Часть 4

На обратном пути Карна не стал загонять лошадь, а ехал размеренно, думая о Кришне. Бежать от врага? Вот так просто не сражаться, не стрелять, не биться, а бежать? Так все просто? А как же гордость? А как же честь? Карна и сам бы не стал убегать от опасности, и точно знал, что друг Дурьодхана, его братья и все Пандавы разом тоже не стали бы бегать от врага. Хотя бы потому, что они никогда даже не подумали бы о таком. В смысле, бег был вполне себе вариантом, когда в руках ничего не было, но Карна не стал бы обманываться – царь Двараки был непростым человеком, о нем ходили такие слухи, что даже с пустыми руками этот человек мог бы обратить в бегство хоть тысячу ракшасов, вооруженных брахмастрами. Что-то подсказывало Карне, что Кришна действительно не притворялся, когда улыбался – за этой улыбкой не скрывалась никакая подлость, но он улыбался даже ракшасу, которого заманил в ловушку и убил, пусть и не сам, но не без своей помощи, использовав только свой ум и немного хитрости. Выходило, что Кришна благоволил абсолютно всем, но всегда сохранял холодный рассудок, как и говорил об этом Карне? И что он там говорил о солнечном сплетении? Название-то какое… Карна спешился и повел лошадь под уздцы, устав от раздумий в седле. Как можно сконцентрировать защиту в этой точке, если Карна толком даже не понимал, как его тело реагирует на опасность? Он еще ребенком пробовал прикрыться доспехом, когда мама хватала сына за ухо и наказывала, но доспех не появлялся. Даже когда отец пару раз охаживал палкой, доспеха не было. Всякое было, иногда старшие мальчишки нападали со спины, толкали, Карна вздрагивал, падал, но и тогда доспеха не было. Но вот летящую в спину стрелу Карна мог не увидеть и не ощущать – доспех появлялся мгновенно и защищал своего носителя. И как управлять тем, что Карна даже не понимал? Он отпустил лошадь пастись, а сам остановился и напряг все силы, пытаясь сосредоточиться и что-то сделать. Со стороны, как он понял, это выглядело бы смешно, как будто он стоя тужился и никак не мог опорожниться. Покачав головой и назвав себя глупцом, Карна решил, что толк-то в словах Кришны есть, но как их понять – он бы не смог без подсказки. Вместо этого он вспомнил друга и приуныл. Как там Дурьодхана теперь? Почему с Арджуной способ избавления от глупостей сработал, а с другом так не выйдет? Но и с Арджуной это была случайность – Карна просто устал видеть своего врага беспомощным и глупым. Лук этот его еще… ну, и не сдержался. А если не сдержаться с другими, тогда бы сработало? И что нужно сделать, например, с Бхимой? Ударить его по голове блюдом? Попытаться покормить его руками? Наоборот, отобрать еду и выдержать битву? А смысл, если Бхима и так озвереет от вида Карны рядом? А Накула, влюбленный в себя? Этого тоже утопить или проще разбить все зеркала? Но он ведь красуется перед любой отражающей поверхностью. Что сделать тогда? Закрыть ему глаза? Но для того, чтобы считать себя красивым, ему зрение и не нужно. А Юдхиштхира? А Дурьодхана? Карна думал над тем, чтобы запереть их обоих в одних покоях, чтобы они выяснили отношения, но почему-то понимал, что не в этом дело. Видеться они вполне могли, могли и говорить, но Юдхиштхира испытывал вожделение, услышав имя Дурьодханы, а друг испытывал страсть, как Карна подумал, вообще и в целом. Ни к чему хорошему их заточение вдвоем бы не привело. И Сахадэва еще. Сердце вдруг напомнило болью о младшем Пандаве. Конечно нет, Карна не желал его ни в каком виде, просто… наверное, ему просто стало жалко Пандава. В конце концов, между ними произошло то, что наверняка происходило у Дурьодханы и Юдхиштхиры, они стали ближе друг к другу, все-таки оставаясь весьма далекими по сути, но хвала всем богам, включая Дэви Рати, что они оба знали, что даже произошедшее – просто действие проклятья и хоть какая-то помощь в борьбе с ним, а не глубокие чувства любви или хотя бы дружбы. Карна не хотел бы ни того, ни другого ни с кем из Пандавов. Ну, может… хотя, нет. А Юдхиштхиру пусть бы любил только друг Дурьодхана, не вмешивая в это Карну. Вечером Карна остановился у леса, где и решил заночевать. И ему снился берег океана, Кришна, который пропустил вперед себя сестру и Арджуну, которые шли рука об руку, разговаривали о чем-то своем, смеялись, а Кришна постоянно подбирал с песка мелкие ракушки, жемчужины, даже живых рачков и совал это в руки Карны, говоря о том, что вода дает не только жизнь, но и другие подарки, и ими нужно мудро распорядиться. Карна, руки которого были переполнены подарками, безропотно принимал все, но, когда Кришна отворачивался, чтобы посмотреть, как волны смывают следы всех четверых, щелчком пальцев стрелял жемчужинами по затылку Арджуны, ракушки отправлял ему под ноги, и рачков направлял прямо в дхоти, чтобы живность своими крошечными клешнями цеплялись за них и заодно за кожу Арджуны. Арджуна смешно подпрыгивал, тряс головой, ойкал, но не оборачивался… и именно поэтому Карна продолжал докучать ему, желая, чтобы Пандав хоть раз обернулся. Субхадра ничего не замечала, Кришна и вовсе говорил о чем-то пустом, а Карна как будто обрел смысл жизни в том, чтобы Арджуна просто обернулся. Хоть раз. - Не останавливайтесь, солнцеликий Ангарадж, - говорил Кришна, нагружая Карну еще и мелкими красивыми камешками, ракушками покрупнее и даже рыбешками, которые так же летели в Арджуну. Карна хмурился во сне, пытался хотя бы подойти к Арджуне, но расстояние между ними не менялось, даже если Карна бежал. - Не останавливайтесь, солнцеликий Ангарадж, - повторял Кришна снова и снова. Проснулся Карна как раз перед рассветом, уставший, как и не отдыхал вовсе, и нашел на своей груди, как раз там, где прикоснулись пальцы Кришны у ворот Двараки, павлинье перо. Точнее, обожженное по краям перо, хотя Карна вечером не разводил огня и нигде не было ни намека на костер или пожар. Сон явно что-то значил, даже перо что-то значило, но Карна потряс головой, прогоняя остатки сна и отправился искать воду для омовения и последующего совершения Сурья-намаскар. *** Решением старших членов династии было разрешение целителям использовать сильное снотворное для тех, кто мог причинить себе вред или нанести ущерб Хастинапуру. То есть, первым решили усмирить Бхиму, который опустошал кладовые Хастинапура быстрее, чем охотники ловили для него дичь и повара – ее готовили. Вторым было решено дать покой Дурьодхане, который так мучился от боли в лингаме, что едва сдерживался от стонов. Лингам чудовищно распух, извергая из себя семя хоть и редко, но так сильно, что Дурьодхана кусал свой кулак, чтобы не закричать. Когда Карна уехал провожать принцессу Двараки, Дурьодхана все же не сдержался и провел время с наложником, но стоило только сделать попытку войти в юношу, хорошо подготовленного, смазанного внутри и даже возбужденного, как Дурьодхана излился с такой силой, что на миг потерял сознание, и в этом не было ни облегчения, ни удовольствия. Когда же наложник сам взобрался на чресла