Часть 1

Запах крови въелся в бетон намертво. Пит уже не замечал этой вони — как не замечал собственного дыхания. Он сидел на корточках, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел, как капли падают с разбитых костяшек в пыль. Он выиграл. Опять. Тело гудело от усталости, под ребрами саднило — вчера отец особенно старался, попал по печени. Пит машинально провел языком по рассеченной губе. Кровь уже запеклась. Хорошо. Значит, домой можно вернуться затемно, когда старик нажрется и вырубится. Меньше шансов получить снова. Тишина в коридоре изменилась. Охранники у входа вдруг вытянулись по струнке. Пит почувствовал это раньше, чем увидел: тяжелый, давящий запах дорогого парфюма, под которым угадывалась сталь и холодная злоба альфы. Хищник. Пит не шелохнулся. Только сжал кулаки, готовясь к любому пиздецу. Мужчина в дорогом костюме вошел, не глядя на грязь под ногами. Пит узнал его сразу — Кхун Корн. Тот, кому его отец был должен больше, чем стоил сам, и в десять раз больше, чем стоил Пит. — Твой отец умер, — без приветствий бросил Корн. — Сердце. Пит моргнул. Внутри было пусто. Ни горя, ни облегчения. Только глухая, привычная усталость. — Хорошо, — сказал он коротко. Корн усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Однако долг остался. Пятьсот тысяч. Отдашь за десять лет, если пойдешь ко мне в телохранители старшему сыну. Внутри Пита что-то щелкнуло. Злость. Холодная, липкая злость, которую он привык загонять глубоко внутрь, чтобы выплескивать только на ринге. — Нет, — ответил он, глядя прямо в глаза Корну. Охранники за спиной альфы напряглись. Корн приподнял бровь. — Прости? — Я сказал нет, — Пит медленно поднялся, чувствуя, как ноют все мышцы. — Долг отца — не мой долг. Я ему ничего не должен. И в телохранители не пойду. Я не собака, чтобы меня покупали. Корн не рассердился. Наоборот, смотрел теперь с любопытством, как на диковинного зверя. — Ты хоть понимаешь, щенок, что с тобой сделают на улице без моей защиты? — голос альфы стал тише, но от этого страшнее. — Долги висят на твоем имени. Кредиторы отца придут к тебе. Им плевать на твою гордость. Пит промолчал. Он знал. Знал лучше, чем этот холеный ублюдок. — А если откажешься, — Корн сделал шаг вперед, и теперь его запах ударил в лицо, заставляя сжаться внутренности, — я лично прослежу, чтобы тебя нашли. Не сегодня, так завтра. И разговор будет другой. Пит смотрел на него. В голове проносились варианты: сбежать, ударить первым, принять бой. Но сил не было. И главное — не было смысла. Корн прав. На улице его сожрут заживо. — Десять лет, — процедил Пит сквозь зубы. — А потом я свободен. Корн кивнул, довольный. — Умный мальчик. Будешь бетой двадцати лет. Имя оставишь, но прошлое забудешь. Если кто спросит — сирота, нашел Кхун Корн. Ясно? Пит стиснул челюсть до скрежета. Кивнул. Когда Корн ушел, Пит еще долго стоял, глядя в пол. Руки дрожали — не от страха, от ярости. Его купили. Как вещь. Как собаку. Но выбора не было. И он это ненавидел. --- Дом главной семьи давил стерильной чистотой. Пит шел по мраморным полам и чувствовал себя чужим. Здесь пахло дорогими духами и спокойствием, которое ему было чуждо. Комната, которую ему выделили, оказалась… нормальной. Узкая кровать с белоснежным бельем, шкаф, стол. Своя душевая. Пит замер на пороге, не веря своим глазам. Своя комната. Дверь, которую можно закрыть. Где никто не войдет ночью с ремнем. Он сел на край кровати и уставился в стену. В груди зашевелилось что-то, похожее на… надежду? Пит тут же задавил это чувство. Надежда — роскошь, которую он не может себе позволить. Здесь тоже клетка, просто с золотыми прутьями. Он достал из сумки единственную ценность — старую фотографию матери. Всмотрелся в размытые черты. Спрятал под матрас. Потом вытряс таблетку подавителя. Проглотил, даже не запивая. Горечь привычно осела на языке. Врач, осматривавший его, даже не взглянул на карту. Кхун Корн сказал «бета» — значит, бета. Пит знал, что подавители убивают его медленно. Но правда убьет быстрее. Если узнают, что он омега — вышвырнут на улицу. Или продадут подороже. Он лег на кровать, не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой. Впервые за много лет он заснул без страха, что ночью его разбудят пинком. --- Утром его встретили двое. — Привет! Я Пол! А это Арм! Пол был слишком дружелюбным. Слишком открытым. Пит невольно напрягся — такие люди обычно либо идиоты, либо притворяются. Он коротко кивнул, держа дистанцию. Арм смотрел спокойно, оценивающе. Этот был серьезнее. Пит запомнил: этому можно верить, но осторожно. — Слышали, ты с улицы? — щебетал Пол. — Круто! Кхун Танкхун любит… — Пол, — одернул его Арм. — Дай человеку осмотреться. Пит молчал. Он не привык к такой открытости. В его мире улыбка часто значила, что тебя сейчас ударят в спину. Потом появились другие. Биг и Кен. Военные, с выправкой, с холодными глазами. Биг подошел ближе, и Пит рефлекторно напрягся, готовясь к удару. — Расслабься, — усмехнулся Биг. — Покажешь, на что способен. Испытания были жесткими. Пит выложился, но не на полную. Бить в полную силу он боялся — адреналин мог пробить подавители. Когда он уложил Кена на лопатки, в глазах Бига мелькнуло уважение. — Неплохо, малыш. Для беты очень быстр. Пит промолчал. Не рассказывать же, что каждый удар он отрабатывал не на тренировках, а в подвалах, когда от него требовали убивать или сдохнуть самому. --- Кхун Танкхун появился под громкую музыку — в ярком халате, с капризным выражением лица. — Пол! Где пульт?! Он говорил как ребенок, но глаза… Пит встретился с ним взглядом и понял: этот не так прост. В глазах Танкхуна была глубина. И мгновенная, цепкая оценка. — О! Новенький! Танкхун подошел, разглядывая Пита с детским любопытством. Но Пит чувствовал — за этим любопытством стоит холодный расчет. Этот мальчик вырос в клетке и научился выживать. Так же, как Пит. — Ты умеешь играть в «Манчкин»? — Нет, — коротко ответил Пит. — Научишься! В голосе Танкхуна не было сомнений, что ему откажут. Пит сжал зубы. Еще один, кто считает, что имеет право приказывать. Но потом Танкхун посмотрел на него внимательнее, и его тон изменился: — Не дрейфь, Пит. У нас тут скучно, но весело. А снаружи… — он махнул рукой в сторону окна, и взгляд его стал взрослым, почти старым. — Снаружи гораздо страшнее. Я знаю. Пит замер. В этих словах было столько понимания, что он на мгновение растерялся. Танкхун знал, что такое страх. Знал, что такое клетка. Когда Кинн, старший брат, вошел в комнату и окинул всех холодным взглядом, Пит уже стоял по стойке смирно. Но внутри него что-то изменилось. Танкхун, капризный и инфантильный снаружи, внутри оказался другим. Он видел Пита насквозь? Или просто чувствовал родственную душу? — Я сделаю все, что в моих силах, — тихо сказал Пит, и впервые эти слова не были пустой формальностью. Танкхун улыбнулся и доверительно тронул его за рукав. Пит не отдернул руку. Маленькая победа над собой. Он отошел к окну, положил ладонь на грудь, туда, где под рубашкой был приклеен пластырь с блокаторами. Тело разрушалось, чтобы сохранить тайну. Но глядя на Танкхуна, который снова требовал пульт, препираясь с Полом, на Арма, невозмутимо раскладывающего карты, Пит подумал: может быть, здесь он сможет стать не просто вещью. Может быть, здесь он сможет… жить. А это чувство стоило любой боли. Даже если оно — очередная ловушка.