1- глава: "Поездка"

«Любовь — это дым, поднимаемый парами вздохов...» — «Ромео и Джульетта»

Деклан Надо признать, последние дни выдались напряжёнными. Я к такому не то чтобы не привык — просто заебался. Да. Именно так. Выглядеть безупречно, давить интеллектом — выматывает до костей, но иначе этих мажоров, что едва окончили колледж на родительские деньги, а теперь строят из себя элиту, не поставить на место. Сам-то я из кожи вон лез, чтобы соответствовать: учился до одури, не спал ночами, зубрил, доказывал — не себе, ей. Гарвард не сам себя закончил. Самое сложное — улыбаться. Ненавижу это. От слова совсем. Улыбка — мышца: сократил, разжал, техника. Сложнее сидеть за этим столом, вдыхать духи матери, будто формальдегид, и молчать, потому что если открою рот, выйдет не вежливое приветствие, а «я лучше сдохну, чем проведу ещё один вечер в этом золочёном гробу». Эта мысль при мне с детства — приклеена к внутренней стенке черепа, как этикетка на бутылке дорогого вина, и никто её не читает, но я знаю, что она есть. Дома я зову мать по имени. Франческа. Так она потребовала: взрослый сын не должен сюсюкать. На людях можно «мама» — для прессы, для гостей, для тех, кто верит в счастливые семьи, но за закрытыми дверями только имя, и в этом имени больше правды, чем во всех наших семейных портретах. Франческа — это не про тепло, а про дистанцию: я не сын, я наследник, она не мать, она управляющая. Светский круг — финансисты, политики, наследники состояний, те, кто покупает места в парламенте и женится на репутациях. Они называют себя элитой, но элита — не про деньги, а про то, чего у них нет и не будет: вкуса, стыда, или наоборот — у них есть всё, кроме желания быть кем-то, кроме фамилии в светской хронике. Для них я должен быть безупречным. Не открытость — контракт: покажи, что ты свой, и они поверят, что ты не опасен. Но я не свой и опасен ровно настолько, насколько они боятся, просто они видят золотого мальчика в кремовом костюме и думают, что знают меня, а не знают ничего. Чужая семья — потёмки, моя — кромешная тьма под софитами: под огнями всё идеально — позы, улыбки, жесты, но стоит сделать шаг в тень, и тьма подтягивается к горлу, холодная и плотная, будто сырая ткань. Даже Гарвард был не моим выбором — пунктом в её плане, но я его закончил с лучшими баллами не потому что хотел, а потому что иначе нельзя: каждую сессию — как экзамен на право называться сыном, каждый диплом — как подношение, а она принимала, смотрела и молчала. Когда я закончил, Франческа настояла на смене имиджа. Не спросила, не предложила — поставила перед фактом, как подпись под уже готовым договором. — Мой сын теперь взрослый, — сказала она, обходя меня по кругу, будто оценивала новый экспонат. — Он должен соответствовать. Чтобы уже один взгляд говорил: этот мальчик — гордость семьи Романо. Стилисты, примерки, бесконечные «слишком небрежно», «слишком по-студенчески», «это не уровень Романо» — я стоял посреди этой суеты и чувствовал, как меня стирают слой за слоем, меняли не одежду, а меня. В итоге дизайнер подобрал палитру под мою внешность: светлые волосы, серые глаза, веснушки, которые мать называла «милыми, но неуместными», загорелая кожа от тенниса, не от пляжа, — всё это, по его словам, идеально ложится на белый, золотой и кремовый. Не на меня — на внешность мистера Романо. На его. Я бы сжёг эти костюмы прямо на заднем дворе, но ношу их годами, и они вросли в меня, как вторая кожа: снимаешь — и под ней ещё одна, того же цвета. Тиффани повезло больше: ей хотя бы не напоминают об этом каждый день, хотя, может, и напоминают — просто по-другому. Франческа растит её как выгодную партию — ровная осанка, хорошие манеры, безупречная внешность, как племенную лошадь, чтобы потом гордо показать, как она умеет держать голову, и продать подороже тому, у кого титул солиднее. Тиффани улыбается на приёмах так же, как я, и она, кажется, ещё верит, что это игра, а я уже давно понял: это клетка, просто у неё прутья розовые, а у меня кремовые. Франческа не кричит. С посторонними она может позволить себе сорваться — я видел, как она уничтожает людей одним взглядом, одной фразой, сказанной вполголоса, — но со мной никогда, потому что я не посторонний, я её проект, и она смотрит на меня, как