принца и попытался оседлать его, Дурьодхана, стараясь сдержать силу от боли, порвал покрывало на ложе, а потом аккуратно ссадил с себя растерянного наложника, поняв, что юноша-то, может, и потерпел бы такую булаву в себе, чудом не разорвав себе внутренности, а вот Дурьодхана не простил бы себе такого варварства над человеком. Сунув юноше какое-то ожерелье из тех, что уже не мог даже надеть на себя, Дурьодхана выпроводил наложника и рухнул на ложе, молча обливаясь слезами. Он не стал бы звать и девушку. Толку-то? Даже если позвать десяток прелестниц, лингаму лучше от них не станет. Дурьодхана понимал, что нужно, но именно этого делать бы и не стал. Ему был нужен Юдхиштхира. Под ним, над ним, просто даже рядом, чтобы он снова поцеловал, как раньше, прикоснулся, чтобы касаться и его самого, но Дурьодхана уже понял, что теперь, кажется, он лишился даже этого. Спустя два дня после отъезда Карны, Дурьодхана сделал попытку увидеться с Юдхиштхирой, с трудом, но дошел до его покоев, даже вошел, но дальше все было настолько плохо, что Дурьодхана хотел бы это забыть. Юдхиштхира, увидев Дурьодхану, округлил глаза и попятился от него, вжавшись в стену и безумными глазами глядя на того, кто просто хотел поговорить. Карна уже рассказал Дурьодхане, что Юдхиштхира заткнул уши хлопком и залил воском, чтобы ничего не слышать, но уши – не глаза, Юдхиштхира ни от кого не шарахался, как ветала от сандала. И это был не страх, потому что Дурьодхана готов был держать пари на самого себя, что Юдхиштхира не боялся ни Дурьодхану, ни вообще чего-то еще, это было что-то другое, что заставляло его так себя вести против его же воли, потому что сперва, как увидел Дурьодхана, Юдхиштхира все-таки дернулся к нему, значит, где-то в глубине этого тела он был заперт проклятьем Рати и вынужден был отстраняться вместо желания подойти. И когда Дурьодхана сделал шаг назад, Юдхиштхира сделал шаг вперед. Что же выходило, что теперь они даже не смогут подойти друг к другу? То-то Видура бы обрадовался! И если с Юдхиштхирой ни увидеться толком, ни поговорить не вышло, с Сахадэвой вышло то и другое. - Я зашел сказать, что был неправ и что приношу свои извинения, - произнес младший Пандав, глядя в пол. - С чего бы? – измученно выдохнул Дурьодхана, стараясь все же держать лицо перед ним, хотя делать это с одной лишь тканевой накладкой на лингаме вместо дхоти или даже покрывала, было сложновато. - Я тебя осудил, - ответил Сахадэва, - не твою связь со старшим братом, а тебя… и связь тоже. И я понял, какую боль причинил вам обоим и что испытываешь ты сейчас. - Да неужели? – зло бросил Дурьодхана. – Много ты знаешь! - Немного, - признал Сахадэва. – Но… Ангарадж Карна мне помог, когда я ощутил к нему влечение, хотя мог бы прогнать, избить, даже убить… - Я бы так и сделал, – заметил Дурьодхана. Сахадэва пропустил замечание мимо ушей. - Я втянул его в свою проблему, и он стал избавлением от боли мучительной страсти и лекарством от похоти, которой прокляла меня Дэви Рати. - Что он сделал? – уточнил Дурьодхана. - Как помог тебе? - Как ты хотел бы… с моим старшим братом, - уклонился Сахадэва. – Но не до конца. Я хочу сказать, близко, но… - Я могу убить тебя даже сейчас, если не скажешь толком, что сделал Карна, - потерял терпение Дурьодхана. - Я его ублажал, - Сахадэва взглянул ему в глаза и выдержал ответный взгляд. – Часто. Где и когда только мог. Мне это было нужно. Мне, но не Ангараджу. Я хотел быть униженным и получить облегчение от боли. А потом… я не знаю, он оскорблял меня, душил, пробовал как-то пробить проклятье, вызвать во мне злость, но не выходило. - Во мне ты злость точно вызвал, - заметил Дурьодхана. - Он меня простил, - закончил Сахадэва. - И что? – не понял Дурьодхана. - Я извинялся за оскорбления, но боль никуда не уходила, я доставлял ему довольствие, но боль была со мной, а потом он сказал, что прощает меня… и как будто внутри открылся поток, выпустивший всю боль. Думаю, я преодолел проклятье чистой любовью Ангараджа. Дурьодхана, до этого момента стоявший у окна под легким ветерком, ничуть не стыдясь своего обнаженного вида, глубоко вздохнул и аккуратно, не спеша, придерживая на лингаме накладку из пропитанного охлаждающей мазью шелка, подошел к столику, где стояли глиняные горшочки с мазями, поднял одну и без слов запустил ей в Пандава, успевшего пригнуться. - Любовью?! – взревел Дурьодхана. – Ты! Вешья! Потаскуха! Что ты сделал с моим другом? Я на куски тебя порву! - Ничего! – заорал Сахадэва, поняв, что скромность и благопристойность речей тут скорее навредит, чем поможет, потому что Дурьодхана действительно любил Карну, но как друга, как брата, и не потерпел бы надругательства над ним из-за его низкого положения шудры, хотя и ставшего царем Анги. – Клянусь Триадой, я только дарил наслаждение Ангараджу, ничего не прося взамен! Я ни словом, ни жестом не пытался оскорбить его! Клянусь! Я хотел сказать... ух! – Сахадэва отшатнулся, когда в него прилетело еще два горшочка с какими-то порошками. – Брат Дурьодхана, я имел в виду, что Ангарадж исцелил меня чистотой своей души, благородством сердца. Он всего лишь произнес слова прощения – ничего больше. Я не испытываю к нему любви, как и он ко мне. Ай! – очередным горшочком все-таки задело плечо Сахадэвы. – Да он же мне как старший брат! – прокричал он, заставив Дурьодхану замереть с поднятой рукой с очередным горшочком побольше прежних. – Дэви Рати правильно прокляла меня, за дело, - продолжил он. – Я был неправ, оскорбив Ангараджа и сравнив его с железом. Он – чистое золото. Он дороже золота, - поправил он себя, под тяжелым взглядом Дурьодханы. – Я потому и пришел, что именно Ангарадж показал мне силу прощения. Брат Дурьодхана, мы же с тобой братья. Я толком не знаю тебя, но если брат Юдхиштхира любит тебя, а ты любишь его, я… Брат, ты что! – Дурьодхана, молча поставив горшок на стол, поднял сам стол с четким намерением запустить его в Сахадэву, поэтому тот поспешил сбежать из покоев. *** Сахадэва, поняв, что в самом деле избавился от проклятья с помощью прощения Карны, а, может, и не без помощи его пощечины и своего искреннего раскаяния, решил проведать старших братьев, но Бхима не обратил на него внимания, Юдхиштхира улыбнулся, показал на свои уши и знаками объяснил, что ему такое посоветовал Карна, хоть и не понятно, от чего, а вот Накула, хоть и выглядел довольно странно, обвешанный украшениями и обмазанный всеми пастами, притираниями и порошками… словом, с ним что-то было явно не так даже для состояния проклятого. Сахадэва, столько дней не видевший брата, занятый только собой и своей одержимостью Ангараджем, присмотрелся повнимательнее. Накула, разглядывающий себя в зеркале, осунулся. Под всеми этими притираниями, пастами и даже серебряной пудрой его лицо как будто посерело, под глазами, подведенными каджалом, залегли тени. Даже тело… Сахадэва еще внимательнее оглядел его и ужаснулся. Брат как будто заболел, его пальцы дрожали, глаза лихорадочно