XVII

Прошло несколько дней – Данила не считал специально, но тело вело свой календарь: синяки на рёбрах из траурно-чёрных стали болезненно-жёлтыми, а ссадины на запястьях затянулись тонкой, пугливой кожицей, которая боялась прикосновений даже больше, чем он сам. Тело, молодое и живучее, заживало с предательской скоростью, а вот душа будто застряла в той ночи. Она вообще вела себя странно: то затихала, притворяясь, что ничего не случилось, то вдруг вздрагивала от какого-нибудь случайного воспоминания – обрывка фразы, тени в углу или звука шагов в коридоре, – и тогда Кашин сжимался в комок, мечтая стать невидимым. Ему было страшно и стыдно одновременно за этот страх. Всё это время Руслан почти не появлялся дома. Разбирался с делами – так он бросил на второй день, и младший не переспросил. Он просто физически не мог выдавить из себя ни звука в присутствии Тушенцова. Стоило шатену возникнуть на периферии зрения, как горло перехватывал спазм, а язык прилипал к нёбу. Империя требовала подпитки, и стоило хозяину ослабить хватку, как стервятники начинали кружить ближе. Данила понимал это умом, но всё его существо в эти дни сводилось к одному животному инстинкту: избежать. Он вообще старался лишний раз не открывать рот и не попадаться на глаза. Это было новое, незнакомое ему раньше смущение, которое накатывало всякий раз, когда он вспоминал ту ночь. А он вспоминал её постоянно, и каждый раз его накрывало тошнотворной волной стыда. Вот уж воистину: «Никогда не говори никогда» – а он говорил. Он столько раз повторял себе, что Руслан – его враг, проклятие и личный демон, посланный судьбой в наказание за все прошлые грехи. И вот теперь этот демон каждую ночь, возвращаясь домой выжатым как лимон после очередного дня разборок с последствиями похищения, первым делом шёл не в душ или кухню, – а к нему. Садился на край кровати, включал ночник, доставал из аптечки мазь и начинал обрабатывать его запястья. И голубоглазый, который до этого мог часами гипнотизировать потолок, мгновенно зажмуривался, притворяясь спящим. Если не видеть, можно представить, что это кто-то другой. Их отношения замерли в какой-то странной, подвешенной точке. Они больше не воевали, но Данила теперь вздрагивал от каждого скрипа половиц, лишь бы случайно не столкнуться с Русланом в коридоре. Если шатен заходил на кухню, он тут же находил повод выскользнуть. Они не были любовниками – после той ночи Руслан ни разу не позволил себе ничего лишнего, ни одного прикосновения, которое выходило бы за рамки медицинской необходимости, будто чувствовал, что парень рассыплется от любого намёка. Но эта подчёркнутая осторожность ранила ещё сильнее, потому что напоминала: то, что было, – не забыто. Оно просто висит между ними, и Данила делает всё, чтобы в это пространство не входить. А кем они были – парень не знал. И это незнание его сильно мучило. Днём, когда кареглазый уезжал, младший оставался один – и это одиночество было его спасением и его проклятием одновременно. Спасением – потому что в эти часы он мог наконец снять с лица ту напряжённую, неестественную маску спокойствия, которую носил при Тушенцове, и дать себе волю. Проклятием – потому что, оставшись один, он оставался наедине с самим собой, а это был тот ещё въедливый и беспощадный собеседник, привыкший за годы их совместного существования не щадить ни себя, ни других. И теперь этот собеседник взялся за него всерьёз. Самокопание – от этого слова несло дешёвыми психологическими журналами и инфантильными девицами, которые ищут себе оправдания в красивых формулировках. Но то, чем Кашин занимался все эти дни, лёжа на диване, глядя в потолок или стоя у окна с давно остывшим чаем в руке, – это было именно оно. С лопатой и киркой, которыми он вгрызался в собственную душу, пытаясь докопаться до чего-то, что смутно угадывалось там, на дне, но не давало себя разглядеть. «Что ты к нему чувствуешь?» – этот вопрос он задавал себе раз по сто на дню, и каждый раз ответ ускользал, как мокрая рыба из рук. Сначала голубоглазый убеждал себя, что это обыкновенная благодарность человека, которого вытащили из ада. Руслан спас его – было бы странно не испытывать к спасителю хоть каких-то тёплых чувств. Даже к такому, как Тушенцов. Правда же? Правда. Но благодарность не объясняла того, почему у Данилы перехватывало дыхание каждый раз, когда шатен касался его кожи, обрабатывая ссадины, и не объясняла, почему он, как дурак, перечитывал короткие записки, оставленные на кухонном столе, и почему слово «не скучай» вызывало в нём целую бурю – от раздражения до чего-то такого, о чём он боялся даже думать. Тогда он попробовал другое объяснение. Зависимость. Да, точно. Психологическая зависимость жертвы от спасителя. Стокгольмский синдром или как там его называют – умное слово, за которым можно спрятаться. Ты попал в беду, тебя вытащили, и ты, как щенок, начинаешь вилять хвостом перед тем, кто тебя спас, путая безопасность с привязанностью. Это казалось разумным и давало ощущение контроля над ситуацией – мол, я понимаю, что со мной происходит, это просто инстинкты и это пройдёт. Но даже эта стройная теория разбивалась вдребезги об одно-единственное воспоминание, которое Данила гнал от себя с остервенением, но оно возвращалось, снова и снова, каждую ночь и каждое грёбаное утро, когда он просыпался в холодном поту и понимал, что ему опять это снилось. Руслан не просто спас его, он довёл его до оргазма. И вот это было самым страшным. Не то, что шатен это сделал. А то, что ему понравилось. И самое непереносимое – заключалось в том, что это понравилось не только его телу. Ладно тело – его можно списать, тело хочет тепла и разрядки, оно реагирует на стимулы, как амёба на свет. Но то, что это понравилось ему самому – тому самому глубокому, спрятанному от всех «я», которое он берёг пуще глаза. И от этого осознания хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю каждый раз, когда шатен просто проходил мимо. Почему? Почему, чёрт возьми, ему понравилось лежать, запрокинув голову, и тихо стонать? Почему ему понравилось ощущать себя не сильным – а просто принимающим? Он не знал ответа, вернее, боялся его узнать. Собственная ориентация никогда не была для Данилы вопросом. Вообще. Не то чтобы он ходил с радужным флагом или, наоборот, прятался по углам, открещиваясь от себя настоящего – нет, ничего такого. Просто где-то в старших классах, когда сверстники только начинали неуклюже тискать девчонок по подворотням, он вдруг понял, что его взгляд сам собой задерживается не на плавных изгибах и не на кокетливых улыбках, а на острых кадыках, широких плечах