Вернутся к фанфику

Глава пятая. Своя чужая сторона

11 сентября 2026, 17:11
– Пчела, а если все-таки по существу? Витя ожидал ядерного взрыва. Витя ожидал чего-нибудь по типу: «Что-что, прости?» или «Ты из ума выжил?!» или «Что-то ты, Пчела, путаешь конкретно…» Но ничего подобного не прозвучало, и от этого даже несколько досадно. Он-то, Витя, бережно носил в себе нервяк, обдумывал и прокручивал в голове свое феерическое выступление, просчитывал все варианты развития ситуации и, в целом, к моменту истины немножко перетрухал. Есть у Вити такой грешок – чем больше он думает, тем больше накручивает нехорошего. А мысли очень часто бывают материальными. Сутки он бродил с мыслями о нефти, перебирая в памяти встречу с Заремой, все их хитроумные планы, выкручивания из почти безвыходных вопросов, а также праздничный коньяк, хотя праздновать было нечего. Он хотел собрать народ днем раньше, но там чего-то все залупились, у Космоса какой-то театр был – Витя никогда бы не подумал, что Ксюха любительница театров, – Белов задержался на встрече, а вернулся с запозданием и нетрезвым, Фил… Ну, он просто свалил. Только Валя была готова к обсуждению – но и та только потому, что ехать им домой по отдельности было бы совсем тупо. Так что Витя поварился в собственном соку основательно, а когда все-таки умудрился стащить всех граждан-принимающих-коллективные-решения, нервишки уже пошаливали. Витя просто настроился сразу – типа, в тонусе, настороже, если что, готов драться. Ну, условно говоря. В итоге его просто выслушали – даже довольно внимательно. Чего только морда Космоса стоит, комедия сплошная. Никаких тяжелых взглядов поверх сцепленных пальцев от Сани, никаких его вкрадчиво-едких интонаций и никаких «Все, я сказал, базар окончен». От Вали – тоже ничего. Правда, Валя с самого утра витает в облаках, и Витя, если честно, вообще не удивится, если на его просьбу повторить хоть что-то из сказанного она похлопает своими расчудесными глазками и скажет: «А я прослушала». Но она не скажет. Валя же никогда в таком не признается. – А че по существу-то? – не без настороженного удовольствия разводит руками Витя. – Полное существо будет, когда с той стороной перетрем. – И кто трет? Саня на Витю уже не смотрит. А Витя Саню видит насквозь: когда тот над чем-то раздумывает всерьез – когда мысля прям-таки кипит, – он пялится прямо в глаза; смотрит своими тяжелыми буравчиками и почти не мигает, как крокодил. Нехорошо, конечно, братьев сравнивать с крокодилами, но отчего-то на ум приходят только всякие разные пресмыкающиеся. Ну не суть. Сейчас же Саня поглощен изучением карандаша. Карандаш ему, сто процентов, помогает думать думы, однако тут ясно как день – Саню ни в чем не удалось убедить. Саня – сомневается, а если Саня сомневается, делу хода не дадут. – Юрист трет, там все схвачено. Мы… – невольно Витя косится на Валю, но та его взгляда не замечает, ковыряет обручальное колечко и рассматривает календарь на стене, – …сработались. – Ясно. Не нравится мне, что ты персонажа со стороны привлек. Мы и сами вполне… – Это вообще не проблема, – перебивает Саню Витя. Кажется, что, если сейчас дать слабину, все Витины старания вот прямо в этом кабинете, прямо на кончике этого блядского карандаша, и закончатся. – Спец первоклассный. А когда устаканимся – привлечем своих, все проверим, чтобы без сюрпризов. Это ж пока пред-ва-ри-тель-но. – Только ты че-то чуть из штанов не выпрыгиваешь, – подметил Космос, и Витя послал ему в ответ кислую рожу: – А я не понимаю, че это ты не выпрыгиваешь. Витя вновь выжидающе смотрит на Валю и ждет, что от его внимания у нее хотя бы зачешется нос. Но Валя либо принципиально не участвует в обсуждении, либо ей попросту… неинтересно. Что, кстати, странно, потому что Валя, бабки и «неинтересно» в одной цепочке сосуществовать не могут. Да и вообще – Вите на своей стороне в одиночку быть неприятно. Он, конечно, закладывал в сценарий Валины психи, но раз никаких психов нет, то можно было бы хоть малость участия проявить. Он тоже теребит обручальное кольцо, недовольно, – то прокручивается с легкостью, потому что ладони вспотели. – Давай так, начистоту, – разрождается наконец Белый. – Из всего, что ты нам тут сейчас втолковал, я рисков вижу больше, чем выгоды. Ну началось в колхозе утро. Витя теряет выдержку – она и так долго держалась, – и уставляет руки в бока. Полы пиджака откидываются и сминаются, галстук по-дурацки колышется из стороны в сторону, и Витя мгновенно проклинает и галстук, и ту секунду, когда решил, что на этом сборе надо выглядеть презентабельно. Он что – на собеседование заявился? – Пчел, сбавляй обороты, – предупреждает Саня, потому что морда лица у Вити, похоже, говорящая. – Сам все знаешь. Ты мне тут цифры какие-то называешь мимо контекста. Как я это вижу: история пока мутная, клеится у тебя и какого-то левого юриста на коленке, с той стороны – ни ответа, ни привета. Ты от меня че хочешь-то? Чтобы я добро дал? – Да хотя бы, бля, чтоб разговаривать начали! – Так ты уже разговариваешь, – как детсадовцу озвучивает очевидное он. И, что самое обидное, Космос согласно трясет своей огромной головой. – Вот и разговаривай так, чтобы потом доносить конкретику. А не вот это – «нормальная сделка», «условия обсудили», «все на мази». Вообще-то, Витя не так все преподнес, но спорить сейчас ему совсем невмоготу. Если Витя начнет спорить, щепки полетят. Оно никому сейчас не надо. – Валентин, – зовет тем временем Белов, и Валя нехотя отлипает от календарика. – Мысли, предложения? Рассуди, так сказать, – и он ухмыляется, – своим острым женским умом. Всегда они так – Белов выдает какую-то хуйню, Валя одаривает его выгнутой бровью, все всё понимают, все друг друга подбешивают, но цирк с конями не развивают. – Мой острый женский ум мне подсказывает, что