Часть 2

Первая неделя в доме главной семьи не была сном. Пит не позволял себе снов. Сны — это когда позволяешь защите упасть. Здесь, среди мрамора и тишины, он не мог позволить себе ничего. Он просыпался за минуту до будильника. Всегда. Тело, приученное годами к побоям и подъемам посреди ночи, работало как часы. Пит вставал, заправлял кровать армейским уголом — отец требовал идеальной ровности, бил за каждую складку, — и шел в душ. Холодный. Чтобы взбодриться и чтобы ни одна случайная мысль не успела забрести в голову. Потом был завтрак. Отдельно от всех. Пит знал свое место. Пол звал его за общий стол, но Пит отказывался. Правила гласили: охрана не ест с объектом. Даже если объект говорит, что это глупости. Даже если объект смотрит так, словно Пит его обидел. Плевать. Правила написаны кровью. Пит знал это лучше других. Работа была простой, но Пит не расслаблялся ни на секунду. Следовать за Танкхуном по дому — значит контролировать каждый угол, каждую дверь, каждое движение. Стоять у дверей, пока тот смотрит сериалы — значит слушать шаги в коридоре, скрип половиц, дыхание прислуги. Проигрывать в настольные игры — нет, в это он не играл. — Ты опять выиграл, — Танкхун откинулся на спинку дивана и посмотрел на него с непонятным выражением. — Пять партий подряд. Мне никто не выигрывает пять партий подряд. — Я играл честно, Кхун Танкхун, — ровно ответил Пит, убирая фигурки в коробку. — Если вы хотите, чтобы я поддался, скажите. Танкхун прищурился. — Я хочу, чтобы ты играл. Не поддавался. Играл. Пит кивнул и продолжил убирать игру. Он не понимал, зачем этот разговор. Выиграл — хорошо. Проиграл — тоже хорошо. Главное — выполнить задачу: находиться рядом, контролировать периметр, не допустить угрозы. Остальное не имело значения. — Ты всегда такой? — спросил Танкхун, когда Пит закончил. — Какой, Кхун Танкхун? — Собранный. Как струна. Как будто ждешь, что на тебя нападут в следующую секунду. Пит замер. Вопрос был опасным. Слишком личным. Он не знал, как на него отвечать, поэтому выбрал лучшее, чему научил его отец: молчание. Танкхун смотрел на него долгую, тяжелую минуту. Потом вздохнул. — Ладно. Иди, Пит. Отдыхай. — Я на посту, Кхун Танкхун. — Я сказал — иди. Пит ушел. Потому что приказ есть приказ. Но отдыхать он не собирался. Он сел в коридоре, прислонившись спиной к стене, откуда был виден вход в комнату Танкхуна, и продолжил наблюдение. Отец учил: «Никогда не показывай слабость. Никогда не расслабляйся. Расслабишься — сдохнешь». Пит выучил этот урок намертво. --- Еда была отдельной пыткой. Танкхун каждый раз звал его за стол. Каждый раз Пит отказывался, ссылаясь на правила. Каждый раз Танкхун хмурился, но не настаивал. Почти. На пятый день Пит заступил на пост в малой гостиной, где Танкхун обедал с Полом и Армом. Танкхун ел, поглядывая на него, и Пит чувствовал этот взгляд кожей. — Пол, принеси еще один стул, — вдруг сказал Танкхун. Пол, ни о чем не подозревая, принес. Поставил рядом с Танкхуном. — Пит, сядь. — Кхун Танкхун, правила гласят… — Я здесь правила, — перебил Танкхун. Голос у него был спокойный, но в глазах появилась сталь, которой Пит раньше не замечал. — Сядь. Пит сел. Не потому что хотел. Потому что приказ. Он сел на самый край, выпрямив спину, готовый вскочить в любую секунду. Танкхун подвинул к нему тарелку с жареным рисом. — Ешь. — Я не голоден. — Ты врешь. Пит сжал челюсть. Он действительно врал. Желудок сводило от голода — он не ел со вчерашнего обеда, потому что привык обходиться малым. Но привычка брать еду из чужих рук у него отсутствовала. В его мире еду надо было зарабатывать. Или отвоевывать. — Я поем после смены, Кхун Танкхун. — Твоя смена закончится, когда я скажу, — Танкхун пододвинул тарелку ближе. — Ешь. Сейчас. Пит посмотрел на рис. На кусочки курицы. На яйцо с жидким желтком. Потом перевел взгляд на Танкхуна. В его глазах не было жалости. Жалости Пит не потерпел бы. Там было что-то другое. Упрямство. И приказ. Пит взял ложку и начал есть. Быстро, механически, не чувствуя вкуса. Он просто выполнял задачу. Танкхун смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то странное. Но Пит не стал анализировать. Анализ эмоций — не его работа. — Завтра на завтрак будут кхао ниао мамуанг, — сказал Танкхун, когда Пит доел. — Ты будешь есть с нами. — Кхун