скульптор на глину, которая почему-то никак не хочет принимать нужную форму. В этом взгляде столько разочарования, что хочется проверить, не вырос ли я чайником вместо наследника, и она говорит о моём будущем так, будто речь идёт о мебели: хорошая школа, правильные знакомства, безупречная репутация, выгодный брак — всё с нужным оттенком обивки, а я часть интерьера, дорогая, функциональная, заменяемая. У меня нет личного времени. От слова совсем. Не потому что я занят — потому что меня всегда видят. Любое появление на людях — это выход в свет, а не свобода. Даже когда я один, за мной наблюдает фамилия. Раньше я играл. На конкурсах. Франческа аплодировала стоя. Теперь играю только для себя. Она делает вид, что этого не существует. Но дело не в ней и не в Гарварде, и не в браке, который мне когда-нибудь подберут, как галстук к костюму, — дело в том, что вчера она снова появилась на приёме. Райли Пирс. Со своими колкостями, своей злостью, своим взглядом, который слишком долго задерживается на мне. Сказала, что я выгляжу как человек, который не спал неделю. Я хотел засмеяться. По-настоящему. Но сдержался — до крови прикусил губу изнутри, почувствовал металл на языке и проглотил. Потому что смех — это слабость, а слабость — это Пирс, стоящая слишком близко. Она всегда стоит слишком близко. С тех самых дурацких споров о Мильтоне, когда она единственная не побоялась сказать мне в лицо, что я напыщенный индюк. Я тогда решил, что возненавижу её. Получилось плохо. Потому что когда эта девчонка улыбается — по-настоящему, а не этой своей кривой усмешкой — у меня внутри что-то обрывается. И я ненавижу это чувство сильнее, чем всё, что мне навязывала Франческа. А ещё у меня есть Rolls-Royce Dawn. Кабриолет. Модель, которую я выбрал сам, как только получил права. Silver Haze — холодный серебристо-серый металлик. Идеально ложится на внешность мистера Романо. Крыша опускается за двадцать две секунды, и в эти двадцать две секунды я не наследник Романо, а просто человек, который едет и молчит: ветер, дорога, никаких фамилий. Ветер не помогает. Никогда не помогал. Голос Франчески я заглушать умею — делал это годами, выстраивая стены из сарказма и безупречных улыбок, — но есть шум, который не перекрывает ни мотор, ни ветер, и это не её голос. Это голос Райли Пирс, тот самый, что звучит громче всего, когда я остаюсь один. От него не уехать. Даже на Rolls-Royce. Он не снаружи. Он внутри. Внезапный звук уведомления на телефоне вырвал меня из размышлений. Мельком взглянув на экран, заведомо зная, кто пишет, я снова перевёл внимание на дорогу, чуть крепче обычного сжимая руль. Опыта в вождении у меня немного, но это не важно. Концентрация. Внимание. Дистанция. Всё, что нужно водителю, чтобы сохранять контроль на дороге. Я поправляю солнцезащитные очки — снова сползли на переносицу. Ну и духота. Башка идёт кругом. По спине и груди стекают капли пота, рубашка липнет к телу. Я растягиваю жилет на все пуговицы — быстро, одной рукой, не отпуская руль. Хотя какой там контроль. Контроль остался где-то позади, вместе с кондиционером, который уже не справляется. Нужно было заехать в мастерскую — пусть посмотрят. Но при одной мысли, что там будет Фабиан, челюсть сжимается, а ладони сразу чешутся. Хочется достать биту из багажника и разнести всё к херам собачьим. А не хрен посягать на моё! Слишком часто стала Райли к нему заглядывать. А он, как бродячий пёс, так и липнет к ней, обхаживает. Хвостом виляет, только что не скулит. А она улыбается. Будто не понимает, что каждая её улыбка в его сторону — это нож мне под рёбра. Даже с мероприятия умудрилась сбежать. Пешком, на каблуках, столько вёрст к нему топать. Нет. Даже не думай, кошка. Ты моя. А Фабиану лучше держать свой член в штанах. Лимит моего терпения на исходе. Переключаю нужную передачу, давлю на педаль газа и плавно вписываюсь в поворот. Выехал я засветло, но июльское солнце уже палит так нещадно, что, кажется, плавится асфальт, и ветра почти нет — даже с кондиционером на полную хочется остановить машину, выйти и лёгкой, но быстрой трусцой пробежаться по пляжу. Подойти к самой кромке воды. Постоять секунду, чувствуя, как прохлада подбирается к щиколоткам. А потом разбежаться — и со всей дури, точно тебе снова