блестели, губы, покрытые какой-то смесью золота, халди, киновари и чего-то еще, потрескались. Накула… и это ужаснуло Сахадэву больше всего… Накула мучился не только любовью к себе, но и банально голодом и жаждой. Совершая омовение, он, вероятно, держал губы сомкнутыми, когда приносили еду, не мог поесть, предлагая пищу, как понял Сахадэва, своему отражению. И пока Сахадэва ублажал Ангараджа, брат пытался ублажить отражение, а сам даже не понимал, почему терял силы. Может, для крепкого молодого мужчины, закаленного в гурукуле и хоть и короткой, но яростной войне с Друпадой, это было не страшно, в конце концов, люди совершали аскезы, на годы и десятилетия отказываясь от пищи и воды, но всего за несколько дней Накула как будто отдавал все силы отражению. - Слуги! – крикнул Сахадэва, все взвесив и решив немедленно спасать брата. – Немедленно принесите еду и воду. И несите таз и воду для омовений. Быстрее! Накула! – потормошил он безучастного брата за плечи. – Ты что делаешь с собой? - Ты испортишь мой образ! – вполне живо возмутился тот такому к себе отношению, оттолкнув руки брата. – Видишь, ты сбил мое ожерелье. Какое именно из десятков ожерелий он сбил, Сахадэва уточнять не стал, попросту зацепив с десяток и, стараясь не поранить Накулу, порвал их под еще более возмущенный вопль брата, что проделал с оставшимися под откровенное рукоприкладство. На довольно сильные пощечины и удары от ослабевшего брата Сахадэва внимания не обратил, в ответ не бил и даже не замечал, как щека, слегка онемевшая после нешуточного удара Ангараджа, снова дала о себе знать болью. Но эта боль была правильной. Боль исцелила его самого, так что пусть лечит и дальше, поразмыслил Сахадэва. Как знать, исцелился ли он полностью или это затишье перед бурей. Накула сражался, как одержимый, как леопард, попавший в капкан и обезумевший от боли и ярости. Казалось, драгоценности, одежда и макияж были ему дороже брата, хотя Сахадэву это не волновало. - Одумайся уже! – рявкнул он на брата, но тот в бешенстве впился зубами в руку Сахадэвы, вскочив и швырнув в него довольно тяжелым куском полированного серебра – одного из зеркал, которыми Накула буквально обложился со всех сторон. Вбежавшие служанки и слуги в страхе замерли и попятились, не зная, что делать, когда два принца решили драться насмерть. - Несите веревки! – приказал Сахадэва, с трудом обойдя брата со спины, отвлекая его внимание блестящими предметами со всех сторон, сделал бросок на его спину и повалил на пол, сдерживая руки своими руками, а ногами – его брыкающиеся ноги. – Вяжите! Это приказ! – поторопил он слуг, вбежавших с веревками, но не рискнувшими подойти ближе. – Быстро! – заорал Сахадэва на мешкающих слуг. С трудом, под вой, шипение и даже плевки несчастного Накулы, Сахадева и слуги связали его и подняли на ноги. - Таз, – еще короче приказал Сахадэва. – Мойте его. - Но, принц, как же… - начал старший и самый крепкий на вид слуга. - Сейчас, - понял Сахадэва, вытащив кинжал из-за пояса и начав срезать намотанные ленты шелка с тела брата и его дхоти. Только освободив его от одежд и украшений полностью, он сам встал в таз и, удерживая руки Накулы за его спиной, чтобы он не дергался, дал команду к мытью. С еще большим трудом, расплескивая воду из таза, покрывшись толченой пылью золота, серебра, разноцветьем порошков, ставшей грязной кашей от воды, Сахадэва убедился в чистоте брата и поднял его на свое плечо, вытащив из таза и максимально аккуратно отнеся на ложе, спеленав его, как ребенка, покрывалом и подозвав слуг с вином, водой и едой, начал кормить Накулу и пытаться напоить. - Сын! – вбежавшая Кунти, закрыла рот ладонями и охнула, увидев погром и разноцветную грязь по всему полу покоев Накулы. – Сахадэва, что происходит? - Матушка, все нормально, - ответил Сахадэва, зажимая брату нос, чтобы он открыл рот. – То есть, нормального как раз ничего нет, но Вы же знаете, что на всех нас действует проклятье Дэви Рати? Я справился, а теперь пытаюсь помочь Накуле. Кунти больше удивило не то, что сын делал с братом, даже не то, что из руки Сахадэвы текла кровь, и не то, что Накула на ложе хрипел и пинался, связанный веревками и покрывалом – в конце концов, когда сыновья были детьми, она видела всякое и старалась не обращать внимания. Дети могли даже подраться, наставить друг другу синяков и шишек, могли вести себя крайне грубо, но ее сыновья всегда разбирались между собой, не втягивая в разборки родителей. Наконец, Кунти могла только догадываться, с чем ее взрослые дети столкнулись в Панчале – едва ли военный поход был равен легкой прогулке в лесу, никто из сыновей не рассказал всего, отделавшись общими фразами, так что и теперь, увидев то, что она не смогла понять, Кунти не бросилась спасать Накулу от рук его брата. - Да, я знаю, Сахадэва, - ответила она. – Но что ты делаешь? - Матушка, Накула не ел, не пил и… Да лежи ты спокойно! – приказал он брату, извивающемуся всем телом. – Я пытаюсь его напоить и накормить. Вы же знаете, как именно нас прокляла Дэви Рати? Накула испытывает страсть к самому себе, он даже предлагает еду своему же отражению. - Но, может быть, я смогу покормить его? – предложила Кунти, подойдя поближе. - Не поможет, - коротко бросил Сахадэва, сидя верхом на Накуле. – Бхиме же не помогло. А теперь пей, - попросил он мягче, повернув голову в сторону слуг и приподняв брови в немом вопросе. Старший из слуг только кивнул, поймав его взгляд. – Хорошо, - перевел дух Сахадэва. – Хоть что-то съел. Уберите все блестящие предметы, - приказал он слугам. – Все украшения. - Сын! – испугалась Кунти. - Все будет хорошо, матушка, – заверил ее Сахадэва, заметив, как глаза брата закрываются. – Это снотворное. Кунти, убедившись в том, что Накула заснул, обратила внимание на самого младшего сына. Сахадэва, несмотря на рану, был вполне привычно хмурым и собранным. Она видела все эти дни его в весьма непривычном состоянии, но очень старалась не смущать, ничего не спрашивать и, помня просьбу Карны, стараться не спрашивать и остальных сыновей. Видура уже донес до ее ушей новости о том, что рассказал Карна, из чего следовало, что проклятье было для каждого свое, а вот Сахадэва, проклятый испытывать страсть к железу, почему-то… впрочем, Кунти знала, почему… испытал страсть к самому Карне. Предпочтения сыновей царицу не трогали. Она была разумной женщиной и понимала, что даже если мужчина испытывает влечение к другому мужчине, он рано или поздно женится, станет отцом и забудет всю страсть. Но, может быть, ей просто хотелось бы в это верить, потому что, судя по донесению Видуры, Кунти поняла, что ее старший сын испытывал влечение к старшему сыну Гандхари. Кунти толком не знала, правда ли это, и боялась заговорить с царицей о такой проблеме, но как женщина, не одобряла подобной связи не из-за того, что Юдхиштхира и Дурьодхана были двоюродными братьями, а потому, что дело было даже не в родстве, весьма и весьма условном. Ее больше волновала сама связь. Кунти