и том, как перекатываются мышцы под чужой футболкой, когда парень из параллельного класса подтягивается на турнике. Он поймал этот взгляд, осознал его и... пожал плечами. Ну, значит, так. Значит, парни. Никакой внутренней драмы, никаких бессонных ночей в попытках «переделать себя». Родителей, которые могли бы его стыдить, у него всё равно толком не было, а друзей он выбирал таких, которым было плевать, с кем он спит, лишь бы спину прикрывал. Его тело, его желание, и он принял это сразу. Именно поэтому то, что происходило с ним сейчас, было так невыносимо. Потому что дело было не в том, что Руслан – мужчина. Боже, если бы всё было так просто. Если бы можно было списать эту муку на банальный кризис идентичности или на запоздалое неприятие себя и страх перед «не таким» влечением – у него нашлись бы слова, чтобы с этим справиться. Он бы, наверное, даже посмеялся над собой: «Надо же, а я думал, что уже всё про себя знаю». Но влечение к мужчине не пугало его. Его пугало влечение к этому мужчине. Даня мог бы легко принять влечение к мужчине, как уже принимал его много лет. Но принять влечение к собственному тюремщику, к тому, кто сломал ему жизнь и продолжает ломать, просто делая это теперь не грубой силой, а почти нежными прикосновениями, – вот это было выше его сил. И осознать, что ты хочешь врага, – это было совсем другое. Это не про ориентацию. Это про что-то гораздо более тёмное, спрятанное в таких глубинах души, куда Данила прежде никогда не заглядывал и заглядывать не собирался. Потому что если бы ему просто хотелось секса – ладно, он бы понял. Но то, что случилось той ночью, не было просто связью двух тел. Руслан не просто довёл его до оргазма – он сделал нечто куда более страшное. Он заставил его отпустить – контроль, ненависть и того себя, который всегда был начеку и держал оборону. И голубоглазый отпустил. Сам, добровольно, с каким-то почти животным вздохом облегчения, как будто всё это время только и ждал, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Всё, хватит, можешь больше не выделываться». Почему? Почему этим кем-то оказался именно он? Почему из всех людей на земле единственным, на кого отозвалось всё его тело и сердце, стал тот, кого он должен ненавидеть? Что за извращённая логика у этой вселенной? Что за насмешка? Данила ворочался в кровати, мучимый этими мыслями и невыносимым, липким стыдом, от которого горели щёки. Подушка давно сбилась в ком, одеяло он то натягивал до подбородка, то отшвыривал. В какой-то момент, когда внутреннее напряжение достигло пика и парню показалось, что ещё секунда – и он просто разлетится на куски от этой невыносимой и не находящей выхода ярости, он резко перевернулся на живот и с силой уткнулся лицом в соседнюю подушку, надеясь задохнуться. — Да чтоб тебя, — буркнул рыжеволосый в наволочку, и собственный голос показался ему слишком отчаянным. Парень сделал глубокий, судорожный вдох, надеясь заглушить эту липкую, выворачивающую наизнанку тоску, и тут же замер. Сердце, до этого колотившееся где-то у горла, пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой, разнося по телу волну обжигающего, стыдного жара. От подушки пахло Русланом. Вопреки ненависти и страху, вопреки тому, что сам Данила весь день избегал даже смотреть в сторону шатена, его тело отреагировало раньше, чем разум успел выставить блок. Низ живота скрутило знакомой, постыдной судорогой. Возбуждение накатило резко, почти болезненно, и рыжеволосый, застонав сквозь зубы, вжался бёдрами в матрас. В голове билась одна мысль: нужно было послать Тушенцова к чёртовой матери за то, что тот днём, по-хозяйски, не спросив разрешения, завалился на его кровать – сказал, что на пять минут, просто глаза закрыть, и пролежал час. Младший тогда демонстративно уткнулся в телефон, делая вид, что ему всё равно. А подушка, оказывается, запомнила, и теперь, ночью, отдавала это ему – прямо в лёгкие. В момент их невольной, постыдной близости, от которой он так отчаянно бежал. — Чтоб ты сдох, Тушенцов, — хотел прошипеть Кашин, но вместо слов из горла вырвался только сдавленный, жалкий выдох, больше похожий на всхлип. Он хотел вскочить, отбросить подушку к чертям, распахнуть окно и выморозить этот запах из комнаты, из своих лёгких и из своей памяти. Хотел наорать на самого себя, врезать по стене, сделать хоть что-то, чтобы прекратить это унизительное, животное томление в паху. Но вместо этого он лишь крепче сжал пальцами край подушки и шумно, жадно втянул ноздрями воздух снова. Как наркоман, нашедший забытую в кармане дозу. Его рука, живущая собственной, предательской жизнью, уже скользнула вниз, под резинку домашних штанов, туда, где было горячо и тесно. Данила сделал это неосознанно – во всяком случае, именно так он скажет себе позже, когда стыд отступит настолько, чтобы вообще можно было подбирать слова. Сейчас всё решалось в этих трёх сантиметрах между его пальцами и его же кожей. Пока между ними есть расстояние – пусть микроскопическое, почти условное – ещё можно отступить. Ещё можно сохранить в себе ту последнюю комнату, куда нет доступа никому, даже ему самому в минуты слабости. Но когда с губ сорвался сдавленный, жалкий выдох, больше похожий на всхлип, Данила понял, что пальцы уже сомкнулись на возбуждённой, истекающей смазкой плоти. Прячась от реального Руслана, он не мог спрятаться от его призрака внутри себя. Почему ты так ведёшь со мной? Вопрос, который он никогда не задаст вслух, сейчас пульсировал где-то в такт его сердца. Почему кареглазый не сломал его до конца, когда мог? Почему дал эту передышку, эту иллюзию безопасности, эту проклятую нежность, от которой броня, выстраиваемая годами, трескалась, как яичная скорлупа? Зачем он сидел у его постели, менял компрессы и смотрел этим взглядом, в котором было больше боли, чем во всех его ранах вместе взятых? Было бы так легко, если бы Руслан оставался монстром. Но как быть с тем, кто является тебе в ночных кошмарах палачом, а на утро приносит чай с ромашкой и поправляет одеяло? Как защищаться от того, кто не нападает? Ответ был простым и страшным: никак. Нет защиты от того, кто уже пробрался внутрь. Нет брони от того, кто не ломится в дверь, а просто остаётся рядом, – и однажды ты сам, добровольно, отопрёшь ему, потому что устал держать оборону. Кашин начал медленно двигать рукой, растягивая удовольствие, которое было сродни пытке. Тело горело, требуя разрядки, но сознание, загнанное в угол, продолжало сопротивляться, делая каждое движение на грани между наслаждением и отвращением к себе. Большой палец скользнул по головке, размазывая выступившую влагу, и Данила