потенциал есть, – говорит Валя, и пускай для Вити это становится полнейшей неожиданностью, но он торжествующе указывает на Валю ладонью, мол: «Вот, а я что говорил?». – Тем более, если Витя считает, что тема хорошая. – Ну да, – кивает Саня с легкой, задумчивой такой улыбкой. И щурится, как будто больше всех тут знает. – Ну да. Впрочем, щурится он не в воздух, а конкретно в сторону Вали, а та сдвигает свои очки – не темные, а самые что ни на есть с диоптриями (Витиными стараниями), – на кончик носа и становится похожа на строгую училку. Вите такое нравится. – Короче, Пчел, раз влез – проработай нормально, и потом на три стороны поговорим. Если будет о чем, естественно, – Саня поднимается на ноги и выруливает из-за своего шефского стола, что означает конец встречи. – Ферштейн? Во, кстати, Коса возьми, а то он сегодня жаловался, что у нас тут скукота сплошная. Никакого Коса никуда Витя брать не собирается, поэтому реакции не демонстрирует. Витя вообще никого не собирается брать – Витя это дело придумал, Витя его сам порешает. Тем более, зная Космоса, выйдет так, что Витя все обстряпает, а Космос больше всех будет разглагольствовать, что костьми лег за эту сделку. Все вместе они вытекают из Беловского кабинета, и Витя ждет, пока кучка рассосется, чтобы остаться с Валей более-менее наедине. Она – исключительно спокойна и теперь-то Витин намек понимает, поэтому без лишних слов они вдвоем направляются в ее обитель. Потому что уж к Вале без спроса не завалятся – Валю это всегда очень сильно злит. Витя держится молодцом и терпит ровно до того момента, как они заруливают в Валин кабинет и как Валя поворачивает ключ в дверном замке. Для приличия он терпит еще чуть-чуть, пока Валя не отходит к письменному столу и не опирается бедром о его край. Руки скрещивает на груди. Вот теперь можно перетереть. – Тебе не кажется, что он с нами – как с мелочью пузатой? – вспыхивает Витя мгновенно. – Он всегда такой, – жмет плечами Валя. – Ну, по крайней мере на моей памяти. Ты его дольше знаешь. – Вот именно, – поднимает указательный палец Витя и делает пару шагов туда-сюда, не стоится ему на месте. – Чем дальше в лес, тем… – Объективно говоря, вписываться в авантюры нам и правда сейчас не нужно. Он и так мне мозг чайной ложкой выел, чтобы я потоки чистила до девственного блеска. А эта твоя нефть – явно не белая история. Витя невразумительно дергает головой, потому что возразить ему нечем. Более того, он в том же самом уверен. Нефть – тема мутная, Зарема – человек со стороны, договор еще толком не виден, а половина красивых перспектив, пускай и вполне реальных в ближайшем будущем, пока существует исключительно в Витиной голове. Но одно дело – самому понимать, что у затеи есть охренительные минусы, и совсем другое – услышать то же самое от Вали. Причем именно сейчас. – Но ведь потенциал есть, – хитро улыбается он, отметая неприятные мысли. Валя смотрит на него поверх очков, и Витя, пока она там думает свои загадочные думы, успевает решить, что разговор вообще-то складывается неплохо, несмотря ни на что. Очень даже неплохо складывается разговор, если учесть, что они вдвоем, в Валином кабинете, запертом на ключ, а сама Валя сегодня ну прехорошенькая: в костюмчике – с иголочки, зараза, сидит как надо, юбка – там, где надо, пиджак – там, где надо, и вообще все на месте. Витя эту красоту наблюдает с самого утра – разглядывал, как Валя недовольно застегивала пуговки перед зеркалом, засек, как разошлись лацканы пиджачка, когда она села рядом с ним на переднее пассажирское, перед общим сбором бессмысленно изучал съехавший ворот блузки, который так и хотелось поправить, запустив пальцы под ткань, задев лямку бюстгальтера, пройдясь кончиками по впадинке на горле… В конце концов, у Вити есть служебное положение, и не воспользоваться им – ну это грех. В два шага он оказывается к Вале вплотную, руки ложатся на ее бедра, плотно обтянутые юбкой, ползут вниз, задевая края, потом вверх, края эти задирая. В ноздри заползает теплый запах тяжелых духов, пробирается одновременно в мозг и в сердце, дурит голову – так, что блики от потолочных ламп на очках перемешиваются с острыми зелеными глазами и закручиваются в спираль. Валя цепляет Витю за цепочку и тянет – звенья впиваются в кожу и перечеркивают шею пополам. Витя улыбается – и прикидывает, как усадит ее на край стола, как соскребет этот замечательный пиджачок, как распахнет блузку, как дотянется губами до уха, до ключицы, до груди, а потом ниже…  – Честно говоря… – вздыхает Валя, и от звука этого у Вити выступает испарина. – Если только очень честно, – глухо отзывается он, прикрыв глаза, и тянется к ее губам. Срывает первый поцелуй – тот чувствуется острее и слаще, чем маленькая победа десятью минутами ранее. – Честно говоря, я вообще не уверена, что идея хорошая. Витя замирает на полу-… Как это назвать-то? На полупоцелуе? Пусть так. Он стопорится, моргает пару раз, чтобы вернуть четкость зрению, а следом отодвигается. Но рук не убирает – они приклеились, как он отлипнет-то. И все-таки настрой сходит на нет. – Это почему еще? Валя жмет плечиком, неопределенно приподнимает брови, поджимает порозовевшие губы и проводит ладонью по Витиному плечу, будто смахивает пылинки. Пылинок там нет, Витя это знает точно, а Валя, видимо, очень не хочет говорить на поднятую тему, но разговор уже зашел, Витя уже отстранился и смотрит теперь ей в глаза. – Да много почему, – кривится Валя. – Ты хочешь прямо сейчас это обсудить? – Вообще-то хочу, – кивает Витя и окончательно опускает руки. – Ну как хочешь, – она поправляет очки, непривычно ей в них. – Если тебе действительно интересно мое мнение… – Витя закатывает глаза и готовится к лекции, – …то как минимум мне не нравится нефть – сама по себе. Я тебе уже об этом говорила. Ни ты, ни я в эту тему