не была глупой, она понимала, что родство – условное, что дары богов в виде детей даже между собой не были братьями, так что было говорить о связи одного дара бога с одним семенем из ста, что родила Гандхари? Кунти, да и сама Гандхари, считали, что они, как женщины, могли бы считать семена и дар божества, своими детьми, но это был лишь приятный самообман. Для мужчины было не так важно, нашел ли он сына семенем внутри куска мяса, получил ли выращенного, как цветок, внутри горшка, принесла ли его река, дала ли земля или он упал с небес. Мужчины по своей природе, как считала Кунти, были заинтересованы в самом получении сына, а не том, как бы и откуда бы он взялся. Панду не особо интересовался тем, как две его жены подмывали детей, баюкали и пытались накормить. Он желал мудрого сына, потом сильного и так далее. А вот мать, вернее, матери, были полноценными матерями, мыли, кормили, воспитывали, укладывали спать, утешали и много чего еще, так что каждая женщина, нашедшая или получившая ребенка в дар от божества, считала себя матерью в полной мере, даже если сама дитя и не рожала. Но в ситуации Кунти все было слишком запутанно. Так Карна, ее старший сын и дар Сурья-дэва одновременно являлся братом Юдхиштхиры, Накулы и Сахадэвы, и их же дядей, как и Юдхиштхира - для близнецов, собственно, был братом и дядей, потому как Яма и Ашвини-кумары были сыновьями самого Сурьи. Но для Кунти мир хоть и был куда проще, чем для любого мужчины, одновременно же являлся слишком сложным, как та же ситуация с Карной, который, кстати, так же как и остальные сыновья Панду, был сыном только самого божества, а у божеств, как известно, нравы были куда проще человеческих. Словом, сыновья Кунти не были ни ее настоящими сыновьями, ни не являлись между собой братьями, включая Накулу и Сахадэву. Кунти это все понимала, но ее сердце, сердце женщины, вырастившей пятерых из шести сыновей, все равно страдало от боли. Но бедная Гандхари действительно была матерью настоящей, она выносила тяжелейшую беременность, рожала, мучилась… куда уж там Кунти с ее мантрой? И все же едва ли Гандхари одобрила бы связь своего сына с сыном Кунти, даже если обе знали про связь двух любых мужчин друг с другом. - Рану нужно омыть, - Кунти протянула руку к руке Сахадэвы, но трогать ее не стала. - Я омою сам, когда пойму, как вернуть Накулу в его обычное самолюбование из разрушительного, - ответил он. - А как ты вернулся из саморазрушения? – спросила она, заранее зная ответ и мучаясь от невозможности даже по-женски отреагировать на него. - Я не могу ответить, матушка, - он опустил глаза. – Это не то, что должна слышать благочестивая женщина и мать. И… матушка, я знаю, что Вы догадались, - произнес он, пряча глаза. - А как же тогда поправится Юдхиштхира? С… с Ду… - у нее перехватило дыхание, как каждый раз, когда она пыталась сказать сыновьям о том, что Карна – их старший брат. - Возможно, - понял Сахадэва. – Но не наверняка. Ангарадж помог мне справиться с похотью, вернул меня из этого животного состояния, но он близкий друг Дурьодханы, если бы он понял, что это бы сработало, он заставил бы их остаться вдвоем. И я слышал, что Дурьодхана пытался навестить брата Юдхиштхиру, - он тяжко вздохнул. - Что же теперь делать? – из ее глаз покатились слезы отчаяния. Кто бы понял, что старший сын связался с младшим? Но ведь они условные братья… а сердцу матери все равно. Сахадэва и вовсе обернулся, глядя на Накулу, но думая почему-то о Дурьодхане. Если уж у настоящих влюбленных не вышло избавиться от проклятья, как тогда помочь тем, кто не влюблен? Ведь Карна же как-то смог понять, что делать, а что не делать, чтобы как можно меньше унизить Сахадэву. Он не делал ничего, чего не хотел бы сам Сахадэва, который и ему самому говорил о том же. Сахадэва действительно хотел извиниться за свое поведение, по-настоящему хотел бы и ноги омыть царю Анги, и склониться перед ним. Разве же важно, шудра он, вайшья или далит? Прежде всего же он старше всех Пандавов и даже Дурьодханы. А разве матери и отец не учили уважать старших? Ну, и потом, Сахадэва действительно делал только то, что очень хотел сделать, но с другим мужчиной. Но, наверное, такое уж было странное проклятье, что вышло с Карной… потому что с другим даже думать о таком бы не получилось. Дэви Рати прокляла Сахадэву не страстью к Карне, а невозможностью утолить страсть с другим. И хорошо, что никто о таком не узнал. Даже Карна не стал допрашивать, хотя мог бы и просто приказать. И он невыносимо устал бороться с собой. Сахадэва оглядел погром в покоях и окинул взглядом слуг, собиравших разлитую после купания Накулы воду, разбитые горшки с сандаловой пастой, с порошками, духами, маслами, и вдруг подумал, что его страсть как раз похожа на этот погром. Яркость эмоций внутри, холодность снаружи, желание быть красивым для возлюбленного и равнодушие к своей внешности. И все эти черепки, флаконы, порванные украшения – разбитые мечты о том, что когда-нибудь можно было бы открыться и не бояться разрушить то, что пока есть хоть в каком-то виде. - …Варнаврате, - услышал он голос матери и встрепенулся. - Что? Простите, матушка, я задумался. - Видура сказал, что есть дворец в Варнаврате, - повторила Кунти. – Его построили недавно к проведению пуджи в честь царя Панду. Через две луны и начнется, но, может быть, мы могли бы пожить там до пуджи в тишине и покое? Юдхиштхира бы снова начал слышать, чего не может делать здесь, Бхима, возможно, перестал бы так много есть и насыщался, когда бы я кормила его из рук, Арджуна стрелял бы из лука или же даже не прикасался к нему, а Накула перестал бы ловить свое отражение в каждой золотой чаше. Здесь же, в Хастинапуре, все пропитано похотью, развратом и желчью. И я боюсь, сын, что Юдхиштхира пойдет к наложницам и наложникам, или и того хуже – во дворец наслаждений к продажным женщинам и мужчинам. Сахадэва пожал плечами. Для него наложники с наложницами и приравнивались к продажным людям. Точнее, наоборот, просто одни жили в царском дворце и служили только царской семье, предоставляя свое тело в обмен на привилегии, подарки и имущество, а те, что трудились во дворцах наслаждений принимали всех, кто мог заплатить за такой прием. Сахадэва никого не осуждал. Может быть, ему просто повезло родиться кшатрием и принцем, а не далитом или наложником-рабом. В конце концов, узнав Ангараджа поближе, он понял, что тот всю жизнь боролся за свои права, получал какие-то подарки, становился обязанным за это, но жаждал только признания себя лучшим лучником Бхараты за свои таланты, а не по праву рождения. Счел ли Сахадэва Карну продажным за то, что в обмен на корону Анги он стал слугой трона Хастинапура? А можно ли было считать таковым Великого Бхишму? Только дедушка был царского рода и сам отказался от трона, решив лишь служить ему, а Карна был шудрой по рождению и получил корону в обмен на такое же служение. Две стороны одного листа с дерева служения из сада Хастинапура. - Матушка, а