закусил губу до металлического привкуса, потому что от этого простого, почти механического движения перед глазами вспыхнуло воспоминание недавней ночи. — Блять, — выдохнул он в подушку, чувствуя, как по щекам начинает расползаться предательский, обжигающий румянец. Стыд и возбуждение сплелись в такой тугой узел, что разорвать его можно было, только переступив через себя, но парень уже переступал. С каждым движением ладони, с каждым толчком бёдер в собственную руку он словно падал на ступень ниже – туда, где не было места гордости, где оставалась только голая, дрожащая потребность. В какой-то момент, зажмурившись до цветных кругов под веками, он поймал себя на том, что пытается вспомнить, как именно это делал Руслан. В том кошмаре, который стал его личным раем и адом одновременно. Не просто вспомнить – а воспроизвести. Данила попытался скопировать этот темп – сжал пальцы сильнее у основания, замедлился, провёл подушечкой большого пальца по уздечке так, как, ему казалось, это делал шатен. И тело тут же откликнулось – сладкой, тянущей судорогой под животом, от которой он выгнулся в пояснице и всхлипнул сквозь стиснутые зубы. Осознание того, что он делает, обрушилось на него всей своей беспощадной тяжестью – но даже оно не остановило его руку. Напротив: от невозможности оправдать себя хоть чем-то, удовольствие стало только острее. Словно сам факт запретности – делал каждое прикосновение в десять раз более ярким и пронзительным. Голубоглазый сдавленно стонал в подушку, кусая ткань зубами, чтобы не издать ни звука громче, хотя в пустой квартире его всё равно никто не мог услышать. Но этот стыд был не перед кем-то, он был перед самим собой, который ещё неделю назад поклялся бы, что ни при каких обстоятельствах не будет лежать вот так, сжимая в кулаке собственный член, и представлять руки человека, которого ненавидел. Рука двигалась быстрее. Пальцы сжимались сильнее, ритм ломался, срывался, снова находился – и каждый раз, когда он находился, перед глазами вспыхивало его лицо. Руслан Тушенцов, с этими его тёмными, ничего не выражающими глазами, которые той ночью вдруг оказались способны на такую теплоту, что у Данилы до сих пор всё переворачивалось внутри при одном воспоминании. Член уже не просто ныл – он горел и истекал смазкой, которой было так много, что пальцы скользили с влажным, непристойным звуком, от которого парня передёргивало каждый раз, когда он его слышал. Но остановиться он уже не мог – тело требовало разрядки. Он был уже на самом краю – ещё один круг большого пальца по головке, ещё одно воспоминание о том, как Руслан наклонился тогда ближе и его дыхание коснулось кожи, – и всё бы это наконец закончилось. Но именно в этот момент – когда тело уже выгнулось дугой, он услышал почти неуловимый щелчок замка во входной двери. Звук донёсся откуда-то с той стороны реальности, где ещё существовали замки, двери, коридоры и прочая ерунда, до которой Даниле сейчас не было никакого дела. Но инстинкт, выдрессированный годами жизни в постоянном напряжении, сработал быстрее, чем рассудок успел обработать сигнал. Тело, только что расслабленное и открытое, за секунду переключилось в режим выживания. Нет-нет-нет. Только не сейчас. Руслан ведь должен был вернуться позже. Он всегда возвращался ближе к ночи, иногда к полуночи, когда Данила уже успевал вымотать себя самоанализом до состояния полного опустошения и провалиться в тяжёлый сон без сновидений. К его приходу рыжеволосый всегда успевал принять душ, натянуть на лицо привычную маску отстранённого спокойствия и сделать вид, что ничего не происходило – ни внутри него, ни между ними. И теперь эта единственная дамба, которая сдерживала весь тот стыд, всё то непонятное, что накопилось между ними за эти дни, – рушилась. Потому что кареглазый пришёл слишком рано и застал его врасплох. Парень рывком выдернул руку из штанов. Пальцы блестели от смазки в скудном лунном свете, и он в панике вытер их о простыню — жест, который он совершил, не думая, и который теперь казался ему до отвращения жалким. Данила лежал, не дыша, и молился всем богам, чтобы шатен прошёл мимо. Чтобы он, как обычно, ушёл в гостиную, упал на диван, включил телевизор – и оставил его одного разбираться с этим позором и этим невыносимым, пульсирующим желанием, которое никуда не делось, а только усилилось от ужаса. Времени на то, чтобы лечь красиво, не было. Кашин действовал на голых рефлексах – дёрнул одеяло, натягивая его до подбородка, резко перекатился на бок, лицом к стене, и зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Он приказал себе дышать ровно, но грудь сдавило спазмом, и вместо плавного вдоха вышел короткий, рваный всхлип, который он тут же заглушил, уткнувшись ртом в перевёрнутую подушку. Только бы не заметил. Только бы не заметил. Но врать себе было бессмысленно. Заметить было что. Скомканная простыня, влажная и остывшая, прилипла к икрам – вещественная улика стыда, которую невозможно было спрятать. Низ живота всё ещё сводило от тяжёлой, незавершённой пульсации, не получившее разрядки возбуждение застыло в теле горячим комком, делая его до ужаса осязаемым. Эта отвердевшая плоть, упирающаяся в мягкую ткань штанов, была уже не частью его самого, а чем-то чужеродным – предательским, уродливым наростом, который не спрятать, как ни сжимайся в жалкий комок, пытаясь втянуть живот и поджать колени. Петля в двери издала тихий, вкрадчивый звук, и Данилу тут же прошило электрическим разрядом. Тело дёрнулось конвульсивно, и он замер, надеясь, что это выглядит как обычное вздрагивание спящего. Сознание младшего точно раскололось надвое. Одна часть – уже всё поняла, вжалась в панцирь позвоночника и замерла в ожидании удара. Другая, ещё цепляющаяся за привычную картину мира, судорожно перебирала варианты, искала разумное, безопасное объяснение. Может, он ошибся дверью? Может, ему просто что-то понадобилось в шкафу? И сейчас он возьмёт и уйдёт. — Да-ань, — хриплый голос шатена разрезал тишину. Тело, всё ещё ноющее от незавершённого, прерванного на самом пике желания, отозвалось на этот голос с предательской, унизительной готовностью. Если бы не этот пригвождающий к постели ужас, а что-то совсем, совсем другое... Данила бы точно кончил. От одного лишь этого голоса, произнёсшего его имя так, как никто и никогда. — Дань, ты спишь, что ли? — повторил чуть тише шатен. Постоит и уйдёт. Эту мантру голубоглазый повторял про себя, как единственную спасительную нить. Руслан же не дурак. Видит – человек спит. Нормальный, адекватный человек развернётся и выйдет. Зачем ему стоять над душой у того, кто его избегает? Он