Танкхун… — Это не обсуждается. Пит кивнул. Приказ есть приказ. Но когда он вернулся в свою комнату, первое, что он сделал — проверил оружие. Разобрал, почистил, собрал. Привычный ритуал, возвращающий контроль. Потом проверил запасы подавителей. Посчитал, на сколько дней хватит. Прикинул, когда придется просить новые. Доброта Танкхуна была опасна. Не потому что Танкхун был опасен. А потому что она заставляла чувствовать. А чувства — это роскошь, которую Пит не мог себе позволить. Он лег на кровать, не раздеваясь. Свет не выключил — на случай, если придется вскакивать. Закрыл глаза, но слух оставил наготове. Так было правильно. Так было безопасно. --- Все изменилось, когда в доме появился Ким. Пит стоял в холле второго этажа, когда по коридору пронеслось: «Кхун Ким приехал». Пол рядом с ним напрягся. — Энигма, — тихо сказал он. — Младший сын. Редко появляется. Осторожнее с ним. Пит кивнул. Он знал, что такое энигмы. Существа, стоящие выше альф. Те, чье чутье острее бритвы, кто видит сквозь любую ложь. Для омеги в бегах энигма — смертный приговор. Он выровнял дыхание. Подавители работали. Он бета. Он всегда был бетой. Он будет бетой. Ким поднимался по лестнице медленно, здороваясь с каждым телохранителем коротким кивком. Биг, Кен, Арм, Пол… Когда он поравнялся с Питом, его шаг замедлился. Пит замер. Сердце заколотилось ровно настолько, чтобы обеспечить кровью мышцы — на случай боя. Лицо осталось непроницаемым. Ким остановился. Повернул голову. Их взгляды встретились. Глаза Кима были холодными, как вода в горной реке. В них не было удивления. Не было гнева. Только знание. Чистое, абсолютное знание. Ким вдохнул. Чуть заметно повел носом. И в следующую секунду Пита накрыло. Запах. Мощный, как удар под дых. Альфа? Нет, сильнее. Глубже. Феромоны Кима ударили по рецепторам, пробивая защиту подавителей, и Пит на мгновение потерял контроль. В паху потянуло, соски затвердели, по позвоночнику пробежала дрожь — древний, животный отклик омеги на доминантного партнера. Пит сжал зубы до скрежета. Вцепился ногтями в ладони, используя боль, чтобы вернуть контроль. Лицо осталось каменным. Ким смотрел на него. Долго. Изучающе. Потом наклонился чуть ближе и сказал тихо, так, чтобы слышал только Пит: — Ты убиваешь себя этими таблетками. Сердце откажет через год. Максимум два. Пит молчал. Смотреть прямо. Дышать ровно. Не реагировать. Ким выпрямился и пошел дальше. А Пит остался стоять, вколачивая в себя старую мантру: я бета, я бета, я бета. Руки дрожали. Он спрятал их за спину, сцепив в замок. Когда шаги Кима стихли, Пит позволил себе один короткий, прерывистый выдох. Он знает. Энигма знает. Но ничего не сделал. Не позвал охрану. Не приказал убить. Просто предупредил. Пит не понимал. И это отсутствие понимания было хуже любой угрозы. --- Ким ворвался в кабинет отца без стука. Корн поднял голову от бумаг, и на его лице не отразилось ни удивления, ни недовольства. — Ты знаешь, — сказал Ким, закрывая дверь. Это был не вопрос. Корн откинулся в кресле. — Знаю. — И молчишь. — А что я должен сделать? — Корн пожал плечами. — Вышвырнуть его на улицу, чтобы он сдох в канаве? Продать в бордель, где его за год сломают? Он должен мне деньги. Я дал ему шанс отработать. — Омега в охране — это риск. — Он умеет драться. Лучше многих бет. И он предан. Такие люди на дороге не валяются. Ким смотрел на отца с холодной яростью. — Ты знаешь, что подавители его убивают? — Знаю. — И тебе плевать. Корн встал и подошел к сыну. В его глазах не было злости — только спокойная, почти отеческая усталость. — Ким, в этом мире каждый выбирает, как ему выживать. Он выбрал так. Я дал ему этот выбор. Если бы я не привел его сюда, он бы уже был мертв или сгнивал в притоне за долги отца. Не строй из себя благодетеля. Ты не лучше меня. Ким сжал челюсть. Спорить было бесполезно. — Танкхун знает? — спросил он. — Догадывается. Но он не дурак, твой брат. Он понимает, что лезть в это дело — значит подвергнуть парня опасности. Ким развернулся и вышел, не прощаясь. --- Танкхун смотрел дораму, когда Ким вошел в его гостиную. Пол и Арм синхронно подобрались, но Ким махнул рукой. — Оставьте нас. Они вышли. Пит задержался на пороге, но Танкхун кивнул ему: — Выйди, Пит. Пит вышел. Но встал за дверью, прислонившись к стене, чтобы слышать каждое слово. Это