не погружались никогда. Ты вот в курсе, что по трубопроводам у тебя вырисовывается естественная убыль? – Витя об этом особо не думал, но на всякий случай кивает. Валя при этом продолжает, не обращая на это никакого внимания: – Да, потери в процентном соотношении небольшие, но в абсолютном? А в деньгах? А еще ведь контроль качества – за чей счет будет проводиться экспертиза, какой на нее расход? Какие потери, если с качеством будет пролет, как возмещать? Потеряем ли мы на курсе и сколько, если потоки туда-сюда валандать из-за накладок? Есть у Вити наитие, что Валя немножко лукавит и в тему нефти когда-то там на досуге все-таки погружалась. Но это его парит в последнюю очередь. – А че это тогда было? – Когда? – удивляется Валя. – Тогда, – поясняет Витя. – У Сани. Ты сказала, что потенциал есть. Надо делать. Че поменялось? – Ничего не поменялось. – А нахрен ты тогда лапшу на уши вешаешь? Валя, похоже, очень сильно недовольна и Витиным тоном, и его размашистой жестикуляцией – а ладонями он машет будь здоров. Она скрещивает руки на груди, смотрит на него широко распахнутыми глазами, но исподлобья – по-боевому. Или, скорее, по-оборонительному. – Никто не вешает тебе лапшу на уши. Я просто говорю, что сначала надо посмотреть, во что мы вообще собираемся ввязываться. Витя опять упирает руки в бока. – Мы? – Ну да, – хлопает глазками Валя. – А по-моему, ты сейчас говоришь совсем не как «мы». – А как я говорю? – Как Саня. Валя глядит на него с нечитаемым выражением лица несколько долгих секунд. Потом – снимает очки и складывает их пополам, аккуратно, дужка к дужке. Кладет на край стола. Видимо, куда удобнее вести такие разговоры, когда перед глазами большое размытое пятно, лишь отдаленно напоминающее собеседника. Витя так думает, а потом сам себя одергивает: не надо так, это грубо. – Вить… – начинает Валя, и он сразу ловит менторские нотки, которые ничего хорошего не сулят. После таких ноток Валя просто задушит какой-нибудь отвлеченной хуйней, а Витя еще и крайним останется. Ну нет. – Что «Вить»? – распаляется упомянутый Витя, разводя руками. – Я разве требую, чтобы ты сказала: «Да, конечно, прекрасная идея, давай завтра всю контору на нефть посадим»? Нет. Я не дебил. – Ну, иногда ты очень стараешься меня в этом убедить, – не упускает момента вставить свои пять копеек Валя. – Вот спасибо, – обижается Витя, и она едва заметно улыбается. Витя – не подхватывает. Ему сейчас не до этого. – Я просто думал, ты за меня. Валя молчит и хмурится, а Витя и сам слышит, как это прозвучало, и тут же начинает злиться еще сильнее – теперь уже на собственную откровенность. Потому что сказал какую-то детскую херню, а обратно не запихнешь. – Ну, не в смысле «за меня»… – поправляется он. – Ты поняла. Чтобы, ну, поддержала. – Я тебя и поддержала, – кивает Валя, и выглядит это показательно терпеливо, так что у Вити от раздражения скулы сводит. – У тебя есть какие-то претензии по этому поводу? Ты на что рассчитывал? Что я при всех начну с тобой спорить? Ну нет, милый мой, я лучше с тобой обсужу это с глазу на глаз. Витя молчит. Мозгом-то он все понимает – что в Валиных словах не просто здравое зерно, а целый мешок таких зерен. Что, естественно, последнее, что ему нужно – это чтобы Валя прилюдно забраковала его попытку своим мнением, блин, специалиста. Он вообще ждал совсем другого, и надо бы радоваться, что ожидания не совпали с реальностью: ждал, что она возмутится, почему же все решается без нее. Что надуется, скажет, что у нее и без того дел по горло, и принципиально выйдет из разговора, хлопнув дверью. И Витя прекрасно понял бы, что произошло и что с этим делать. Валя злится – значит, Валя злится. Она же сама по себе злючка, бывает. А вот сейчас какая-то очередная путаница. Шарада, блин, еще одна. Ну да, поддержала – а как иначе? Иначе бы развод и девичья фамилия. Ну, фигурально выражаясь. Наверное. Все правильно Валя сделала, только вот у Вити на душе мерзопакостное ощущение, будто его опять куда-то аккуратно подвинули, а он это заметил уже постфактум. Не найдя в русском языке подходящих слов и почти обессилив, Витя решает завыть: – Да ты вообще-е-е ничего не понимаешь! – и едва не хватается за голову. А потом его вдруг озаряет идеей: – Вот я тебе пример приведу! – Приводи, – соглашается Валя, а сама едва заметно смотрит на часы, и Витя – бог свидетель, – еле держится. – Вот когда ты в какую-нибудь хрень вляпаешься, я же не говорю тебе: «Ну давай сначала посмотрим, может, ты дура, а может, не дура». Я говорю: «Ладно, давай разбираться». Потому что ты моя жена. И потому что, если ты что-то придумала, значит, у тебя была какая-то причина это придумать. Валя смотрит на него внимательно, уже без всякой насмешки, но шанса залупиться не упускает: – Вообще-то я никогда не вляпываюсь в какую-то хрень, в отличие от некоторых. Но! – поднимает она ладонь, пресекая Витины возражения. – Сейчас ты думаешь, что я веду себя иначе? – А разве нет? – Да господи, ну нет, конечно, – утомленно закатывает она глаза. Один – медленнее другого. Она отталкивается бедром от стола и подходит ближе. Не совсем вплотную, но так, чтобы Витя перестал мерить кабинет шагами. – Вить, ты сейчас специально не слышишь половину того, что я тебе говорю, – она хватает его за рукав пиджака возле локтя и слегка тянет на себя. – Что-то ты шибко разогнался. Это Витю почему-то задевает особенно сильно. – В смысле? – В прямом. Ты так хочешь, чтобы из этой истории что-то вышло, что уже мысленно деньги считаешь, а нюансы, которые могут пойти не так, просто не хочешь видеть. – Я их вижу. – Нет. – Вижу. – Витя. Она говорит это спокойно, почти лениво, и именно поэтому препираться с ней становится сложнее. – Вот сейчас ты споришь со мной только потому, что я говорю не то, что ты хочешь услышать. Он замолкает и