ведь и так весь день где-то пропадал, уставший, выжатый – придёт, убедится, что парень жив, и уйдёт к себе. Так было вчера, позавчера, и поза-позавчера. Ничего не изменилось. Только вот вся эта мантра треснула, как пересохшая резинка, когда кровать прогнулась под весом шатена. Матрас заходил ходуном, и Данилу, ничего не понимающего, лежащего на боку лицом к стене, по инерции чуть качнуло назад – прямо к горячему, твёрдому телу за спиной. Вот же гад, всё-таки лёг в его постель. В его убежище, которое голубоглазый подсознательно считал последним клочком суверенной территории, не захваченной этим человеком. Руслан не стал включать свет, и за это Данила готов был простить ему половину грехов. В темноте легче дышать, легче прятать лицо. Но даже темнота не спасала от ощущения чужого присутствия, заполнившего собой всё пространство. Младший кожей чувствовал, как шатен лёг, как прогнулся матрас под его весом, как жар от его тела пополз по простыне, достигая спины, и парень инстинктивно сжался ещё сильнее, превращаясь в тугой, вибрирующий от напряжения комок мышц. «Сейчас ляжет спать, или, ещё хуже, начнёт распускать свои ручёнки», — пронеслась в голове паническая мысль, и рыжеволосый слегка свёл брови домиком, мечтая провалиться куда угодно, лишь бы не лежать вот так, в полуметре от человека, ради которого он только что наяву пережил самый позорный и самый возбуждающий эпизод в своей жизни. Но Руслан, вопреки ожиданиям, долго молчал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и молчание это было набито под завязку чем-то тяжёлым, вязким, как смола. — Дань, — снова шёпотом позвал старший, и от этого тихого, почти просящего голоса у парня внутри всё оборвалось. — Я знаю, что ты не спишь. Данила не шелохнулся. Может, блефует? — Ты дышишь не так во сне, — слабо улыбаясь, добавил кареглазый всё тем же ровным голосом, и это добило. Младший понял, что попался. Что все эти дни его выдавали не слова, не жесты, а дыхание. То, что он не мог контролировать. И от этого провала и абсолютной, тотальной невозможности спрятаться, его захлестнула волна такого острого, парализующего страха, что он забыл, как дышать вовсе. А Руслан вдруг повернулся. Голубоглазый не видел этого, но почувствовал – по тому, как жар чужого тела стал ближе и объёмнее. А потом он почувствовал его ладонь, которая легла на его плечо. И это простое, почти невесомое прикосновение подействовало на него совершенно не так, как он ожидал. Кашин думал, что его парализует ещё сильнее. Что он превратится в соляной столб и рассыплется. А вместо этого тело вдруг предательски расслабилось. На какую-то долю секунды плечи, сведённые до боли, опустились сами собой. Как будто его тело, его проклятое, не слушающееся разума тело, только этого и ждало все эти дни – чтобы Руслан пришёл и сделал то, что делал сейчас. — Давай поговорим, — тихо попросил шатен, и от этой интонации у младшего защемило где-то глубоко внутри. — Я не могу больше. Пожалуйста, Дань. Рука на плече чуть сжалась, и от этого жеста, такого простого и такого невозможного для того Руслана, которого Кашин знал раньше, у него защипало в носу. У Данилы была одна старая, проверенная годами привычка, за которую он держался, как утопающий за соломинку. Когда жизнь загоняла в угол и била наотмашь, он всегда знал, на ком сорваться. На ком выместить всю ту чёрную, удушливую злость, что скапливалась внутри, – на Руслане. Тушенцов был его личным громоотводом, на которого можно было списать всё – и страх, и боль, и унижение, и ту мутную, липкую тоску, что просыпалась в груди каждый раз, когда жизнь летела под откос. Эту злость парень холил и лелеял, как драгоценный камень, потому что она давала ему ощущение хоть какого-то контроля. Пока есть на кого орать и кого ненавидеть – ты не жертва, ты боец. Но за последние дни что-то сломалось. Эта отработанная схема дала трещину, и Кашин чувствовал себя так, будто земля уходит из-под ног. Он отчаянно пытался снова найти в душе тот уголёк ненависти, который раньше разгорался от одного только звука шагов шатена. Он убеждал себя, что всё осталось по-прежнему: вот он, его тюремщик, его мучитель, человек, сломавший ему жизнь. Достаточно просто вспомнить всё, что было, – и злость вернётся, затопит и смоет всю эту непонятную, пугающую нежность. Но злость не возвращалась. Вернее, она приходила, но уже не к Руслану, а к самому Даниле. Он злился на себя за то, что каждый грёбаный раз, когда он слышал, как ключ проворачивается в замке, его сердце пропускало удар. И самым страшным было то, что он видел, во что превращается шатен. Младший не хотел этого замечать. Он изо всех сил отводил взгляд, утыкался в телефон, разворачивался и уходил в другую комнату. Но даже сквозь опущенные ресницы, даже боковым зрением, да даже спиной – он чувствовал, как с каждым днём плечи кареглазого опускаются всё ниже. Руслан больше не пытался заговорить. Каждый вечер, возвращаясь домой, кареглазый первым делом шёл к комнате Данилы, останавливался в дверях и просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел с каким-то тихим, безнадёжным отчаянием, от которого у рыжеволосого перехватывало дыхание. А потом так же молча разворачивался и уходил к себе. И Кашин, лежащий с закрытыми глазами и притворяющийся спящим, слышал, как шаги в коридоре становятся всё медленнее и глуше. Как будто идти ему было незачем.  И младший вдруг с ужасом осознал: его избегание убивает их обоих. Он думал, что, отгораживаясь от Руслана, защищает себя. А на деле он просто загонял кареглазого в ту самую яму, в которой сидел сам. Тушенцов, который всегда казался ему непробиваемым, монолитным и неуязвимым, – этот парень на его глазах превращался в человека, который вздрагивает от каждого шороха, надеясь, что младший наконец выйдет и заговорит с ним. И Данила, сколько бы ни пытался убедить себя в обратном, не мог на это смотреть. В том-то, наверное, и была его особая трагедия. Что голубоглазый не был бессердечным. Что под всей этой застарелой ненавистью жила та же самая глупая душа, не способная пройти мимо чужой боли. Он мог бы сколько угодно хорохориться перед самим собой, мог бы повторять, что ему плевать. Но он видел, как Руслан устаёт, переживает и как тот самый человек, который привык разрушать, теперь боится сделать лишний шаг. И от этого зрелища у Данилы что-то переворачивалось внутри, от физического и тошнотворного чувства вины, от которого не получалось спрятаться. Именно поэтому, когда шатен, улёгшись рядом, начал говорить уставшим до предела голосом, он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Потому что