не было нарушением — он должен контролировать доступ к объекту. — Ты знаешь? — спросил Ким без предисловий. Танкхун поставил сериал на паузу. Его лицо, обычно расслабленное, стало серьезным. — Знаю что? — Что твой новый телохранитель — омега. Пауза. Танкхун вздохнул. — Догадывался. С первого дня. — И молчал. — А что я должен был сделать? — в голосе Танкхуна впервые прорезалась сталь. — Вышвырнуть его? Он никому не мешает. Он делает свою работу лучше, чем половина моей охраны. И он… он сломлен, Ким. Ты видел его глаза? Он не знает, что такое доброта. Он шарахается от тепла, как от огня. Ким сел напротив брата. — Подавители его убьют. Через год-два. Танкхун побледнел. — Ты уверен? — Я энигма. Я чувствую, как они его разрушают. Танкхун долго молчал. Потом спросил тихо: — Что делать? — Ничего, — Ким покачал головой. — Он не сможет прекратить их принимать. Если его запах откроется здесь, его убьют. Или продадут. У него нет выбора. — Это невыносимо. — Это жизнь, Танкхун. Ты думал, в нашем мире есть место для жалости? Танкхун посмотрел на брата. В его глазах была боль, которую Ким понимал слишком хорошо. — Я не жалею его, — тихо сказал Танкхун. — Я… я вижу в нем себя. Того, кто заперт в клетке и не может вырваться. Ким положил руку на плечо брата. — Тогда сделай его клетку хотя бы выносимой. Это все, что мы можем. За дверью Пит зажмурился, прислонившись затылком к холодной стене. Они знают. Оба знают. И ничего не сделали. Почему? В его мире знание было оружием. Им били, шантажировали, убивали. А эти двое просто… говорили. О жалости, о клетках, о выборе. Пит не понимал. И это непонимание пугало больше, чем любой удар. --- Танкхун позвал его через полчаса. Пит вошел бесшумно, как учили. Замер у двери, готовый к любому приказу. Танкхун сидел на диване, глядя в темный экран. Не оборачиваясь, сказал: — Подойди. Пит подошел. Остановился в двух метрах — безопасная дистанция. — Ближе. Пит сделал шаг. Еще один. Остановился. Танкхун повернулся и посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом сказал: — Садись. — Кхун Танкхун, я должен стоять на посту. — Садись, Пит. Это приказ. Пит сел. На самый край дивана, выпрямив спину, готовый вскочить в любую секунду. Танкхун протянул ему плед. — Ты дрожишь. Укройся. — Я не дрожу. — Ты всегда так говоришь? — Танкхун усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Когда тебе в последний раз было тепло, Пит? Пит молчал. Он не знал ответа. Или не хотел знать. Танкхун вздохнул и включил сериал. — Просто сиди. Смотри. Ничего не делай. Это тоже приказ. Пит сидел. Смотрел в экран, но ничего не видел. Краем глаза он следил за Танкхуном, за его дыханием, за движением рук. Через час Танкхун зевнул и сказал: — Проводи меня до спальни. Пит встал мгновенно. Танкхун поднялся медленно, словно нес на плечах тяжелый груз. У двери он обернулся. — Пит. Завтра на завтрак ты сидишь с нами. Это не обсуждается. И ты съешь столько, сколько я скажу. Тоже не обсуждается. — Кхун Танкхун… — Я знаю про таблетки, — тихо сказал Танкхун. — Ким сказал. Я не буду лезть. Не буду спрашивать. Но если ты собрался убивать себя в моем доме, ты хотя бы будешь делать это с полным желудком. Пит замер. Слова застряли в горле. Танкхун смотрел на него — и в его глазах не было жалости. Только усталое понимание. — Иди отдыхай, — сказал он и скрылся за дверью спальни. Пит долго стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Потом медленно пошел к себе. В комнате он сел на кровать и уставился в стену. В голове было пусто. В груди — тяжело. Они знают. Оба знают. И ничего не сделали. Танкхун сказал: «Ты будешь делать это с полным желудком». Не «ты не должен», не «прекрати». А «если ты собрался убивать себя, делай это хотя бы сытым». Пит не знал, как это называется. Забота? Жестокость? Правда? Он достал упаковку подавителей, вытряс таблетку на ладонь. Посмотрел на нее. Потом на дверь. Потом снова на таблетку. Проглотил, даже не запивая. Выбора нет. Был только этот путь. До конца. Но завтра будет завтрак. И Танкхун, который скажет «ешь». И Пит будет есть. Потому что приказ есть приказ. Потому что это единственная забота, которую он умеет принимать. Потому что внутри, глубоко-глубоко, там, где он запрещал себе чувствовать, что-то оттаивало. И это было страшнее любых подавителей.