отводит взгляд к окну. За стеклом серый двор, мокрые ветки, у забора копошится какой-то мужик в рабочей куртке. Смотреть особенно не на что, но гораздо приятнее, чем на Валю. – Ну и что? – бурчит Витя. – Ничего. – А че тогда начинаешь? – Да ты первый начал! – Ага. Валя снова улыбается – уже заметнее. – Ты хочешь, чтобы я всегда была на твоей стороне? – Да, – это из Вити вылетает слишком быстро, он и сам понимает и недовольно морщится. – Я на твоей стороне. Всегда. Поэтому я говорю тебе о своих соображениях сейчас, а не при всех. Да все понятно – Витя кивает, потому что Валя права, потому что она, очевидно, развивать разговор не хочет, потому что ему самому нечего больше сказать. И все как обычно – Валя преспокойненько говорит одно, думает – другое, третье – вообще оставляет при себе, и попробуй пойми, где настоящая Валя, а где она просто решила прикинуться белой (или черной) овечкой. И Витя в моменте ловит себя на совсем уж дурацкой мысли: а вдруг он на самом деле от всех остальных не особенно отличается? Потому что Вите, если честно, все это время казалось, что Валя должна быть за него прям совсем всегда, безусловно, без вопросов и оговорок, потому что они с Валей – команда, один за всех, все за одного. А получается, что вопросов и оговорок – вагон. Он все еще злится на нее за это. И еще больше – на себя, за то, что только сейчас начал это замечать. – Ну что ты скукожился? – с укором спрашивает Валя. Она уже подцепила сумку и завязывает шейный платок. Сменила очки – с диоптриями так и бросила на столе, а на нос водрузила любимые, с черными стеклами. – Я вот таких концертов не устраивала, когда ты в Стамбул уехал. – Ой, да? – изумляется Витя. – А мне казалось, ты меня чуть не сожрала. – Неправда, – хмурится она. Потом думает немного и переобувается: – Ну, у меня хотя бы был весомый повод. – Ага, а сейчас нет повода. – Нет, Витя, сейчас повода нет, – и она шествует с гордо поднятой головой мимо, а у Вити уже все, отлегло немного, да и желания цапаться всерьез нет никакого. – Повод будет, если ты принесешь безупречный проект договора, а я скажу, что это полная чушь. А я, – и Валя оборачивается, выглядывает из-под очков, и в глазках ее пляшет смешинка, – такого про безупречные договоры сказать не могу. – Да еще как можешь! Конечно, может – из вредности. Усмехнувшись, Витя увязывается следом, в коридор. Настроение его понемногу выравнивается, и он Вале все-таки больше благодарен – и за, ну, поддержку эту перед товарищами соучредителями, и за то, как благотворно действуют на него ее хитрые взглядики. Он, скорее всего, на своем бесконечном нервяке все напридумывал и преувеличил, потому что иначе бы Валя так на него не смотрела. Хочется остаться в кабинете, снова запереться и закончить то, что он запланировал, схватившись за Валину строгую юбку… Но момент упущен. На улице они закуривают практически одновременно. Сегодня погода радует солнцем – оно на небе чисто номинально и ни капли не согревает своими приглушенными лучами, но так всяко лучше, чем под плотным навесом из низких тяжелых облаков. – А ты куда вообще намылилась? – Витя щурится на свету, одним глазом рассматривая Валю, которая сегодня все-таки какая-то непривычно приодетая, а другим глазом следя за подкатывающейся к крыльцу «Волге». – У меня встреча, – лаконично оповещает Валя, и Витя склоняет голову набок, приглашая к продолжению: – С Анечкой. – Банкировой, что ль? – С ней самой. Она давно просится пересечься. У нее, знаешь, ко мне какая-то нездоровая тяга. – У меня тоже к тебе нездоровая тяга. Валя фыркает. – У всех ко мне нездоровая тяга. Кроме Банкирова. Что правда, то правда – Банкиров сказочно неуловим, и Валя всякий раз за глаза его ругает, утверждая, что из-за бардака в его календаре «Курс-Инвест» профукал не одну выгодную сделку. Витя считает, что Валя сгущает краски, потому что, если бы ей действительно нужен был Банкиров, она бы его выцарапала из-под земли. А где Анечка Банкирова, там и муж ее благословенный. Витя это все связывает воедино и уточняет – чисто ради собственного интереса. Ну, почти: – А с Артемом у тебя какие-то дела? – Какие-то дела, да… – мутно отвечает Валя и щелчком выкидывает сигаретный бычок прямо в урну трехочковым броском. – А какие такие дела? – Ну вот когда у меня будет что сказать по существу, я тебе обязательно расскажу. Поддетый, уколотый и беспричинно улыбающийся, Витя провожает Валину спину взглядом – она садится в машину, и вездесущий Аркаша бережно закрывает за ней дверь. Витя бы на Аркашу отреагировал как положено – раздражением, недовольством и еще чем-нибудь негативным, – но он всеми силами старается сохранить благодушный настрой на день. Ему есть чем сегодня заняться. Поэтому он позволяет себе малое: ловит Аркашу за предплечье и притягивает ближе к себе. – Аккуратно рули, – советует он, – не мешки с песком везешь. Аркаша, который выше на полголовы, сдержанно кивает и в ответ не роняет и слова. Это, пожалуй, единственное, что Вите в Аркаше нравится. «Волга» отъезжает, и Витя провожает ее глазами, пока та не скрывается за поворотом. Несколько секунд он стоит неподвижно, втягивая холод, чувствуя, как остывает окурок между пальцами. Его собственное дыхание облаком пара тает в прозрачном – уже декабрьском, – воздухе, а ветер относит ошметки сизого дыма в сторону. Над зданием конторы медленно ползут редкие облака, подсвеченные бледным солнцем, а на асфальте уже начали подсыхать лужи после вчерашнего дождя. Где-то на соседней улице сигналит машина, где-то хлопает дверь, где-то кто-то заливисто смеется звонким женским голосом. Витя выбрасывает окурок, достает телефон, звонит, и трубку поднимают на середине первого гудка: – Не отвлекаю? – без расшаркиваний говорит Витя, а в ответ слышит голос, сочащийся улыбкой: – Для вас я всегда свободна.