Руслан, оказывается, всё это время думал, что именно из-за него младший теперь не может выносить его присутствия. — Данечка... — неожиданно выдохнул кареглазый, и это имя, произнесённое с такой интонацией, резануло по сердцу тупым ножом, потому что так его называли только в детстве. — Если я всё таки надавил в прошлый… Руслан не успел договорить. Потому что в тот самый момент, когда воздух в лёгких парня ещё держал остаток фразы, а губы уже складывались для следующего слова, Данила вдруг резко, отчаянно мотнул головой. И это вышло до того неожиданно, до того неконтролируемо, что сам рыжеволосый на секунду застыл в ступоре от того, что натворило его тело. Пока шатен выдыхал свои сомнения и страхи, где-то внутри младшего, на той глубине, куда рассудок не добирается, уже зрел ответ. Не продуманный и не приглаженный внутренней цензурой, а чистый, импульсивный порыв души, которая устала прятаться. Потому что слышать, как Руслан Тушенцов, его главная заноза в заднице, таким тоном берёт на себя вину за то, чего не совершал, было невыносимо. Потому что вина была не на шатене, а на нём самом. Это Данила не мог разобраться в себе. Это он запутался в собственных чувствах, как в колючей проволоке, и каждый шаг причинял боль. Это он не знал, как принять помощь, не чувствуя себя обязанным, не чувствуя себя униженным. И именно это – его собственное искалеченное, израненное восприятие – когда-то превратило искреннюю заботу Руслана в подачку. Кареглазый просто не умел помогать иначе. Его забота была неуклюжей, молчаливой, лишённой красивых слов и правильных жестов – как у человека, который всю жизнь учился только воевать и вдруг оказался перед необходимостью лечить. А Данила не умел принимать. «Нет, ты не виноват. Ты единственный, кто спросил. Единственный, кто дал мне выбор, даже когда я сам не знал, что выбираю. А то, что я сейчас избегаю тебя – это не из-за того, что ты сделал. Это из-за того, что я не знаю, что со мной стало. Я не знаю, как принять то, что ты больше не монстр, и не знаю, как принять то, что я, кажется, перестал тебя ненавидеть. И теперь я вижу, как ты убиваешься, и понимаю, что моя защита – это твоя тюрьма. Что моё молчание душит тебя сильнее, чем меня душила твоя жестокость когда-то. И я больше так не могу». Пальцы, до этого застывшие в нерешительности, вдруг сжались на плече Данилы и мягко, но неумолимо потянули его назад. Младший не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли – и в этом он боялся признаться себе даже сейчас, – сопротивляться не хотелось. Его тело, измученное многодневным напряжением, отозвалось на это прикосновение с предательской, почти животной готовностью. Спина сама собой прижалась к горячей, твёрдой груди Руслана, и это было похоже на возвращение домой, в котором он никогда не жил, но который всегда искал. Руслан обнял его. Одной рукой обхватил поперёк груди, надёжно зафиксировав, а вторую запустил в волосы на затылке, чуть сжав пальцы, – и от этого жеста, одновременно собственнического и невероятно нежного, у младшего перехватило горло. — Дань, я... — голос шатена прозвучал глухо, над самым ухом, и младший кожей ощутил вибрацию каждого слова. — Я просто хочу, чтобы ты знал... — Подожди, — голос тут же сорвался, пришлось сглотнуть, протолкнуть через сжатое спазмом горло вязкую слюну и начать заново. — Руслан, подожди, я не могу… Я не… Слова застревали где-то на полпути между сердцем и гортанью, как комок непереваренной правды, который слишком долго лежал внутри и теперь отказывался выходить наружу.  Как объяснить человеку, которого ты ненавидел месяцами, что ты больше не можешь его ненавидеть? Как сказать тому, кто был твоим сплошным наказанием, что его объятия – единственное место, где тебе сейчас не страшно? Как озвучить то, что ты сам отказываешься называть? — Ты боишься? — Да. — Даже не думая, выпалил рыжеволосый. Это слово вылетело из него раньше, чем внутренний Даня успел вклиниться и перехватить управление.  И теперь голубоглазый ждал, что Руслан начнёт спрашивать. Что ухватится за это признание, как за ниточку, и потянет, разматывая его всего – со всеми страхами, сомнениями, стыдными желаниями. Так сделал бы прежний Тушенцов. Так сделал бы кто угодно на его месте, потому что когда тебе наконец открываются – нужно брать, нужно заходить в эту дверь, пока она не захлопнулась. Но шатен не был «кем угодно» и больше не был прежним. Где-то глубоко внутри Руслана, в том тёмном и первобытном участке психики, который веками эволюции был заточен под контроль и доминирование, старая версия его самого взвыла раненым зверем. «Дави! – кричала она. — Он наконец признал свой страх! Вытряси из него всё сейчас, или он снова закроется, и ты потеряешь этот шанс навсегда!» Этот голос имел вкус адреналина и запах власти. С ним Руслан прожил всю свою сознательную жизнь. Он построил на этом голосе империю, подчинил людей, раздавил врагов. И теперь этот голос требовал привычного: нажать, получить, завладеть. Потому что для такого человека, как Руслан Тушенцов, пауза всегда была синонимом слабости, а ожидание – синонимом поражения. Но был и другой голос. Тихий, ещё неокрепший, родившийся не в залах переговоров и не в кабинетах допросов, а здесь – в темноте этой спальни, у постели человека, которого он сперва сломал, а потом пытался собрать. Этот голос говорил на языке, который старший только начинал учить. На языке чужой боли, терпения и уважения к границам, которые ты не имеешь права переступать, даже если тебе кажется, что ты делаешь это из лучших побуждений. И сейчас, лёжа в тишине и чувствуя спиной, как напряжено тело младшего, как он замер, готовый то ли к удару, то ли к побегу, – Руслан вдруг с пугающей отчётливостью понял: эти две версии его самого схлестнулись в смертельной схватке. И от того, кто победит, зависит не просто исход этого разговора. От этого зависить – будет ли у них вообще хоть что-то, или этот момент станет последней точкой невозврата.  