Вернутся к фанфику
Италия будет готова [леххкая R, пост-интимная нежность, остатки стекла, 70-е | юные Лучо Далла/Рон]
3 марта 2026, 16:031973
За окном спальни — тёмное, неспокойное море. В ночном небе — большая луна, и дорожка света от неё ведёт прямо к ним: к двум молодым мужчинам, раскинувшимся на смятых простынях.
Лучо, конечно, молодым себя уже не считает — ему тридцать, и рядом с Розалио он чувствует себя почти стариком. Нежное лицо его друга напоминает ему об этом каждый раз. О том, что он здесь — совратитель, нечестивец, и своей жадной любовью забирает у мира такой дивный юный цветок.
Он проводит пальцами по линии его лица, по шее — вызывает смех. У него внутри всё сжимается от нежности. Он так сильно влюблён в этого мальчика, но мир не готов об этом узнать.
— Ты слишком громко думаешь, — замечает Розалио, приоткрывает ресницы, закусывает губу.
К его голому плечу прилипла какая-то полубусина — должно быть, отвалилась от рубашки, когда они в спешке страсти раздевались. Она так хорошо выглядит на коже. Лучо снимает её только для того, чтобы переместить выше — на лицо. Ничто не может сделать его мальчика красивее, но эта маленькая деталь очень старается.
— Это что? Мушка?
— Мушка, — со вздохом соглашается Лучо.
— Ну? Говори.
— Думаю, сколько лет должно пройти, чтобы мы могли брать один номер на двоих. Без необходимости скрывать, что всё равно будем ночевать в одном.
— Тебе жаль на это денег? — Розалио очаровательно смеётся.
— Конечно нет. Мне жаль времени. Может быть, нам с тобой его уже не хватит.
— Лючи, мой свет… что за меланхолия?
Он поднимается с постели — обнажённый — и наваливается на Лучо сверху, осыпает поцелуями бородатое лицо, надолго задерживается на губах. Потом шепчет:
— Пройдёт время, и я смогу облепить себе такими бусинами хоть всё лицо, надеть платье с подъюбником и выйти на сцену!
Лучо обнимает его за тонкую талию, смеётся в голос.
— Фантазёр. Ты хочешь, чтобы тебя освистали?
— Они будут хлопать! Все будут!
— Ох, mon ami…
— И, знаешь… можно будет надевать что захочешь: хоть килт, хоть обтягивающие штаны. Хоть блузу с жабо. Думаю, такая будет мода. Но настоящая притягательность будет не в этом.
— И в чём же? — Лучо не мог перестать улыбаться, будто Розалио изо всех сил старался его насмешить, включая на максимум свой актёрский талант. И всё же он не шутил.
— В том, что два мужчины смогут выходить на сцену и петь вместе. И в этом не будут видеть соперников. Это будет… как секс. Не буквально, конечно.
Лучо медленно гладил его обнажённое тело, но Розалио уже был слишком увлечён своими фантазиями, чтобы реагировать.
— Я представляю нас. Мы выходим на сцену — два микрофона на стойках. Наши голоса так красиво переплетаются. И зал кричит от восторга, когда мы просто смотрим друг на друга. А уж когда касаемся…
Он выпрямляется, садясь на бёдра Лучо. Теперь можно прикоснуться к нежному животу и завиткам ниже. Но в голосе Розалио что-то трескается.
— Или… представь меня с гитарой, а себя — за роялем. И мы поём так, что о нашей любви плачет целый стадион. Не только Италия. Я не знаю, что это, но будто бы на нас смотрит вся Европа. Весь мир.
Лучо смотрит, как по светлому лицу течёт слеза — сладкая, из-за слишком уж хорошей мечты. Он молчит и любуется, давая ему ещё немного побыть там.
— А у жутких консерваторов с Санремо не будет другого выбора, как позволить двум мужчинам целоваться прямо на сцене. Потому что зал будет об этом умолять.
— Какие хорошие у тебя мысли, Розино… Ну что ты совсем растрогался. Иди ко мне.
Розалио послушно прильнул к его груди — дал себя обнять и сам прижался. Лучо почувствовал, как он дрожит.
— Это не просто фантазии, Лючи. Может быть, это будем не мы. Но они будут петь наши песни.
— Италия к такому пока не готова, amore.
— Она будет готова. Она будет.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!