***

Тропаревский парк Вале знаком до щемящей сердце нежности. Целый, считай, лес отделяет Беляево от Теплого стана, и в первый же раз, когда Валя его пересекла, лес этот ее заворожил. Она тогда еще толком не понимала, что это вообще за место: Москва вокруг шумела, гремела автобусами и трамваями, источала едкие запахи – бензина, пыли и горячего асфальта, – а тут вдруг – деревья, овраги, тропинки, какие-то совершенно немосковские расстояния между людьми. Позже она где-то вычитала: раньше парк назывался «имени XXII съезда КПСС», а разбит был на месте бывших монастырских садов. Это Вале показалось ироничным. Валя Тропаревский парк изучила до последнего овражка. Она знает, где дорожка после дождя превращается в непролазную кашу, где летом особенно много комаров, где можно свернуть с главной аллеи и через пять минут оказаться практически в чаще. Знает несколько лавочек, на которых почему-то почти никогда никого не бывает, и одну особенно удачную полянку, куда солнце добирается только к вечеру. Ей здесь даже думается хорошо. К тому же парк – большой-большой, так что найти укромное местечко вдали от гомона семейств с детьми и экзальтированных студентов – задача плевая. Даже в самую невыносимую жару лес укутывает тенью и прохладой, укрывает от шума города и снабжает запыленные московской улицей легкие кислородом. Короче говоря, душеспасительно. Редко когда Валя находит подобные места. Анечке Банкировой парки никогда не нравились. Она больше любит кофейни-рестораны, модные бутики и на крайняк – баню. Любовь к бане Анечка объясняет тем, что в ней нет-нет да взыграет русский дух. Потом Анечка обычно добавляет, что Вале не понять, а Валя предпочитает не напоминать, что в России она прожила на порядок дольше, чем Анечка, которая успела и поучиться за границей, и большую долю времени до того, как ей навеяло стать журналисткой, промотать в Европе. Вот поэтому никакой Анечки в Тропаревском парке сейчас не предвидится. Зато местная атмосфера подполковнику Введенскому Игорю Леонидовичу подходит куда лучше. Он, высокий и в коричневом пальто почти до пят, прекрасно сливается с местностью и легко мог бы прикинуться каким-нибудь дубком. По крайней мере, Валя не сразу его усматривает – только тогда, когда тот сам отделяется от окружающей среды и делает шаг из тени ей навстречу. Валя пару секунд размышляет, продумывал ли Введенский свое эффектное появление заранее – дождаться рандеву на лавке было бы как-то более… по-человечески. Валя кидает на Аркашу многозначительный взгляд, и тот замирает у кромки дорожки, позволяя дистанции между ними увеличиться. До сего момента он понятия не имел, зачем они прибыли в этот замечательный парк, но явно успел заметить Введенского Игоря Леонидовича. Вопросов не задал – и не задаст, Валя в этом уверена на сто процентов. Еще больше она уверена в том, что Аркаша никому об этой встрече не натреплет. – Здравствуйте, Валентина Львовна, – улыбается Игорь Леонидович слабой, призрачной улыбкой, когда Валя преодолевает оставшееся расстояние. А следом, пожимая Валину инициативную ладонь, то ли с иронией, то ли на полном серьезе (хрен этого подполковника разберет) отмечает: – Мужская хватка у вас. Валя тоже пытается улыбнуться, задержав рукопожатие – очень ей хочется рассмотреть все подводные камни в Игоря Леонидовича непонятных глазах: – Спасибо. – Пройдемся? Валя соглашается. Ее жрет отвратительное ощущение неправильности всего происходящего. Такое же чувство ее посещало, когда она, еще в родном городе, пряталась от мамы с куревом. Ужасное, ужасное чувство – и сигаретой не наслаждаешься, делая затяжки впопыхах, стараясь стоять по ветру, чтобы меньше вонять, и придумываешь потом натужно отвлеченные темы для разговора, чтобы не спросили, где пропала и что делала. Это напряжение, искусственное, собственными руками созданное, Валю всегда злило. Одно дело, когда причина, так сказать, экзогенная – например, когда что-то свалилось как снег на голову и без твоего ведома, а теперь надо расхлебывать; другое дело, когда проблему создаешь своими собственными руками да к тому же трясешься, чтобы никто не отвесил за это подзатыльник. – Это у вас кто там? – непринужденно (и не оборачиваясь) спрашивает Введенский. – Ваш же? Следит. – Игорь Леонидович, – укоряет его Валя, – зачем задавать вопрос, на который вы и так знаете ответ? – Ваша правда. Но я, если честно, рассчитывал на тет-а-тет. – Слушайте, я замужняя женщина. Откуда я знаю, что вы за человек такой? Парк-то, – и Валя кивает туда, куда уходит бесконечная дорожка, – немаленький. Не докричишься. Валина шутка – доля шутки, – Введенского искренне веселит. Впервые Валя замечает на его лице-кирпиче широкую лыбу. – Я, Валентина Львовна, тоже, знаете ли, женат. Посему у меня к вам исключительно деловой разговор. – Не могу сказать, что я этому ужасно рада. Они идут дальше по пустынной дорожке. Это Валя назначила встречу, Валя выбрала место. Она же этот парк – как свои пять пальцев знает. И сколько она знает этот парк, столько же она ни разу не встречала гуляющих в этой части – сюда, до этого отшиба, просто не доходят. Ехать к Введенскому по месту работы она отказалась напрочь – а он и не настаивал; видимо, и предлагал-то чисто для галочки. Встречаться в ресторане или кафе – ага, как же, кто-нибудь узнает в лицо, как пить дать. В гости Введенского тоже не пригласишь. А еще один его визит в контору Витя не переживет. Некоторое время они проводят в молчании. Введенский шествует, расправив плечи и уставившись вперед, как умудренный опытом старец. Валя не нарушает его единения с природой только потому, что не очень понимает, как перейти к сути так, чтобы не показать: она ехала сюда с часто бьющимся от ожидания сердцем. Страшно ли ей было назначить встречу? Страшно, конечно. Страшно ли было зайти на территорию парка с четким осознанием цели этого замечательного променада? Ну разумеется. Страшно ли Вале сейчас? Все еще да. Она убеждает себя в том, что этому всему найдется оправдание. Весомая такая причина. И убеждать себя в этом легко, потому что так и есть. – Ну согласитесь, – легко заговаривает Введенский, когда Валя уже сама чуть не распахивает рот, – я вас заинтересовал. – Соглашаюсь, – с облегчением кивает Валя. – А вы согласитесь, что меня сложно было не заинтересовать рейдом на мою контору посреди моего медового месяца. Еще и с угрозами. – Никто вам не