Кареглазый вспомнил, как выглядел Данила в те дни, когда он, Руслан, давил. Вспомнил этот взгляд: полный ненависти, но не покорности. Да, он добивался своего – формально. Кашин оставался в квартире, выполнял условия, не перечил в открытую. Но что он получал взамен? Пустую оболочку. Тело без души. Присутствие без участия. И каждый раз, нажимая, он выигрывал битву, но проигрывал войну. Потому что настоящая близость не добывается силой. Она либо даётся добровольно, либо не даётся вообще. И всё, что он получал силой, было подделкой. Руслан очень медленно выдохнул. И в этом выдохе он отпустил старого себя. Потому что Данила, его рыжий, колючий, запутавшийся в себе Воробушек, только что дал ему правду. И обесценить этот дар, превратив его в повод для допроса, было бы преступлением. Нет, хуже – это было бы святотатством. — Я всё понял, Дань. Его ладонь, лежавшая на груди младшего, начала медленно, ритмично поглаживать, а собственное дыхание подстроилось под этот ритм, и шатен чувствовал, как постепенно, нехотя, рывками, но дыхание Данилы начинает выравниваться, подстраиваясь под его. — Ты не обязан сейчас ничего решать, — снова заговорил старший, и голос его был обволакивающим, лишённым острых углов. — Мы обязательно поговорим, хорошо? Но это будет потом. Сейчас ты не готов, и это нормально. Руслан говорил, и его пальцы продолжали свой монотонный, убаюкивающий путь по груди Данилы – вверх, вниз, круговыми движениями, едва касаясь ткани футболки. А вторая рука всё так же перебирала рыжие пряди на затылке, и от этих размеренных, почти медитативных прикосновений напряжение в теле младшего понемногу отступало.  Но где-то глубоко внутри он понимал, что надо уходить. Меньше всего на свете шатену сейчас хотелось покидать этого человека, который наконец перестал от него шарахаться. Но остаться сейчас, когда Данила так уязвим и доверчив после своего признания, – остаться значило бы снова надавить – пусть даже самим фактом своего присутствия. А Руслан уже давно дал себе слово, что больше не будет давить на Воробушка. Он медленно, почти нехотя убрал руку с груди младшего и начал приподниматься. Матрас качнулся, принимая изменившийся вес. Ладонь, зарывшаяся в рыжие волосы, скользнула на плечо, мягко сжала его на прощание и тоже начала отстраняться. — Отдыхай, — прошептал шатен. — Я буду в гостиной, если что. Кареглазый уже почти сел, уже перенёс вес на локоть и был готов опустить ноги на пол, как вдруг чужая рука вцепилась в его запястье. И Руслан тут же застыл в том неудобном, переходном положении, когда одно плечо ещё повёрнуто к кровати, а корпус уже устремлён к двери. Пульс под пальцами старшего забился так сильно, что Данила чувствовал его всем своим телом, – и этот ритм странным образом вторил его собственному сердцу, которое колотилось где-то в горле. Кашин зажмурился. Ему было страшно открыть глаза и увидеть насмешливое, торжествующее или, что ещё хуже, жалостливое лицо Руслана. Он предпочёл бы не видеть ничего. Всё, что угодно, лишь бы не встречаться сейчас с чужим взглядом, который считывал его с такой лёгкостью, словно он был открытой книгой с крупным шрифтом. Но, вопреки ожиданиям, шатен ничего не сказал. Он просто повернул руку в запястье, которое всё ещё сжимали побелевшие от напряжения пальцы младшего, и переплёл их пальцы. И вот эта готовность просто быть рядом, никуда не уходя, но и не вторгаясь дальше позволенного, – сломало последнюю стену внутри Данилы. С губ сорвался сдавленный, какой-то совершенно детский всхлип, которого рыжеволосый сам от себя не ожидал и которого тут же устыдился. Плечи задрожали, и Кашин, сам не понимая, как это вышло, вдруг оказался прижатым к груди шатена. Тот не стал снова ложиться. Он просто сел на кровати, уперевшись спиной в изголовье, и притянул дрожащего парня к себе, давая тому уткнуться лицом куда-то в изгиб своей шеи. — Ну, тихо. Ти-ихо, Воробушек, — прошептал старший, и его ладонь снова легла на затылок Данилы в попытке успокоить. В этом шёпоте, низком и хрипловатом, была какая-то непривычная нежность, на которую он никогда не был способен раньше и которая теперь прорывалась из него мимо воли. Он и сам, казалось, удивлялся этой интонации, но продолжал говорить, продолжал баюкать этого взрослого, в общем-то, сильного парня, который сейчас плакал у него на груди, как ребёнок, потерявшийся в темноте и наконец нашедший мамину руку. Удивительное дело: Руслан, который когда-то был источником его главного страха, теперь стал единственным, кто мог этот страх унять. И в этом парадоксе была какая-то страшная, почти мистическая правда, которую голубоглазый даже не пытался осмыслить. Он просто чувствовал её каждой клеточкой, которая переставала вибрировать от напряжения, стоило только шатену прижать его крепче. Сейчас Данила сдавался не врагу, а единственному человеку, который видел его на самом дне и не отвернулся. Который держал его за горло и за руку с одинаковой крепостью. И эта способность быть и угрозой, и защитой одновременно – делала Руслана в глазах Кашина кем-то совершенно исключительным. Кем-то, кто не вписывался ни в одну известную ему категорию. Эта двойственность должна была бы вызывать диссонанс такой силы, что психика не выдержала бы и треснула по швам. Но вместо этого она вызывала странное, почти благоговейное успокоение. Потому что кареглазый был единственным человеком в жизни Кашина, который видел его целиком – и в силе, и в слабости, и в ярости, и в унижении, – и не использовал это знание как оружие. Тот самый человек, который мог бы ударить в самые уязвимые точки, зная их все, – вместо этого накрывал их ладонью, защищая от чужих глаз и от собственного стыда Данилы. В этом было что-то от древних, почти забытых архетипов. В примитивных культурах существовало понятие «священного врага» – противника, который настолько силён, что победа над ним означает не уничтожение, а инициацию. Ты не убиваешь, а проходишь через него, как через врата, и становишься кем-то иным. Но здесь всё было перевёрнуто с ног на голову: Руслан не был врагом, которого нужно победить, чтобы стать собой. Он стал врагом, которому нужно было сдаться, чтобы перестать убегать от себя.

***

Голубоглазый проснулся от того, что затекла шея. Видимо, он настолько сильно вымотался, что он так и уснул, прижавшись щекой к груди Руслана и вцепившись пальцами в его футболку. Первые несколько секунд сознание плавало где-то в мутной, белесой дымке между сном и явью, и Данила просто лежал, хмурясь и пытаясь понять, почему подушка под щекой такая тёплая и ритмично вздымается. А потом память обрушилась на него одним махом – и разговор, и его собственные слёзы, и то, как он, обессиленный этой истерикой, провалился в сон прямо на нём. Парень замер, боясь пошевелиться. В комнате было всё ещё темно, но это была уже не та глухая, кромешная тьма глубокой ночи, а какая-то разбавленная, сероватая – предвестница приближающегося рассвета. Положение, в котором они находились, было до невозможности интимным. Руслан, судя по всему, заснул полусидя, откинув голову на спинку кровати, а сам Данила сполз во сне и теперь лежал практически на нём: одна рука шатена, потяжелевшая и расслабленная, покоилась на его талии, придерживая, чтобы не скатился, а вторая так и