тринадцать, сигануть с головой, прямо так, в одежде, в эту стужу. Дорогой и эксклюзивной — плевать. Хотя нет. Не плевать. Этот лук, как любит говорить Тиффани, подбирался лично мною, и даже неважно, что он был сделан на заказ. Дело в том, что сегодня у нас встреча выпускников. Из тех, где собирается весь старый круг. И я должен выглядеть на все двести. Да что там скромничать — на все триста. Поэтому я тушу свой юношеский порыв, делаю глоток охлаждённой воды — бутылка, разумеется, брендовая, — и, чувствуя облегчение, крепче сжимаю руль, поворачивая к особняку Фэрчайлд. Терпеть не могу этот дом. И всю семейку в целом. За располагающейся улыбкой прячется столько лицемерного яда, что можно им заполнить запросто целый водоём. Но в нашем кругу личная неприязнь — это роскошь. А роскошь, как известно, облагается налогом. Так что я улыбнусь. Как всегда. И буду молчать. Пока что мне это выгодно. Особняк Фэрчайлд вырастает из-за поворота — и я сбавляю скорость. Машинально. Хотя спешить некуда. Просто этот дом всегда действовал на меня, как холодный душ. Слишком много окон, света, людей, которые делают вид, что рады тебя видеть. Я паркуюсь, выхожу, поправляю пиджак — кремовый, разумеется, — и на секунду задерживаюсь у машины. Смотрю на дверь. За ней — Райли. Я приехал за ней. Остальное неважно. Райли Пока спускалась по лестнице, чувствовала, как в горле нарастает ком. Перила были холодные — дерево, отполированное годами чужих ладоней, — и я держалась за них чуть крепче, чем нужно. И хотя семья Лили с трудом меня отпустила на мероприятие, я чувствовала, как они оба — стоя у открытой двери — прожигают меня взглядом. Вивьен стояла чуть впереди, сложив руки на животе, будто пыталась удержать внутри что-то, что рвалось наружу. Мистер Маркус держался позади, у самого косяка, и его лицо было неподвижным, как у человека, который давно научился не показывать, что думает. Когда я попрощалась, заверив Вивьен, что буду всегда на связи, она обняла меня. Крепко, по-матерински. Слишком удушающе и отчаянно — мне показалось, что это не просто объятия, а цепи, из которых выпускать не хочется совсем. От неё пахло лавандой и чем-то ещё, домашним, тёплым, и на секунду я почти позволила себе поверить, что это и есть материнская любовь. Но потом она чуть отстранилась, посмотрела мне в лицо — и в этом взгляде было столько всего, что я поспешила отвести глаза. Мистер Маркус вышел проводить меня до ворот. Дорожка была посыпана гравием, и каблуки утопали в нём с тихим хрустом, который в тишине двора звучал слишком громко. У ворот, облокотившись на капот машины и скрестив руки на груди, стоял Деклан. Солнце било ему в спину, и его фигура казалась тёмной, резкой, будто вырезанной из бумаги. При виде меня — и почти рядом идущего со мной владельца дома — он сжал челюсть. Я видела, как дёрнулся мускул на скуле. Он подошёл почти вплотную, не спрашивая, забрал из моих рук сумку с вещами и кинул небрежно на заднее сиденье. Сумка приземлилась с мягким стуком, и я почему-то вздрогнула. Мужчины обменялись короткими приветствиями. Голоса были ровные, вежливые — и от этой вежливости воздух стал плотнее. После, не говоря ни слова и обменявшись друг с другом странными нечитаемыми взглядами, Деклан велел мне садиться в машину. Голос — как лёд, брошенный в стакан. В желании поскорее покинуть ненавистный мне дом я не перечила его любезности и сразу устроилась на переднем сиденье, заведомо пристегнувшись ремнём безопасности. Ремень щёлкнул, и этот звук показался мне точкой в конце предложения. В салоне пахло дорогой кожей, кофе и им. Кофе, кажется, был сегодняшний — горький, с едва уловимой ноткой миндаля. Деклан сел следом и, не глядя на меня, завёл двигатель. Машина отозвалась мягким, почти неслышным гулом. Такой красивый сегодня — и ужасно раздражённый, бесячий, что сразу захотелось придушить. Но я сдержалась, держа руки на коленях. Пальцы сами собой вцепились в ткань юбки. Внезапно я вздрогнула. По боковому стеклу с его стороны постучали. Стук был короткий, сухой — костяшки по стеклу. Деклан, не выражая никаких эмоций и смотря только на дорогу, опустил кнопку — но лишь наполовину. Маркус чуть склонился и посмотрел прямо на Деклана. Меня и вовсе будто перестало существовать. Теперь был только Маркус