее на подушку рядом. Та, впрочем, даже не думает уходить – сворачивается клубком и начинает вылизывать лапу. Вот ведь жизнь у зверя – в ус не дует. Он больше не улыбается, но и серьезным назвать Витю тяжело – он скорее растерян. Витя Валю вообще не понимает. И Вале бы очень хотелось сказать, что именно Витя виноват во всем – даже в том, что он не может ее понять, – но это было бы не совсем справедливо. Впрочем, за последнее время Валя совсем разуверилась в справедливости. – Валь, ты че, ревнуешь к кошке? – говорит Витя, а сам ловит ее за мизинчик безобиднейшим жестом на свете, и вот Валя совсем трескается – еще чуточку и по-настоящему разревется. – Конечно, мне и тебя одной достаточно. Типа, рай в шалаше, да? Вот – мне только с тобой надо. Честно. Веришь мне? Валя мелко кивает, а кошка продолжает урчать. Валя косится украдкой – на рыжую шерсть, на зеленые глаза, которые по-прежнему спокойны и доверчивы. И как же Вале жалко эту кошку. Эту нелепую рыжую тварь, которая никому не нужна в Калязине, которая ест мышей и белок, которая приехала в Москву в машине, не зная, что ее ждет. Ей и себя становится жалко, и тоже – почему-то. Беспричинно, глупо, но жалко, хотя Валя на рыжую кошку совсем не похожа. Она не понимает, как такое происходит – усталость, растрепанные нервы, Витино «ты, я и кошка», – но из глаз все-таки начинают течь слезы. Хочется отвернуться, спрятаться, объяснить, что это просто так, ничего такого, что это всего лишь тяжелый день, что надо просто переждать ночь, и все наладится, и что нечего Вите на Валю смотреть такими жалостливыми пронзительными глазами – почти детскими, внемлющими простому правилу, которое вдалбливают мамы: «А ты встань на его место!» Витя, видимо, пытается на Валино место встать, но как же он может? Никак. Но слезы неумолимо катятся по щекам, и Валя злится на себя за эту глупую слабость. – Блин, Валь, – ну вот, он и интонацией Вале сочувствует, хотя ничерта не понимает. – Ну ты реально из-за кошки так, что ли? – Нет, – морщится Валя сквозь слезы, как печеное яблоко, и отмахивается ладонью. Кошка прижимает уши. – Не, милая моя, если из-за кошки, я скажу гаврикам, чтобы обратно ее отвезли. Ладно? Слышишь меня, да? Если совсем не хочешь, мы ее… – Да ну не надо, – совсем куксится Валя – и позволяет себя обнять. – Оставь кошку. – Ну-у, – тянет Витя, прижимая Валю к себе, расстегивая заколку на ее волосах и путаясь в них пальцами, – оставь так оставь. Валь, че скажешь, так и сделаем. Ладно? – Ладно. – Ну вот. А то сопли не по делу развела, это что такое? В конторе узнают – на смех поднимут. Валя кивает, размазывая слезы по Витиной рубашке, а он и не против – только сильнее вдавливает ее в свое тело, и сердце у него бьется очень часто, потому что Витя только внешне – кремень, а на самом деле он вообще ума приложить не может, что с Валей делать. И Валя ему благодарна хотя бы за то, что он не устраивает допросов и не пытается выкорчевать что-то с самого дна. Что-то такое, что Валя сама совсем не готова признавать ни перед собой, ни перед Витей, ни перед кем-либо еще. Витя качает Валю в объятиях, а кошка самым кончиком хвоста касается Валиного бедра, будто чтобы знать, что рядом кто-то есть. И понемногу спазмы в груди успокаиваются, расслабляются мышцы, тяжелеют веки, выравнивается дыхание. Только из носа теперь течет, как из Ниагарского водопада, но это ничего – Витя и не такое видел. Витя Валю видел такой, что не позавидуешь – и ничего, все-таки обменялся кольцами. Наверное, это что-то да значит. Вале стоит подумать над этим серьезнее, но не сейчас, а хотя бы завтра. – Тяжелый день? – спрашивает Витя куда-то в Валину макушку, и она согласно качает головой. – Че там твой Турок? – Да ничего, – вздыхает Валя с закрытыми глазами. – Разобрались. – Точно? – Точно, – вторит она, а сама думает, что подробностей встречи с Турком не избежать, а значит надо придумать очередную легенду. – А у тебя? Тоже тяжелый? – она поднимает голову и смотрит на кусочек Витиного лица, который виден с такого кривого ракурса. Принюхивается – и садится ровнее. – Ты что, пил? – Я?! – удивляется Витя, округлив глаза. – Пил. – А чего это ты? – По долгу службы, – лыбится Витя. – Но пьян я не от коньяка. Совсе-ем, – тянет он и целует Валю куда-то в шею, – не от коньяка. И Валя фыркает, а потом и полноценно смеется, хотя слезы еще не высохли. Всегда противно – и плакать, и смеяться одновременно. Но поразительно же, как быстро проходит слабость. Хотя не прошла вовсе – так, отступила на время, потому что, по Валиному опыту, проблемы сами собой не рассасываются, – но в данный конкретный момент этого достаточно, чтобы почувствовать себя немножко счастливой. Ночное небо в окне кажется неестественно синим в окружении желтого света домашних ламп, и на нем даже вылезают редкие звезды и несуразная долька месяца – облака тают буквально на глазах. Они пьют чай – втроем: Витя, Валя и кошка. Не заговаривают о работе, но говорят о чем-то дурацком: Валя рассказывает об убранстве Центрального аппарата ГНС России, Витя – как сорока, делится сплетнями из конторы и сокрушается, что Валя «этого не видела». Они проводят самый спокойный вечер за последнюю неделю, подолгу молчат, если тема иссякает или если мысли утягивают вглубь, обнимаются – только на это находят силы. В конечном итоге Витя и Валя засыпают прямо там, на диване в гостиной, в мнущихся брюках и с кошкой под боком. Сквозь сон Валя чувствует, как пушистый хвост щекочет ей ладонь.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!