осталась в его волосах, запутавшись пальцами в рыжих прядях. Его собственная ладонь, заметил младший с запоздалым и каким-то обессиленным стыдом, всё ещё сжимала ткань чужой футболки на груди. Он аккуратно разжал пальцы. Ткань под ними была влажной и мятой. Футболка шатена теперь напоминала жеваную тряпку, и от этого зрелища и от этого материального доказательства его ночной слабости, щёки Кашина начал заливать горячий, невидимый в темноте румянец. — Разбудил? Хриплый и низкий спросонья голос шатена прозвучал над самым ухом, и Данила вздрогнул от того, насколько близко он оказался. Оказывается, пока он разглядывал помятую футболку и боролся с подступающим румянцем, Руслан уже проснулся. И теперь смотрел на него сверху вниз с каким-то тёплым, чуть затуманенным вниманием, от которого у младшего почему-то пересохло во рту. — Нет, — поспешно ответил рыжеволосый, слегка смущаясь. Данила осторожно, стараясь не делать резких движений, попытался перекатиться на свою половину кровати – туда, где подушка была прохладной, а простыня не хранила тепло чужого тела. Но рука шатена, лежавшая на его талии, чуть напряглась, придерживая его. И голубоглазый, к собственному изумлению, просто застыл в этой точке, позволяя чужой ладони оставаться на прежнем месте. — Который час? — поинтересовался младший, просто чтобы заполнить тишину, которая вдруг стала слишком плотной. Руслан скосил глаза на часы, стоявшие на тумбочке, и чуть нахмурился. — Начало одиннадцатого. — Утра?! В голосе Данилы прозвучало такое искреннее, почти детское изумление, что старший не сдержал короткого, выдохнутого через нос смешка. — Утра, — подтвердил шатен севшим голосом и потёр свободной рукой переносицу. Данила всё-таки высвободился из-под его руки. Сел на кровати, запустил пальцы в волосы, пытаясь пригладить торчащие во все стороны рыжие вихры, и покосился на шатена. — А ты чего не в клубе? — спросил голубоглазый, и собственный голос показался ему слишком хриплым. Он прокашлялся, делая вид, что вопрос задан просто так, из вежливости, а не потому что ему на самом деле интересно. — Понимаешь, какое дело, — начал шатен, и уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Давид сегодня с самого утра звонил, прямо умолял, чтобы я дома остался. Ну не мог же я лишить человека такой радости. Данила не веря моргнул, пытаясь осмыслить сказанное, но с губ уже сорвался тихий смешок. — Дурак ты, Тушенцов, — пробормотал он в коленку, но беззлобно, почти ласково, и сам испугался этой интонации. Руслан, впрочем, сделал вид, что ничего не заметил. А может, и правда не заметил – кто его разберёт. Он лишь хмыкнул и потянулся, закинув руки за голову, так что футболка задралась, обнажая полоску загорелой кожи над поясом домашних штанов, из-за чего Данила поспешно отвёл взгляд. — Ладно, — шатен наконец сел, окончательно разрывая остатки сонного тепла, которое ещё висело между ними. — Сейчас завтрак закажу. Он уже потянулся к телефону на тумбочке и принялся листать приложение с той сосредоточенной хмуростью, с какой обычно просматривают не меню, а финансовые отчёты. — Ты яичницу с беконом будешь? Или ты сладкого чего-нибудь хочешь, кашу там, например? Данила моргнул. Вопрос был до абсурдного простым и бытовым – из разряда тех, что задают друг другу люди, которые живут вместе сто лет и знают, кто как пьёт чай и с какой стороны кровати встаёт по утрам. И именно эта простота выбила его из колеи. Потому что Руслан спрашивал, потому что ему действительно было интересно, что он выберет. И от этого осознания в груди вдруг стало тесно, как будто там распускался какой-то цветок, которому не хватало места под рёбрами. — Кашу, — тихо вымолвил младший, всё ещё не глядя на шатена. — Как хочешь, — одобрил шатен, возвращаясь взглядом к экрану и добавляя позиции в корзину. — А то я уж думал, ты сейчас кроме воды ничего не попросишь. — Почему это? — возмутился парень, наконец поднимая глаза. — Потому что ты у нас гордый, — Тушенцов даже не посмотрел на него, но уголок губ всё равно дрогнул в той самой усмешке, которая раньше бесила Кашина, а теперь вызывала что-то совсем другое. — Гордый и питается воздухом. А я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы люди в моём доме ели нормально. — В твоём доме, — передразнил рыжеволосый и встал с кровати, чувствуя босыми ступнями прохладный пол, и направился в ванную, бросив через плечо: — Закажи тогда ещё какую-нибудь выпечку. Раз уж у нас тут дом, а не тюрьма. Руслан ничего не ответил, но Данила готов был поклясться, что услышал, как тот гаденько ухмыльнулся. В ванной Данила первым делом плеснул в лицо холодной водой и замер, уперевшись ладонями в края раковины. Капли стекали по подбородку, по шее, холодными дорожками забирались за ворот футболки, и это было отрезвляюще – в самом хорошем смысле. Как будто вместе с водой смывалось что-то лишнее и налипшее за последние дни: страх, неловкость и та изматывающая внутренняя война, которую он вёл сам с собой и в которой, кажется, наконец-то наметилось перемирие. Парень поднял глаза на своё отражение. Взъерошенный, со следом от подушки на щеке, с припухшими после вчерашних слёз веками – но впервые за долгое время не захотелось отвести взгляд. Из-за чего уголки губ сами собой подрагивали, будто хотели растянуться в улыбке, но пока не решались. Данила долго тёр лицо пушистым полотенцем, висевшим на крючке, и машинально вдохнул его запах – свежий, с каким-то едва уловимым оттенком то ли сандала, то ли чего-то древесного. Наверное, руслановский гель для душа.  Наверное, он теперь всегда будет ассоциировать этот запах с утром или покоем. Когда голубоглазый вернулся в спальню, шатен уже не лежал. Стоял у окна, потягиваясь, как большой ленивый кот, и щурился на серый утренний свет, заливавший комнату. Футболка всё ещё была мятой, волосы торчали в разные стороны, и весь он был какой-то удивительно домашний. — Я быстро, — кинул старший, оборачиваясь на звук шагов. — но если курьер приедет раньше, чем я выйду, – откроешь сам, ладно? Я оплатил уже. Просто возьмёшь пакеты, и всё. Он говорил это так, будто они уже сто лет вместе встречали субботние утра. И от этой ненаигранной будничности у Данилы вдруг потеплело где-то в районе солнечного сплетения. — Хорошо, — кивнул он, и голос прозвучал мягче, чем он рассчитывал. Руслан кивнул каким-то своим мыслям, подхватил с края кровати брошенное полотенце и скрылся за дверью ванной. Через минуту оттуда зашумела вода – ровный, убаюкивающий белый шум, от которого в квартире стало ещё уютнее, как будто звук этот был последним недостающим штрихом к картине правильного