Вы осудите брата Юдхиштхиру, если он свяжет свою жизнь с братом Дурьодханой? – спросил Сахадэва. - Жизнь? – повторила Кунти. – Нет, сын, Юдхиштхира не может связать жизнь с Дурьодханой. Пусть делит ложе, если считает это необходимым, хотя ни одна женщина, жена, мать или сестра никогда не поддержит решение мужа, сына или брата на подобное, но наши голоса никто не услышит. Только поэтому мужчины делают, что хотят, а женщины хранят свою верность и праведность в тишине. Но Юдхиштхира обязательно женится, когда поймет, что связь с мужчиной – адхарма. Сахадэва не стал напоминать ей, что и отец Панду не был приверженцем дхармы, когда еще юношей посещал наложников и наложниц во дворце наслаждений. То, что потом он женился сперва на принцессе Кунти, а потом на принцессе Мадри, не сделало его святым праведником. Впрочем, Сахадэва никогда бы не уколол мать такими словами. - Варнаврата? – повторил он. – Наверное, стоит поехать туда пораньше, чтобы отдохнуть. Если еще хоть один из нас избавится от проклятья, будет намного проще помочь другим. А один я не смогу ничего придумать. Предлагать взять с собой Ангараджа он не рискнул. Во-первых, в качестве кого, а во-вторых, не стоило нервировать матушку напоминанием того, в каких отношениях состоял ее младший сын с этим мужчиной. *** Сборы были долгими. Главной проблемой оказалось обеспечение Бхимы провизией в дорогу. Если с Юдхиштхирой, который понял, что именно происходило с ним и его телом, было просто, если с Накулой, вынужденно державшегося на снотворных и успокоительных настойках, было лишь чуть сложнее в силу того, что его нужно было кормить, поить и мыть, Бхима понимал происходящее с собой кристально ясно, но это его нисколько не волновало. Он так же жизнерадостно что и прежде замечал, что с его аппетитом Хастинапур станет размером с Ангу, потому что разорится, что Кауравам вообще стоит худеть всем составом, начиная с Дурьодханы, а братьям и матушке он обещался оставить столько еды, сколько бы им было нужно, а если было бы много, сообщил, что съест все до крошки и последнего зернышка, чтобы ничего не пропало, а если уж будет невмоготу даже с его щедростью, он пойдет в лес и будет ловить себе пищу сам. Пожалуй, после последнего заявления Видура и немного побледнел, представив Бхиму, пожиравшего оленей, тигров, слонов и даже павлинов прямо с костями в сыром виде. Причем и Видура, и даже царь Дхритараштра понимали – Бхима может. Очень даже может. Он и коней колесницы съест, если почувствует голод, поэтому важно доставить в Варнаврату как можно больше еды с огромным запасом на всякий случай. И целый обоз снотворных настоек в готовом виде, а трав – в сухом. Помимо этого, Кунти приказала всем снять украшения, чтобы не дразнить Накулу, но на всякий случай уложить в сундуки и их вместе с дарами брахманам после пуджи и жителям в качестве милостыни. И, разумеется, захватить оружие, но мечи Накулы и булаву Бхимы везти отдельно. Сахадэва же свои секиры решил взять в свою колесницу, но поехать верхом, чтобы уступить колесницу под провизию для Бхимы. Сборы заняли почти половину полной луны. Накула, почти всегда теперь сонный и послушный, нормально ел, пил, давал себя омыть, именно в таком состоянии понимал, что он творил как сам по себе, так и то, что сделал с рукой Сахадэвы, извинялся, пытался даже упасть перед братом на колени, но больше не проявлял к драгоценностям, зеркалам и тканям никакого интереса. Это не говорило о том, что он избавился от проклятья. К несчастью, страсть возбуждали даже нехитрые украшения слуг, которые Накула замечал и немедленно приходил в неистовство, снова теряя рассудок, но когда Сахадэва распорядился временно, всего лишь до отъезда в Варнаврату, всем слугам и служанкам снять все блестящие украшения, брат немного успокоился. Усыпить Бхиму было куда сложнее. Бхима все прекрасно понимал и не слишком хотел вместо еды спать, поэтому Сахадэва приказал слугам разбавлять вино и даже воду настойками для сна, а также добавлять побольше успокоительного и снотворного в саму еду. К концу второй недели Бхима спал почти весь день, просыпаясь лишь на несколько часов после полудня, чтобы омыться и сразу начать есть. На аппетит, к сожалению, такой режим никак не повлиял, но Сахадэва, Юдхиштхира и Кунти перестали бояться за желудок страдальца. Юдхиштхира, ничего не слыша, но все понимая, был, как ни странно, самой большой проблемой Сахадэвы. Как будто Дэви Рати, прокляв всех Пандавов, в самом деле расщедрилась старшему из Пандавов сразу за всех братьев и одного возлюбленного. Юдхиштхира помнил о проклятье, знал о мучениях братьев, сожалел, переживал, даже пытался хоть как-то помочь, но быстро забывал обо всем и искренне не понимал, что, помимо очевидного, с ним не так. Это было странно, как подумал Сахадэва, но Юдхиштхира прекрасно помнил совет Карны о том, что нужно заткнуть уши хлопком и залить их воском, чтобы не слышать. Что именно не слышать – Юдхиштхира даже не хотел думать и понимать, а все попытки ему объяснить, не упоминая Дурьодхану, были провальными. Зато с Дурьодханой было проще всего в одном, но крайне сложно – в другом. Как Сахадэва выяснил, чуть снова не получив горшочком с мазью по голове, Дурьодхана прекрасно знал, что Карна делал, с кем и как. Но, зная, хотел убедиться, что проклятый Пандав не вообразил себе невесть чего и не сделал чего-то того, о чем Карна тактично мог умолчать. Ну, и еще просто хотел безнаказанно забросать хоть одного Пандава чем-то тяжелым. Дурьодхана страдал, но молчал, терпел и лишь тогда, когда понял, что Юдхиштхира не просто уезжает в Варнаврату отдыхать и, возможно, лечиться, что он не понимает, что с ним и не особо хочет понимать, сник и даже перестал делать попытки задеть Сахадэву хотя бы подушкой. И горько вздохнул, когда Сахадэва предположил, что Юдхиштхира не просто не понимал, что с ним, но и забыл, что у него было с самим Дурьодханой. А, судя по тому, что Сахадэва сделал осторожную попытку задать вопрос старшему брату о том, обеспокоен ли он состоянием старшего из Кауравов, Юдхиштхира удивился и даже уточнил, о чем Сахадэва вообще говорит. Казалось, Юдхиштхира забыл не только то, зачем закрыл уши, но и имя Дурьодханы, и даже его самого. Он не помнил вообще ничего из того, что было в прошлом. Сахадэва даже переспросил, а помнит ли брат гурукулу и юношу, что целовал его, но Юдхиштхира вспомнил своих братьев, Ашваттхаму, с которым точно не целовался, Карну, которого видел мельком, всех Кауравов, но никого, с кем бы даже обнимался. Дурьодхана стал тенью самого себя, веталой, бесплотным духом без лица и формы. В сознании Юдхиштхиры он существовал как просто какой-то человек без лица, имени и родственных связей. И как слух мог лишить брата памяти, Сахадэва не имел ни малейшего понятия, но рисковать и просить брата разлепить уши, не рискнул, боясь сделать только хуже. Одно порадовало больше всех печальных новостей – вещий сон Сахадэвы, где он увидел, как наяву белоснежные стены врат