Вернутся к фанфику

Италия будет готова [леххкая R, пост-интимная нежность, остатки стекла, 70-е | юные Лучо Далла/Рон]

3 марта 2026, 16:03
1973 За окном спальни — тёмное, неспокойное море. В ночном небе — большая луна, и дорожка света от неё ведёт прямо к ним: к двум молодым мужчинам, раскинувшимся на смятых простынях. Лучо, конечно, молодым себя уже не считает — ему тридцать, и рядом с Розалио он чувствует себя почти стариком. Нежное лицо его друга напоминает ему об этом каждый раз. О том, что он здесь — совратитель, нечестивец, и своей жадной любовью забирает у мира такой дивный юный цветок. Он проводит пальцами по линии его лица, по шее — вызывает смех. У него внутри всё сжимается от нежности. Он так сильно влюблён в этого мальчика, но мир не готов об этом узнать. — Ты слишком громко думаешь, — замечает Розалио, приоткрывает ресницы, закусывает губу. К его голому плечу прилипла какая-то полубусина — должно быть, отвалилась от рубашки, когда они в спешке страсти раздевались. Она так хорошо выглядит на коже. Лучо снимает её только для того, чтобы переместить выше — на лицо. Ничто не может сделать его мальчика красивее, но эта маленькая деталь очень старается. — Это что? Мушка? — Мушка, — со вздохом соглашается Лучо. — Ну? Говори. — Думаю, сколько лет должно пройти, чтобы мы могли брать один номер на двоих. Без необходимости скрывать, что всё равно будем ночевать в одном. — Тебе жаль на это денег? — Розалио очаровательно смеётся. — Конечно нет. Мне жаль времени. Может быть, нам с тобой его уже не хватит. — Лючи, мой свет… что за меланхолия? Он поднимается с постели — обнажённый — и наваливается на Лучо сверху, осыпает поцелуями бородатое лицо, надолго задерживается на губах. Потом шепчет: — Пройдёт время, и я смогу облепить себе такими бусинами хоть всё лицо, надеть платье с подъюбником и выйти на сцену! Лучо обнимает его за тонкую талию, смеётся в голос. — Фантазёр. Ты хочешь, чтобы тебя освистали? — Они будут хлопать! Все будут! — Ох, mon ami… — И, знаешь… можно будет надевать что захочешь: хоть килт, хоть обтягивающие штаны. Хоть блузу с жабо. Думаю, такая будет мода. Но настоящая притягательность будет не в этом. — И в чём же? — Лучо не мог перестать улыбаться, будто Розалио изо всех сил старался его насмешить, включая на максимум свой актёрский талант. И всё же он не шутил. — В том, что два мужчины смогут выходить на сцену и петь вместе. И в этом не будут видеть соперников. Это будет… как секс. Не буквально, конечно. Лучо медленно гладил его обнажённое тело, но Розалио уже был слишком увлечён своими фантазиями, чтобы реагировать. — Я представляю нас. Мы выходим на сцену — два микрофона на стойках. Наши голоса так красиво переплетаются. И зал кричит от восторга, когда мы просто смотрим друг на друга. А уж когда касаемся… Он выпрямляется, садясь на бёдра Лучо. Теперь можно прикоснуться к нежному животу и завиткам ниже. Но в голосе Розалио что-то трескается. — Или… представь меня с гитарой, а себя — за роялем. И мы поём так, что о нашей любви плачет целый стадион. Не только Италия. Я не знаю, что это, но будто бы на нас смотрит вся Европа. Весь мир. Лучо смотрит, как по светлому лицу течёт слеза — сладкая, из-за слишком уж хорошей мечты. Он молчит и любуется, давая ему ещё немного побыть там. — А у жутких консерваторов с Санремо не будет другого выбора, как позволить двум мужчинам целоваться прямо на сцене. Потому что зал будет об этом умолять. — Какие хорошие у тебя мысли, Розино… Ну что ты совсем растрогался. Иди ко мне. Розалио послушно прильнул к его груди — дал себя обнять и сам прижался. Лучо почувствовал, как он дрожит. — Это не просто фантазии, Лючи. Может быть, это будем не мы. Но они будут петь наши песни. — Италия к такому пока не готова, amore. — Она будет готова. Она будет.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!