угрожал, – морщится он. – И это не было рейдом, далеко нет. Да и медовый месяц ваш… – Игорь Леонидович, ну хватит. У меня не так много времени на нашу увлекательную прогулку, поэтому, пожалуйста, – Валя поворачивается к нему, не сбавляя шага, – если вам есть что мне сказать, я готова выслушать. – А вы спросите, и вам ответят. Что ж. Такое Валю злит. В богохранимый Тропаревский парк она ехала по двум причинам. Первая: все-таки, когда к тебе в контору заявляется ФСБ, хочется прояснить однозначно, в чем же дело и имеются ли конкретные предпосылки. Есть ведь разные версии: хотят прикрыть бизнес; хотя бизнес крышевать; хотят припугнуть, чтобы не зарывались; хотят прощупать, а насколько конструкция шатка в принципе. Любой вариант не отличается радужностью, но, раз Вале всучили визитку и настоятельно рекомендовали этой визиткой воспользоваться, грех не ухватиться за возможность. Как минимум – разузнать, насколько же тупой Турок расшатал трубу. Как максимум – понять, есть ли у людей в погонах реальный интерес к «Курс-Инвесту», или то была просто демонстрация силы. Более того, Валя не питает иллюзий: если Служба решит прижать их по-настоящему, она прижмет. Но если есть шанс узнать об этом заранее, если есть возможность понять, где слабое место и как оно вскрылось, – это стоит того, чтобы смотаться в любимый парк в неурочный час и побеседовать с подполковником наедине. Ну, Аркаша не в счет. В конце концов, это просто разумная предосторожность. Вторая: Введенский имел наглость (или смелость) заговорить о том, о чем сама Валя заговаривать не решается уже давно. И можно придумать тысячу и один мотив для Введенского создать, как он выразился, повод, чтобы перекинуться с Валей словцом. Но что-то подсказывало, что целью было именно это – оповестить, что Введенский ищет человека, которого все уже перестали искать. И дурак заметит, что звучит это несколько странно. Даже абсурдно. Особенно если учитывать, что Валя понятия не имеет, почему подполковник ФСБ Введенский вдруг решил поделиться своей ценной информацией именно с ней. Очень уж похоже на приманку. Да что уж – приманка и есть, но изготовлена она настолько качественно, что Валя не смогла не клюнуть. Если уж руку на сердце положить, она ведь могла не ехать. Могла вообще выбросить визитку и жить-поживать. Но тогда она бы так и не узнала, что именно Введенскому было нужно. И не узнала бы, действительно ли у него что-то есть о… нем. Вот это, пожалуй, и оказалось решающим. Валя может сколько угодно подозревать Введенского в манипуляции, может злиться на сам факт того, что ее дернули за ниточку, которую она уже давно старалась не трогать. Может даже заранее считать весь этот разговор ловушкой, капканом и западней. Но проигнорировать его она просто не смогла. И если Введенский действительно устроил весь этот балаган только ради того, чтобы выманить Валю в парк – что ж. Значит, не зря ему «подполковника» дали. – Вы говорили, что можете со мной поделиться чем-то… кое о ком. Введенский скосился на Валю со снисхождением. – Зависит от того, о ком вы говорите. – Я с вами в такой манере общаться не собираюсь. Он тормозит, и Валя по инерции делает пару шажков вперед. Щеки горят – Валя ненавидит вот такие игрища. Валя в них играть не собирается. Вале, что уж тут, по-обидному неприятно, что ей в принципе приходится просить. А она просит – это точно. И Введенский это прекрасно понимает – это тоже точно. – Не злитесь, Валентина Львовна. Можете списать на профессиональную деформацию, – Введенский равняется с ней ровно тогда, когда Валя издает презрительный фырк. – Вы же даже по имени его назвать не можете, правда? – Могу, – цедит Валя. – Но это совсем не обязательно. Отвечаю на ваш вопрос: да, кое-что кое о ком, – выделяет он, и Вале хочется Введенского стукнуть сумкой, – у меня действительно есть. Этот кое-кто в активной разработке около года. Не могу сказать, что у нас целый склад сведений, но это ведь лучше, чем ничего? О да, это определенно лучше, чем ничего, потому что у Вали вот, например – ни шиша нет. И об этом Введенский тоже прекрасно знает. И списать эти его закидоны на профессиональную деформацию нельзя никак – Введенский Валю пытается вызверить. Зачем? – Раз так, – Валя снимает солнцезащитные очки и старается не щуриться на свету, заглядывая Введенскому в глаза, – изволите поделиться? А то я могу подумать, что подполковнику ФСБ нечем заняться, кроме как нервировать честных тружеников отечественного предпринимательства. – Это у вас от него осталось? – не теряет напора Введенский и указывает подбородком в сторону Валиных глаз. – Да. А еще у меня нервы и без ваших перлов расшатаны – мама не горюй. Ну так что? Ужасно. Все, что происходит – ужасно, потому что Валя совсем не так рассчитывала вести этот разговор. Тогда, в конторе, ей показалось, что Введенского можно держать в узде. Что он не хуже и не лучше заправских дельцов типа Банкирова, с которыми любой диалог – соревнование в том, кто кого быстрее выведет на эмоцию. Валя с этим всегда, с самого начала неплохо справлялась. Отчасти даже помогала доля снисхождения на том конце – ну зачем же обижать даму? С дамой стоит быть обходительным, ведь дамы такое любят. Введенскому глубоко было похрену. И если бы он захотел Валю довести до белого каления – он бы не побрезговал. Да что уж – он уже почти. – Я, Валентина Львовна, – подтверждает все домыслы Введенский, – не благотворительный фонд. Валя усмехается, хотя от этой фразы неприятно сводит желудок. – Цена вопроса? – Мне нужна ваша помощь. Не то чтобы Валя этого не ожидала. Ожидала, но все равно – бесит. – Это широкая формулировка, – замечает Валя. Они продолжают путь. Идут в ногу как будто намеренно, и это немного успокаивает разбушевавшуюся злость, но Валя чувствует, как руки, спрятанные в карманы, трясутся. И кроме того – ей по-прежнему страшно от всего этого, а еще страшнее становится оттого, что она не развернулась на каблуках и не убежала в закат. А стоило бы. Стоило? – Я тоже люблю конкретику, – говорит тем временем Введенский, спокойствию которого можно только позавидовать. – Тогда конкретнее: и для вас, и для нас очевидно, что через вашу организацию проходят люди, сделки и денежные потоки, которые нас интересуют. Почему они нас интересуют, объяснять, наверное, не нужно. Или нужно? – Вы смеетесь, что ли? – огрызается Валя. – Замечательно. Так вот, мне надо знать, что