Двараки, Карну, вполне себе довольного объятиями с высоким, молодым и очень красивым мужчиной, пришедшего в себя Арджуну и принцессу Субхадру, улыбавшуюся Арджуне и смущенно отводившую взгляд, когда Арджуна принимал заигрывания и отвечал долгими взглядами. Сахадэва порадовался бы за брата, но, судя по вещему сну, Арджуна лишился своего лука при странных обстоятельствах, а причина его исцеления была и вовсе загадкой. Впрочем, Сахадэва почему-то был уверен, что Ангарадж помог и Арджуне, боги уж знают, как. *** Обратно Карна хоть и спешил, но не настолько, чтобы не насладиться тишиной и покоем одиночества. Хастинапур ему нравился, там, во дворце, с другом и его проблемами было хоть и шумно, нервно, беспокойно, но вполне комфортно, хотя больше по душе для Карны была тихая жизнь. В ашраме Шри Парашурамы было тихо, жизнь и обучение текли медленно и размеренно, не было ни ссор, ни криков. Иногда Карна думал, что единственным звуком за долгие дни было пение тетивы его лука и птичьи трели. И это исцеляло израненную душу лучше любых настоек. Его гнали, на него кричали, ему приказывали, но где-то как будто в другой жизни. Его унижали, его пытались избить, но так давно, что Карна даже забыл, когда. То ли ашрам так действовал, то ли голос Шри Парашурамы – не важно. Вот и по дороге от Двараки он возвращался мыслями к молодому царю. С ним, впервые увиденным, было так же спокойно, как с Шри Парашурамой. Удивительное дело, но Карна просыпался и засыпал, вспоминая молодого царя Двараки, который и царем-то был весьма условным, позволяя жителям Дварки разбираться со всеми делами самим и самим же контролировать налоги и потребности. И, что интересно, Дварака процветала, жители были абсолютно счастливы двум царям-братьям. Карна задумывался о Кришне не просто так, а с заделом на свое будущее и свое правление лесным царством Анги. Царя там долго не было, но жители сами знали, что им делать и сколько отчислять в казну Хастинапура средств, сколько отдавать птицей и дичью из лесов, так что и Карна собирался взять на вооружение пример царей Двараки и не особо вмешиваться в дела подданных. И хотя при таком положении дел его корона теряла всякий смысл, тут Карна был так же согласен с Кришной, носившей корону царя – вопрос не в том, контролируется ли жизнь подданных, вопрос в принципе, что царь у подданных есть. Мало ли, кто бы собирался захватить Двараку или Ангу? Одно было плохо – Дварака была намного ближе к Хастинапуру, чем крайне далекая Анга, находящаяся даже дальше Магадхи. *** Сборы в дорогу до Варнавраты заняли еще неделю по просьбе Видуры, который заявил, что выехать лучше за семь ночей до новолуния, чтобы успеть нормально доехать и войти во дворец на растущей луне – на удачу. Кунти же, не знающая, что сделать с сыновьями, извелась и потребовала заканчивать приготовления и собираться как можно быстрее, видя, что состояние Накулы совсем плохое и Сахадэва с ним не справляется. Разве можно было бы держать сына связанным еще неделю? А ведь им еще ехать в таком состоянии в Варнаврату! Как ни странно, никто сопротивляться решению царицы не стал, обоз был собран, Юдхиштхира и Сахадэва поехали верхом, Кунти с Накулой на одной колеснице и Бхима – на другой. Следом же потянулись повозки с едой. Дорога стелилась шелком, но с учетом остановок и времени на заботу о Бхиме и Накуле, которым все так же приходилось подмешивать снотворное в еду и питье, приехать удалось как раз к первому дню растущей луны. Приехали затемно и на белоснежной, вымощенной камнями, дороге семейство не увидело вообще ничего. - Добро пожаловать, царица Кунти! – выскочил откуда-то из темноты мужчина с хитрыми глазами и подобострастной улыбкой, беспрестанно кланяясь. - Но я не вижу дворца, - неуверенно заметила Кунти. – Что происходит? Мужчина, представившийся зодчим Пурочаной, шмыгнул в сторону и развернул огромное зеркало, поставив его так, что отраженный свет луны осветил прекрасный белоснежный дворец чуть вдали. - Дворец Луны, царица, - представил свое творение Пурочана. – Чандрасени, созданный Луной. - Но я не вижу лампад, факелов и стражи, - еще более неуверенно произнесла Кунти, беспомощно оглядываясь по сторонам и ничего не видя, кроме непроглядной темноты. – Здесь слишком темно. - Один миг, - Пурочана повернул второе зеркало и свет отразился от других зеркал, высветив небольшие строения рядом с дворцом, красивую белоснежную беседку и даже высокую статую вдали. - А как же дворец освещается в новолуние? – задал справедливый вопрос жующий что-то и окончательно проснувшийся Бхима. - Достаточно всего одного высокого факела снаружи, - ответил Пурочана, ткнул он куда-то в темноту. – Он очень высокий и его света хватает на всю ночь. Моя гордость, - похвастался он с поклоном. - Но я не вижу цветов и лампады для встречи и освящения дворца, - чуть нахмурилась Кунти. - Царица, все готово, - раскланялся Пурочана. – Но этот дворец особенный, внутри нет ни лампад, ни факелов. - А где же вы готовите еду? – хохотнул Бхима. - Рядом с дворцом, - ответил Пурочана, жестами прося проходить к дворцу. – Это сделано для того, чтобы запахи не мешали гостям и не отвлекали от отдыха и расслабления. В обычных дворцах слишком много запахов – люди, пища, благовония, цветы, здесь же только чистота и свежесть. - И много ли здесь слуг? – Кунти немного успокоилась и уверенно шагала по дорожке к дворцу. - Моя семья – я, моя жена и трое наших сыновей, и пятеро слуг. Не беспокойтесь, царица, Вашему отдыху ничто не помешает, а приказы будут исполняться так же быстро, как и в Хастинапуре. И хотя Кунти сомневалась в словах этого странного человека, дворец внутри был таким же комфортным, как и в Хастинапуре. Но больше всего ее волновала не пища, свет и привычный уклад жизни, а поведение Накулы. Если дворец освещался зеркалами, Накуле было попросту опасно в нем находиться. - Матушка, а как же Накула? – как будто услышал ее мысли Сахадэва. – И здесь его придется держать сонным? - Мы приехали, чтобы отдохнуть душой и телом, – поддержал его Юдхиштхира, наконец, освободив уши от воска и хлопка. – Но Накула одержим собой, а здесь его одержимость приобретет неконтролируемый размер. - Может быть, пока не поздно, вернемся? – Кунти огляделась по сторонам. Дворец и правда был роскошным, казалось, даже сами стены светились от своей белизны. Было светло так же, как в Хастинапуре при лампадах и факелах от сложной системы зеркал, но новизна почему-то пугала и настораживала. - Но мы приехали почтить память отца, - напомнил Юдхиштхира. Кунти взглянула на все зеркала и слегка пожала плечами. Пока Бхима оставался снаружи с Накулой, было не так страшно, но что будет, если Накула проснется и все это увидит? - Сейчас лучше всего лечь спать, - решила она. – Пурочана, проводите нас в покои, - приказала она замершему зодчему позади себя. – Юдхиштхира, сообщи Бхиме, чтобы он принес Накулу и постарался его не разбудить, - попросила она сына. *** Покои располагались довольно странно