и Деклан, и странная напряжение между ними. — Деклан, насколько мне известно, ты в вождении совсем новичок, — Маркус чуть склонил голову набок, и в его голосе проскользнула странная, почти отеческая нотка. — Хотя, судя по тому, что я слышал о твоей семье, у тебя не было времени на подобные мелочи. Деклан слушал его с тем же непроницаемым лицом, с каким, наверное, привык выслушивать упрёки матери. Пальцы на руле лежали ровно, спина прямая, ни единого лишнего движения. Я даже подумала, что он вообще не реагирует на этого человека. — Твой отец, всегда был слишком занят... большими делами. Уважаемый человек в нашем городе. Вот тут что-то изменилось. Я заметила, как рука Деклана, лежавшая на колене, вдруг сжалась в кулак — так сильно, что побелели костяшки. Сам он был точно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Я видела, как дёрнулся кадык, как он медленно, очень медленно выдохнул через нос, словно пытаясь удержать внутри что-то тяжёлое и тёмное. Маркус не просто упомянул его отца. Он знал что-то. Знал то, что Деклан предпочёл бы похоронить под слоем кремовых костюмов и безупречных улыбок. — Энтони уверяет, что ты осторожный и разумный человек, а ещё очень ответственный, — продолжал Маркус. Его глаза сузились, и этот прищур был похож на оценивающий взгляд хищника, который проверяет, насколько глубоко можно вонзить когти. — Поэтому будь внимателен на дороге. И не совершай необдуманных поступков. Райли очень дорога нашей семье, и ты отвечаешь за её безопасность. — Маркус сделал паузу, и его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Береги её. С нами она в безопасности. А теперь, когда она с тобой... что ж, надеюсь, ты справишься. Я почувствовала, как от этих слов по спине пробежал холодок. Он сказал это так, будто я была не человеком, а ценным грузом, который он временно передаёт под ответственность. Будто он всё ещё контролировал ситуацию, даже когда отдавал меня под чужую опеку. — Безусловно, мистер Фэрчайлд. — Деклан внешне снова был сдержан. Но я видела, как под тонкой кожей на скуле пульсирует жилка. А голос его звучал как лёд — ровный, холодный, отточенный. — Можете не сомневаться. Райли будет со мной в целости и сохранности. — Очень на это надеюсь, молодой человек. — Маркус чуть склонил голову, и в его взгляде промелькнула тень улыбки. Не тёплой. Скорее той, что появляется у человека, который знает больше, чем говорит. — В наше время так много опасностей вокруг. Особенно для таких молодых девушек, как Райли. Мужчины говорили так, будто меня и вовсе здесь не было. Словно я была не живым человеком, а ценной посылкой, которую нужно доставить из пункта А в пункт Б. Во мне вскипела злость. Хотелось вмешаться, сказать, что я не маленькая и сама могу за себя постоять. Но не успела я открыть рот, как меня прервал голос Маркуса, уже обращённый прямо в мою сторону. — Райли, будь добра, позвони нам, когда прибудешь в город, чтобы мы не волновались. Голос у него был спокойный, ровный — и от этого спокойствия у меня внутри всё сжалось. — Да, конечно… — даже не успела договорить, как Деклан сорвался с места. Машина рванула так, что меня вжало в спинку сиденья, а гравий под колёсами взвизгнул. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Маркуса — он всё ещё стоял у ворот, и его лицо становилось всё меньше, пока не превратилось в точку. Я не обернулась. Не хотела. Странное чувство овладело мной. Как только вид особняка наконец скрылся за поворотом, я вдруг почувствовала себя в безопасности. Рядом с Романо. В его машине. Точно так и должно быть. И это наблюдение, по правде говоря, напугало меня не меньше. — Чем ты опять недоволен, Романо? — наконец прорезаю я возникшую тишину, что удушающим саваном повисла в салоне. — Мне не нравится, как этот самодовольный ублюдок смотрит на тебя. — А как он, по-твоему, смотрит на меня? — его внезапное признание не удивило. Больше насторожило. — Как на вещь, которой он может обладать, если захочет. Что-то внутри меня оборвалось. Крепче прижалась спиной к спинке сиденья, чувствуя вибрацию от дороги всем телом — мелкую, ровную, будто машина дышала под нами. Смотрю только на дорогу, но краем глаза замечаю, как Деклан косится на меня. Точно ждёт подтверждения своим словам. Или, может, ищет