это за люди, сделки и деньги. Ну как же банально, как же зубосводимо банально! И все-таки Валя каким-то образом оказалась тут. В какой момент она свернула не в ту сторону? – Это не ко мне, – пожимает плечами Валя. – Ну, кроме вас сейчас я никого не вижу, так что придется работать с тем, что есть. – Игорь Леонидович, – опять они останавливаются, и Вале такой рваный темп уже успел надоесть, – если вы думаете, что я с вами кокетничаю – нет, не кокетничаю. Первое: я не могу взять и начать вам… докладывать. У меня есть муж, с которым я веду дела совместно. У мужа есть партнеры, с которыми я тоже веду дела. Есть люди, которые со мной работают. Есть компания, в конце концов. Я не собираюсь превращать «Курс-Инвест» в ваш справочный стол и уж точно не собираюсь вредить бизнесу, – Введенский слушает внимательно и не перебивает. А лучше б вставил свои пять копеек – Валя чувствует себя неуютно в монологе. – Второе: я не стукачка. – А я и не прошу вас ни на кого стучать. – А кажется мне именно это. – Тогда мы друг друга не очень хорошо понимаем, – огорченно поджимает губы Введенский, но только для вида. – Давайте я обозначу, как я это вижу. Вы спокойно продолжаете заниматься своим бизнесом. Ничего специально искать вам не нужно, ни за кем следить, ничего разведывать, и прочее, и прочее, что вы там себе уже успели напридумывать – тоже. Но когда через ваш бизнес проходят люди или операции, которые имеют признаки незаконной схемы или связаны с интересующими нас структурами, вы сообщаете об этом мне… – Я еще раз вам повторяю… – …А я в ответ делюсь с вами оперативной информацией, которая касается предмета вашего, – и он усмехается, паскуда такая, – интереса. Он снова двигается вперед, и Валя после короткой паузы спешит следом. – Что именно значит «сообщать»? – спрашивает она, нагнав Введенского и подстроившись под его темп. – Имя, – без промедления отвечает он. – С кем пришел. Что за вопрос его привел. От чьего имени действует. Если речь идет о сделке – что за сделка. Если вы знаете, откуда он прибыл и куда собирается дальше, тоже хорошо. Валя прям-таки чувствует, как от удивления у нее вытягивается лицо. – То есть, – неверяще уточняет она, – я, по-вашему, должна следить за всеми, кто входит в нашу дверь? – Нет, это ни к чему. Только за теми, кто интересует нас. – Ага, здорово. А мне-то откуда знать, кто вас интересует? Строго говоря, вопрос странный. Как будто бы подполковника ФСБ Введенского Игоря Леонидовича должны интересовать буквально все, с кем в том или ином виде пересекается Белов. И все же. – Иногда будете знать заранее, – расплывчато объясняет Введенский. – Иногда – нет. В таком случае я сам задам вопросы. – А если мне ваши вопросы не понравятся? – Тогда можете не отвечать. Валя поворачивается к нему. – И что тогда будет? – Ничего хорошего для нашего соглашения. Ну, думает Валя, хотя бы честно. – Так, Игорь Леонидович, – вздыхает она, стараясь отогнать дрожь в руках, ногах, пальцах, поджилках и голосе. Ох как страшно. Ох. – Теперь давайте я расскажу вам, как бы я видела такое… сотрудничество в том случае, если бы всерьез заинтересовалась вашим предложением. – Давайте, – чуть ли не радуется Введенский. – Давайте. Ваши инструкции вы оставляете при себе, и я «сообщаю», как вы выражаетесь, только о том, что считаю существенным. Вот теперь Введенский вообще в лице не меняется. Только большой палец медленно проходит по краю кожаной перчатки, будто он проверяет, не завернулся ли там шов. Валя почему-то замечает именно это. Наверное, потому что смотреть ему в лицо уже надоело. – Допустим, – отвечает он спустя время, но, судя по всему, «допустим» не значит «согласен». – Ну и, конечно, – продолжает Валя, пока адреналин не схлынул, – то, что я сообщаю, не должно стать причиной для проблем у компании. – Если проблема возникает из-за самой сделки, а не из-за того, что вы мне о ней рассказали… – цокает Введенский языком. – Есть разница. – Я не о юридической казуистике. – А я тоже. Валя некоторое время молчит. Вот это уже ближе к тому, чего она ожидала. Сказать «никто вас не тронет» он не может, потому что тогда пришлось бы либо соврать, либо пообещать нечто, что находится за пределами Введенского Игоря Леонидовича контроля. Но и полностью отступать он, похоже, не собирается. – Ладно, – не унывает Валя. – Тогда – «Курс-Инвест» в качестве источника не фигурирует нигде. Буквально. – Если вы не будете использовать нашу договоренность против нас, – спокойно выкручивает конструктивное обсуждение в какую-то хреновину Введенский, – у меня нет причин использовать ее против вас. Вале опять не нравится формулировка. Слишком много в ней этих «если». Но спорить с каждым словом можно до вечера, а вечер, судя по серому небу над голыми ветками, и так собирается опуститься довольно скоро. – И, – продолжает Валя, – никаких документов я вам не представляю. Потому что документы принадлежат компании. Ну и потому что после первого же документа вы захотите второй, а потом третий. На этот раз Введенский молчит дольше. Смотрит куда-то поверх ее плеча, потом переводит взгляд обратно. – Хорошо. Документы не нужны. – А еще… – А вы уверены, Валентина Львовна, что в вашем положении разумно торговаться? – Товарищ подполковник, я вас выслушала? Выслушала. Вот и вы меня не перебивайте, – впервые Игорь Леонидович кукурузит такую морду, что Валя испытывает истинное наслаждение (даже страх чуть-чуть отступает). Но он не возражает, и Валя принимает это за зеленый свет: – Спасибо. Дальше: никаких специально подстроенных встреч. Ни с вашей, ни с нашей стороны. Только то, что само нарисовалось, – Игорь Леонидович молча кивает. – И мужа моего вы не трогаете. А Введенский-то все молчит. Но больше не кивает. Он, и так изрядно замедливший шаг за последние минуты, останавливается окончательно. Смотрит на Валю – вот это да, глаза-то у Введенского совсем человеческие, вполне утомленные, достаточно симпатичные, когда на них падают ошметки декабрьского света, но все еще не до конца понятные. Хотя глаза – зеркало души. А у Введенского глаза непонятные, потому что его так научили или потому что души у него нет? Несколько секунд они просто пытаются друг друга переглядеть. Введенский не злится. Даже не раздражается – только слегка прищуривается, будто Валя предлагает ему купить половину Москвы за цену одного автомобиля, а у Введенского вроде деньги есть, но