и отдельно друг от друга. Братья, привыкшие спать рядом, невольно растерялись. Хуже всего оказалось то, что покои находились на большом расстоянии друг от друга, а покои царицы были еще дальше, в женской половине дворца, где было совсем уж страшно и одиноко, отчего Кунти наотрез отказалась жить одна в половине совершенно пустого дворца и потребовала покои поближе к сыновьям, что, к ее удивлению, тут же было исполнено. И все же, расстояние друг от друга для каждого гостя было несколько необычным. Но уставшим путникам было не до удивления. Бхима выбрал покои поближе к покоям Накулы и Сахадэвы, одних на двоих вопреки уговорам Пурочаны хотя бы потому, что Накула нуждался в присмотре брата-близнеца, Юдхиштхира выбрал самые дальние, а для Арджуны нашлись ближе к покоям матушки. *** Утро, как ни странно, было таким же, как в Хастинапуре. Пурочана со слугами – своими и из Хастинапура, споро разобрал обозы, рассортировал продукты, подготовил тазы для омовения, завтрак и Пандавы с царицей даже не заметили странностей. Дни были наполнены посещением небольшого храма неподалеку, покоем в тени деревьев, тишиной и пением птиц, журчанием близкой воды из ручья и обонянием ароматов цветов от огромных цветочных полей, клумб и гирлянд, которые, как выяснила Кунти, ежедневно менялись. Но если в Хастинапуре мелочами занимались сотни слуг, тут все делали десять человек. Или двадцать, если считать со слугами из Хастинапура. Однако, задумываться Кунти не стала, предпочтя покой и тишину Варнавраты. Покой – потому что Накула, как выяснилось уже утром, хоть и обратил внимание на зеркала, но по какой-то причине не заинтересовался ими. Это было, конечно, очень странно, потому что зеркала были такими же, как в Хастинапуре, но что-то в них действительно было не таким, хотя Кунти даже не стала думать о таком, обрадовавшись уже тому, что даже голод Бхимы в этом месте начал уменьшаться и уже за завтраком, когда она из своих рук покормила его, он смог наесться. Дни потекли своим чередом, ничем не омраченные. *** Дурьодхана с момента отъезда Пандавов откровенно скучал. Во дворце стало так тихо, что даже он, привыкший к шуму от скандалов, которые Пандавы как будто создавали специально, дразня одним своим видом братьев Дурьодханы, неверяще прикасался к своим ушам, чтобы поверить в реальность тишины. Даже с его здоровьем стало получше. Лингам, хоть и опухший, болезненный, как будто тоже понял, что во дворце Юдхиштхиры нет, потому проливать семя и не нужно, будто бы затих. Дурьодхана, столько дней не выходивший из покоев, теперь же пользовался благословенной свободой, махнув рукой на все приличия. Мази все равно не помогали, так что он облачался в дхоти и не спеша прогуливался по коридорам дворца и пышному саду, наслаждаясь свободой от Пандавов и тишиной. Принца печалили два обстоятельства – куда-то уехал дядя и слишком долго не возвращался друг Карна. Дурьодхана боялся, что по дороге в Двараку друг хоть и не попал бы в лапы ракшаса, но мог попасться в лапы Кришны, этого лживого негодяя, что чарами наводил майю на людей, а потом они говорили, будто этот пастух поднял мизинцем целый холм и без труда держал его неделю. Самого Кришны Дурьодхана не боялся, но если пастух обладал такой силой и очаровывал простодушных глупых гопи, он наверняка мог бы очаровать… ну, допустим, того же Пандава, чтоб он ни в Двараку не доехал, ни обратно. Недаром же царица-мать хлопотала о том, чтобы Арджуна проводил сестру Кришны, но зачем нужно было втягивать Карну? Дурьодхана совершенно не переживал по поводу Пандава. Ну, зачарует его пастух так, что тот останется в Двараке – бхут с ним. А если он очарует Карну, которому нравилось внимание к себе и признание его мастерства лучника? Кришна лживый, льстивый и подлый трус. Но, как Дурьодхана слышал, очень уж красивый и обладающий даром заговаривать зубы что мужчинам, что женщинам. А Карна простодушен и мог бы поддаться очарованию этого подлеца Кришны. Дурьодхана даже заерзал на скамье в саду. - Пусть только попробует, - процедил он сквозь зубы. – Пусть только рискнет, - пригрозил он воображаемому царю Двараки. Дурьодхана совсем не ревновал друга, даже если бы тот действительно влюбился в какого-нибудь мужчину, как и сам Дурьодхана, но принца беспокоили сны – тяжкие, странные, мучительные, где Кришны хоть и не было вовсе, а представить его Дурьодхана бы не смог, потому как ни разу не видел, но там был почему-то Юдхиштхира – обнаженный, возбужденный, тянущийся к огромному павлиньему перу, которое щекотало его и Юдхиштхира, смеясь, раскидывался на желтом шелке, подставляясь перу, а потом являлся Карна, одетый, как подобало царю, но в короне с павлиньими перьями, глядя куда-то вверх, на очередное павлинье перо – огромное, яркое, какое-то то ли опасное, то ли наоборот, внушающее покой и умиротворение. Дурьодхана просыпался чуть ли не в слезах, но хотя бы без излития семени и боли в лингаме. Хуже всего начались сны после отъезда Пандавов – красно-оранжевые, как бесконечные шелковые ленты, бессодержательные, но пугающие – и Дурьодхана просыпался разбитым, напуганным, а потом засыпал снова, даже если уже наставал рассвет и нужно было вставать. Делать все равно было нечего, но, встречая в коридорах дворца Видуру, Дурьодхана замечал его пристальный недобрый взгляд, как будто Дурьодхана был в чем-то виноват. Хотя на такое Дурьодхана старался даже не обращать внимания. Видура всегда был против самого факта жизни Дурьодханы. Если бы отец Дхритараштра внял его коварным речам, Дурьодхана был бы мертв, едва родившись. Но еще хуже были редкие встречи с Владыкой. Великий Бхишма по какой-то причине так пристально оглядывал внука, что у того сами собой хмурились брови. Во дворце явно что-то происходило, все братья куда-то попрятались, а Дурьодхана как будто только вернулся из дальней поездки и ничего толком не знал и не понимал. И в откровенной тоске прошло почти две полных луны со дня отъезда Карны. *** - Мой мальчик, уже скоро все твои печали развеются, как легкие облака, - заявил Шакуни, явившись в Хастинапур, сияя от каких-то приятнейших новостей, какие получил соколом. Ничего никому не сказав, уехав явно не в Гандхар, Шакуни пропал где-то так надолго, что Дурьодхана даже слегка заволновался. И вот теперь, представ перед уставшим от безделья племянником, царь Гандхара потряс каким-то свитком. - У меня и нет печалей, мамашри, - ответил Дурьодхана, расслабляясь в купальне в одиночестве, отослав наложниц и даже наложника, которого откуда-то добыл Шакуни и прислал в качестве подарка драгоценному племяннику. Наложника, который был очень красив, молод, с гибким телом молодой пантеры, глазами, словно звезды, губами, как лепестки магнолии, волосами, как черный шелк… и который Дурьодхане был совершенно не нужен. Может, дело было в его юности, может, в том, что этот юноша был слишком раскован и даже бесцеремонен, но Дурьодхана, едва взглянув на него, отослал к остальным наложникам и благополучно о нем