в моём лице что-то ещё — то, чего я сама пока не готова назвать. За окном мелькали деревья — тёмные, размытые, как мазки акварели, которую кто-то смазал рукавом. Солнце стояло высоко, и свет в салоне был ярким, резким, будто нас окунули в белый день без единой тени. — Никогда не думала в этом ключе. В тебе говорит ревность. Слова вышли резче, чем я хотела, но щёки почему-то опалило жаром. — Забудь об этом, Пирс. — хмыкнул он, точно я сказала какую-то глупость. — Во мне говорит наблюдение мужчины, который слишком хорошо знает этот тип людей. Я вырос среди таких, как Маркус. Они не смотрят на женщин — они оценивают. Прикидывают цену. Решают, стоит ли овчинка выделки. И поверь мне, твоя цена в его глазах растёт с каждым днём, что ты остаёшься в этом доме. Голос у него был ровный, спокойный — и от этого спокойствия у меня по спине пробежал холодок. Он не злился. Констатировал, и это было хуже. — Нужно придумать, чтобы ты как можно скорее покинула дом Фэрчайлд, — сказал он наконец, и в голосе прозвучала не просьба, а решение. В моей голове за последние дни и без того было тесно мыслям. Не хотела ни о чём думать. Тем более о Маркусе и его желаниях. Деклан тоже замолчал, и тишина в салоне стала гуще. Пальцы на руле побелели — костяшки проступили резко, будто под кожей натянули струны. Я смотрела на его руки и думала: вот человек, который привык держать всё под контролем. И сейчас он держит руль так, будто это единственное, что ему подвластно. К тому же стоит отметить: Романо очень идут эти очки — тёмные, в тонкой оправе, они делали его лицо ещё более резким, почти хищным. И костюм — кремовый, идеально сидящий, без единой складки. И водить машину ему тоже очень идёт: одна рука на руле, вторая на рычаге передач, и во всей его позе было что-то от человека, который точно знает, куда едет. Пускай мы и тащимся как черепахи — стрелка спидометра едва дошла до девяноста. Осторожничает. И от этого почему-то становится теплее. Я даже забыла на мгновение, о чём мы сейчас говорили: всё остальное казалось не таким важным на фоне этого мужчины. Я сразу вспомнила наш поцелуй — вкус кофе и что-то ещё, горьковатое, его. И сейчас, сидя рядом с ним, становилось ещё жарче, чем на улице. Хотя окно было открыто, и солёный бриз обдувал моё лицо, и волосы трепал, и где-то вдалеке кричали чайки — всё это было где-то там, за стеклом. Когда очередная прядь волос упала мне на лицо, запутавшись в ресницах и прилипнув к губам, наверняка размазывая мой идеальный мейкап, который я так старательно наводила около часа, я вскипела. — Сколько можно, Деклан! Может, закроешь уже крышу? Меня сейчас сдует! — Нет. Кондиционер не работает. Мы задохнёмся в салоне. Ты — от духоты. Я — от такого парфюма. Полфлакона на себя вылила? — Знала бы, что тебя так выбешивают мои духи, весь бы вылила! Он усмехнулся, впервые за долгое время. Коротко, уголком губ, и эта усмешка была хуже любых слов. Хотя улыбка ему безумно шла. Я демонстративно отвернулась к окну, чувствуя, как щёки горят то ли от ветра, то ли от злости, то ли от чего-то ещё, что я упорно не хотела называть. Ветер был тёплый, солёный, он пах морем и нагретым асфальтом, и от этого запаха у меня внутри что-то переворачивалось — медленно, тягуче, как патока. Поворачиваю голову — как раз подъезжаем к поместью Романо. Огромный дом вырастает из-за деревьев внезапно: тёмный камень, высокие окна с тяжёлыми портьерами, идеально подстриженные кусты вдоль дорожки, будто вычерченные по линейке. Каменные львы у входа смотрят прямо на меня, и в их каменных глазах мне чудится немой укор. И прежде чем я вся сжимаюсь в комок от одной только мысли встретиться с матерью Деклана — с этой ледяной женщиной, от которой даже издалека веет морозом, — мы проезжаем мимо. Причём он заметно увеличивает скорость, так что ветер шумит в ушах, а деревья по сторонам сливаются в сплошную зелёную полосу, будто кто-то провёл кистью и смазал все краски в одну. — Мы что, не остановимся? А как же Тиффани? Она с нами не поедет? — Нет. Моя сестра не любит, когда я за рулём. Она приедет с водителем. «Какое облегчение!» — проносится в голове. «Не придётся её терпеть». Но вслух я ничего не говорю. Не потому что боюсь обидеть этим Деклана — просто всё и без слов становится понятно.