впритык, хотя можно было бы взять кредит, но все-таки не хотелось бы… – Пчелкин нас интересует, – говорит он наконец после минутных пыток и мучек. – Как и все, кто имеет отношение к вашей организации. – Меня это не устраивает. – Ну я так и понял, – хмыкает Введенский. – Тогда мы ни о чем не договоримся. Он опускает взгляд на дорожку, носком ботинка сдвигает мелкую мокрую ветку. Поднимает глаза. – Гипотетически – и при лучшем раскладе, – я могу сделать так, чтобы ваш муж не входил в предмет нашего интереса. – Совсем? – Совсем. Но только он. Это звучит настолько просто, что Валя даже не верит с первого раза. В ее представлении именно этот пункт и должен был поставить крест на всем обсуждении. Ан нет. Значит ли это, что Валя нужна Введенскому настолько, что он готов отпустить на все четыре стороны человека, который наверняка мог бы пригодиться ему в какой-нибудь еще… разработке? Ну, похоже да. И это все замечательно, только Вале совсем не хочется быть Введенскому нужной. А что ей хочется до безумия, так понять однозначно – а почему, собственно, Валя? Это потому, что Валю можно легко подцепить на крючок? Или потому, что Валя знает что-то, чего не знают другие? Или, наоборот – Валя чего-то не знает? Или дело вообще не в Вале – а в «Курс-Инвесте»? А чем же тогда «Курс-Инвест» исключителен? Несколько секунд они идут дальше. Ветер становится холоднее, лезет под воротник, гонит по асфальту мелкий мусор. Где-то далеко, за деревьями, проезжает машина, и звук мотора быстро тонет в ветвях. Казалось бы, все достаточно просто: Введенскому нужна информация, Вале нужна информация. Каждый что-то отдает, каждый что-то получает. Даже условия более-менее человеческие. Только Валя все равно чувствует себя так, будто только что поставила ногу на тонкий лед и теперь очень надеется, что под снегом не окажется трещины. – Тогда, пожалуй, на этом и закончим, – говорит она, а губы еле слушаются. Введенский поворачивает голову. – Валентина Львовна? – Я все равно не буду этим заниматься. Мы все обсудили, я вас услышала, все взвесила… – она мотает головой: – Не буду, нет. Он смотрит на нее спокойно, как морской штиль, и без удивления. Хоть раз бы, блин, удивился. – Не будете? – монотонно уточняет он, будто дает последний шанс. – Не буду, – Валя надевает очки – руки трясутся, будто с похмелья. – Спасибо за прогулку. Разворачивается и идет обратно по дорожке. Туда, где остался Аркаша, где ждет черная «Волга», готовая увезти ее из Тропаревского парка, который резко перестал Вале казаться самым приятным местечком в Москве. Хочется обернуться или хотя бы оглянуться, но Валя себе этого не позволяет. Только ускоряет шаг и впивается взглядом в неподвижного Аркашу – как маяк во время шторма. Проходит метров двадцать – мимо голых кустов, мимо мокрых скамеек, мимо серого, унылого пейзажа, и с каждым шагом внутри нарастает что-то тяжелое, липкое, неправильное. Она останавливается. Стоит секунду, две, три – кажется, что расстояние до Аркаши сократилось минимально. Значит, не так уж далеко Валя ушла. Ветер бьет в лицо, и от холода слезятся глаза. Валя не выдерживает и бросает взгляд через плечо – Введенский не успел далеко уйти. Еще бы, если так медленно тащиться по дорожке без развилок, заложив руки за спину и непринужденно разглядывая местную флору, далеко не уйдешь. Поэтому Валя быстро, почти бегом, зачерпывая мысами сапог гравий и оставляя после себя четкие следы, возвращается. И нагоняет она Введенского всего за несколько секунд. – Знаете что? – выпаливает Валя, не успевая укорить себя за срывающийся голос. – Я вам вообще не верю. Вы блефуете. За нос меня водите, – с каждой фразой она пристальнее всматривается в Игоря Леонидовича непроницаемое лицо, но не видит там ни подтверждения, ни опровержения своим словам. – Очень удобно рассказывать сказки и бросаться пустыми обещаниями! – Ну, это было бы довольно глупо с моей стороны. – Почему же? Вполне… – Тогда мне было бы нечего вам предложить. А я за честное сотрудничество. Валя замолкает. Введенский поправляет воротник пальто. Ветер треплет ему волосы, но он будто вообще его не замечает. – Лебедев был в Стамбуле, – говорит он. – В ноябре. – И что? – Да ничего, – легко отвечает Игорь Леонидович. – Подумал, вам может быть интересно. А Вале все равно. Вале совершенно все равно, где там был… он в ноябре. Совершенно Вале наплевать на все, что звучит в прошедшем времени, потому что Вале куда важнее то, что сейчас, и то, что будет в ближайшем будущем. Вот что важно – а не где он когда-то там был. Пусть и в Стамбуле. Пусть и в ноябре. Пусть и там и тогда, где был Витя, который привез из поездки сережки для Вали. И не привез ничего больше – а ведь мог. Мог же? Он мог бы. Он ей вообще-то обещал. Там и тогда, где вполне могла бы быть – да, кстати, должна была быть, – Валя, стоило только надавить на Витю больше, чем она пыталась. О, если бы Валя только знала, она бы жизнь положила, лишь бы поехать в этот чертов Стамбул, лишь бы ходить по тем же улицам, по которым ходил он, лишь бы дышать тем же воздухом, которым дышал он, и, может быть, хоть раз – хоть один разочек! – увидеть его в толпе. И не списать на бурное воображение – а устремиться следом. Схватить, поймать, посмотреть в глаза и выдрать эти глаза к чертовой матери за все хорошее: за ночные кошмары, за беспрестанную тревогу, за оглядки через плечо, за головные боли, за уродливый шрам и за время, деньги и нервы, которые Валя успела оставить в больнице безрезультатно. Пальцы стынут, глаза слезятся, голос Введенского звучит откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды: – …если захотите, увидите документы, они у нас на руках… Валя слышит его, но не отвечает. Она скользит взглядом по голым деревьям, по серому небу, вдоль дорожки, которая уходит вдаль и теряется в изгибе поворота. Два года. Два года она жила с мыслью, что ничего нельзя сделать – что он безвозвратно ушел, что он недосягаем, что надо просто жить дальше. А теперь оказывается, что он был рядом, совсем рядом – настолько рядом, что плакать хочется. Да более того, так судьба повернулась, что и Витя был там – совсем, совсем рядом. И она – могла бы. Если б только знала. Ах, если бы, если бы. Введенский больше ничего не говорит. Он стоит рядом и смотрит куда-то вдаль, заложив руки за спину. Ледяной ветер бьет Валю по щекам.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!