забыл. Может, это было странно, но лингам принца при одном лишь виде этого соблазнительного красавца даже опал, как будто так и должно было бы быть. Как будто Дурьодхана возбудился наоборот, но даже испытав облегчение от бесконечной боли последних месяцев, Дурьодхана лишь тяжко вздохнул. У нормального принца, интересующегося мужчинами, этот наложник вызывал бы прилив крови к лингаму, но никак не наоборот, а лингам Дурьодханы как будто сам намекнул на неуместность присутствия подобного дара рядом с собой. Юноша не вызывал ничего, что должен был бы пробудить. Хорошо это было или плохо – Дурьодхана не хотел бы и думать. Вот только все было просто – юноша был не Юдхиштхирой. Дядя просчитался, решив, что племяннику понравится юность и красота, грация и опыт, но племяннику был нужен ровесник, неопытный, скучный, тот, кто не считал внешность чем-то интересным и не пытался никому ничего доказать. - Тебе не понравился Ванада? – огорчился Шакуни. – Его так прозвали за что, что он действительно дает дождь, но не как Господь Индра, а чреслам того, кто захочет вкусить этот сладостный плод. - Мне не нужны плоды, которые может вкушать любой, - ответил Дурьодхана, закрыв глаза. – Надкушенный плод никому не нужен. Юноша безусловно красив, но на что мне бессловесный раб, угождающий моим желаниям, ублажающий мое тело и услаждающий мой взор своей внешностью ради лишь моего удовольствия? - Надкушенный? – обиделся Шакуни. – Мой мальчик, разве я позволил бы подарить тебе пользованную игрушку! Дурьодхана даже не стал открывать глаза, лишь фыркнув. - Мамашри, откуда же тогда взялась подобная прыть у закрытой устрицы? – поинтересовался он. – Как бы он принял меня, тем более, в таком виде, если его никто не распечатал? Шакуни с трудом присел на бортик купальни п огладил племянника по голове. - Ты знаешь, как обучают диких лошадей? – ласково начал он. – Сперва ловят красавца, привыкшего к воле, затем заковывают в цепи, предлагают еду и воду, а если конь сопротивляется, его бьют кнутом, а потом принуждают подчиняться. И так продолжается, пока лошадь не поумнеет и не присмиреет, когда на нее можно будет сесть верхом. И либо это будет верный конь, подчиняющийся руке наездника, либо строптивца придется убить, если он начнет скидывать всадника. Лошадь должна знать, что главный тот, кто ее оседлал, а не она сама со своими желаниями. С наложниками все то же самое. Одни еще мальчиками являются во дворец в поиске работы, других находят, как драгоценность в куче мусора, а потом, когда станет ясно, что мальчик стал красивым юношей, его начинают учить, аккуратно раздвигая створки его устрицы, чтобы достать жемчужину, то есть, понять, способен ли он усладить своего господина и насладиться сам. В конце концов, его наслаждение не так важно, но будет лучше, если он научится ценить единственное удовольствие, что ему выпало судьбой. Потому что, если он не оценит обучение и не примет свою судьбу, его участь будет незавидна. Ванаду нашли мои люди и годами готовили его в подарок царю или тебе. Он хорошо обучен, его устрица достаточно раскрыта, чтобы принять твою ваджру. И он оказался таким чувствительным, что способен изливать семя несколько раз. О, чудо юности! – восхитился Шакуни. – Но, если не желаешь его, я прикажу доставить тебе лучших девушек, и опытных, и нетронутых. - Мне не нужны ни юноши, ни девушки, - Дурьодхана с головой ушел под воду, чувствуя, как лингам снова напомнил о себе болью и увеличением в размере. И все равно, Ванада, Мохана или кто-то еще, хоть сам Кама-дэв – Дурьодхана хотел только одного мужчину. Мужчину, а не мальчика. Но если бы дядя притащил в наложники еще и мужчину, Дурьодхана устроил бы скандал. *** Как ни странно, вернувшийся Шакуни выглядел совсем уж неприлично счастливым, что не могло ускользнуть от Дурьодханы. Целыми днями он улыбался так широко, что принц решил, что у того либо родились трое сыновей сразу, либо же все враги провалились в Нараку. Наконец, в один из дней, когда Шакуни даже что-то напевал себе под нос, Дурьодхана не выдержал. В этот день лингам болел и распух так, что принц едва мог перебирать ногами, гадая о причинах такого недуга, но, когда Дурьодхана отправил слугу за дядей, тот появился так быстро, что, казалось, специально ждал приглашения. - Мамашри, да в чем дело? – спросил Дурьодхана. – Я бы сказал, на Вас лица нет, но оно есть и явно какое-то очень довольное. - Мой мальчик, а ты знаешь, какой сегодня день? – с широкой улыбкой уточнил Шакуни. - День, когда во дворец еще не вернулся друг Карна? – насупился принц. - Оставь ты Ангараджа в покое, - попросил Шакуни. – Долгих ему лет отсюда подальше с его пристрастием к дхарме. - А это причем? – не понял принц. - А это при том, что завтра в Варнаврате день пуджи по покойному царю Панду, - Шакуни улыбнулся еще шире и на всякий случай, видя кислое лицо племянника, продолжил. – А сегодня последний день их жизни. Через два дня Пандавы больше никогда не потревожат твой покой. - О чем Вы говорите? – нахмурился Дурьодхана. – Что значит, последний день жизни? Что Вы задумали? - Дурьодхана, когда я приказал Пурочане построить дворец, он полностью выполнил мою задумку, но дворец, в который вошли Пандавы, не из кирпича и камня, не из мрамора и глины. Он из смолы, масла, сена и жира, словом, из всего, что быстро воспламеняется от одной искры и сгорает дотла. Уже завтра ночью Пандавы лягут спать, поужинав перед сном сильным снотворным, и больше никогда не проснутся. Пурочана подожжет дворец со всех сторон и Пандавы сгорят с нем заживо. Дурьодхана соображал пару мгновений, после чего, не обращая внимания на боль и неудобство, забыв о короне, об одежде, обо всем, стрелой вылетел за двери покоев и, крича во все горло, приказал слугам немедленно седлать любого быстроногого коня. Шакуни проводил его долгим взглядом и махнул рукой, решив, что даже обращать внимание на такое поведение племянника не стоит. Он ни за что не успел бы помешать такому чудесному плану. Шакуни слишком долго все планировал, чтобы отказываться от мести ненавистным Пандавам. Дворец в Варнаврате сгорел бы сам собой, кто бы стал обвинять самого Шакуни, когда его и близко не было? А что до Пурочаны и его семьи, так это решалось еще проще – среди слуг находился человек Шакуни, который легко прирезал бы всю семейку предателей, чтобы они не болтали лишнего. Угрожать и подкупать было можно только верных слуг, а Пурочана был хоть и отличным зодчим, но знал слишком много секретов и мог бы начать говорить под пытками. Дурьодхана, конечно, будет злиться, но быстро остынет, когда поймет, какой замечательный подарок ему преподнесет его любимый дядя. *** Дурьодхана так стремительно вылетел из ворот города, что почти нос к носу столкнулся с Карной, который как раз собирался въехать в город. - Друг Ду… - начал Карна, но Дурьодхана пронесся мимо него с криком: - Карна! Варнаврата! Скорее! Мешкать Карна не стал и, развернув коня, придал ему бодрости так, что пыль заклубилась.