субботнего утра. А Данила остался стоять посреди спальни. Он смотрел на закрытую дверь ванной, за которой скрылся взлохмаченный и сонный Руслан – и чувствовал, как внутри разливается странное, двоякое чувство. С одной стороны – почти осязаемое тепло, как будто кто-то налил ему в грудь горячего чаю с мёдом. А с другой стороны – стыд, как будто он случайно подслушал чей-то секрет. Только секрет этот был его собственным. Потому что вот он, Руслан. Не мучитель, не персонаж его ночных кошмаров или лихорадочных фантазий, а просто человек. С примятой после сна щекой, с торчащими вихрами, с этой дурацкой манерой потягиваться у окна, как кот, который только что проснулся и ещё не решил, стоит ли сегодня охотиться или можно весь день проваляться на солнышке. И от этого простого, совершенно бытового зрелища Даниле вдруг стало ужасно неловко. Потому что буквально вчера он лежал в этой самой постели и делал… Фу, ему даже сейчас стыдно о таком подумать. А теперь этот человек стоял перед ним – такой домашний и до абсурда обычный, – и просил открыть дверь курьеру, как будто ничего особенного не случилось. И вот этот контраст – между постыдным ночным и светлым утренним – сбивал с ног. Как будто парень вчера забрался в чужой сад за запретным плодом, а утром его встретили на пороге, угостили чаем и спросили, как спалось. И вот теперь он стоял в комнате, а в голове у него тем временем зрела старая, проверенная мысль, которая всегда приходила на помощь, когда реальность становилась слишком хорошей, чтобы быть правдой. «А что, если это всё – очередной план?» Кашин даже не удивился этой мысли. Она была как старая подруга, которая вечно приходит не вовремя, но с которой ты уже смирился. Сколько раз он обжигался, сколько раз верил людям, а потом получал нож в спину – иногда метафорический, иногда почти буквальный. И теперь, когда Руслан Тушенцов, его главный антагонист всей его жизни, вдруг превратился в уютного домашнего кота – как тут было не заподозрить неладное? Это было бы просто непрофессионально. А Данила, при всех своих недостатках, был профессионалом. В недоверии. В ожидании худшего. В том, чтобы всегда, всегда держать камень за пазухой – даже когда пазуха тёплая, а камень уже, кажется, кто-то заменил на мягкую булочку. Но как только голубоглазый начал додумывать эту мысль – что именно сделает Тушенцов, когда он расслабится, – раздалась трель телефона. Данила пару секунд смотрел на него, как на инопланетный артефакт, а потом всё-таки подошёл, взял в руку и глянул на экран. Коля. Он выдохнул – сам не заметил, что задержал дыхание, и провёл пальцем по экрану. — Алло? — Да-аня! — раздалось в трубке с такой громкостью и с таким облегчением, что Данила чуть не отдёрнул телефон от уха. — Ну наконец-то! Я за эти дни так извёлся, Руслан говорил, что тебе слишком плохо было, поэтому боялся тебя беспокоить. — Сейчас уже лучше, — коротко ответил парень, но без той колючей отстранённости, с какой отвечал на этот вопрос ещё несколько дней назад. — Господи, — выдохнул Ромадов, делая паузы. — я так виноват перед тобой, Дань. Парень нахмурился. Он инстинктивно выпрямился, перестав опираться на косяк, и перехватил телефон другой рукой, будто это могло помочь ему лучше понять. — Коль, ты о чём? — Это ведь из-за меня тебя… — Давай не будем об этом, пожалуйста, — отрезал парень, вспоминая весь ужас того дня. — Ты вообще в этой ситуации не виноват, поэтому давай закроем тему, я не хочу это даже вспоминать. — Извини, — виновато вымолвил парень. — Но я всё равно хочу с тобой поговорить, Дань. У меня сейчас единственный выходной и если ты не против, давай встретимся? Я думаю, у нас есть много чего, что стоит обсудить. Данила замялся. Телефон в руке вдруг стал тяжёлым, а взгляд сам собой метнулся к окну, где за стеклом моросил мелкий, почти невидимый дождь, и серое небо висело низко, как старое одеяло. Выходить куда-то совершенно не хотелось. Честно говоря, ему в последнее время вообще мало чего хотелось, кроме как сидеть в этой квартире, завёрнутым в кокон из пледа и странной, ещё не до конца осознанной безопасности. Он только-только привык к тому, что можно не вздрагивать от каждого шороха. Только-только разрешил себе не ждать удара. И вот теперь – выйти наружу? Но с другой стороны... никакой опасности же больше не было. Евгений и Слава отплатили. Руслан разобрался. Те люди больше никогда не появятся. Можно было выйти на улицу и не оглядываться через плечо. Можно было просто пойти гулять с другом, как раньше. Как в той жизни, которая была до всего этого кошмара и которая, кажется, потихоньку начинала возвращаться. Голубоглазый уже открыл рот, чтобы ответить Коле согласием, как вдруг замер. Прямо у него над ухом раздалось тихое, влажное после душа дыхание, а на плечо легла тяжёлая, ещё горячая после горячей воды голова. Руслан подкрался совершенно бесшумно – вот как он так быстро умылся, спрашивается? Только что был в ванной, шумел водой, а теперь стоял за спиной, нависая тёплой, влажной скалой, и, судя по всему, с большим интересом прислушивался к разговору. Данила буквально кожей почувствовал чужое любопытство, как щекотка от мокрых волос, которые качнулись и задели его висок. Он скосил глаза вправо и вниз, насколько это вообще было возможно в его положении, и увидел только мокрые тёмные пряди, прилипшие к руслановскому лбу. Капелька воды сорвалась с чёлки шатена и упала младшему на ключицу, скатилась вниз, за ворот футболки, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности. Руслан, заметив это, тихо хмыкнул, и голубоглазый спиной почувствовал, как его грудная клетка чуть дрогнула от смеха. — Я думал это мне звонят. — неожиданно прошептал шатен, одними губами, и его дыхание защекотало Даниле ухо. — Кто это? Младший дёрнулся, прижимая трубку к груди, чтобы Коля не услышал, и недовольно пихнул Руслана локтем в бок, чтобы тот понял: подкрадываться вот так не надо. — Отойди, — одними губами прошипел он, прикрывая микрофон ладонью. Старший только приподнял бровь, и в его тёмных глазах заплясали те самые искорки от того, что его Воробушек снова топорщит пёрышки, а не лежит безвольным комочком. — Да-ань? — снова позвал блондин в трубке, и в голосе его прорезалась тревога. — Если ты не хочешь я пойму. Кашин поспешно убрал ладонь и поднёс телефон обратно к уху. — А, нет, нет, прости, просто я немного занят. — Рыжеволосый покосился на шатена, который так и стоял рядом, даже не думая отходить, и от этого пристального внимания мысли в голове слегка путались. — Я согласен. — О, отлично! — тут же загорелся Ромадов. — Тогда я заеду за тобой ближе к семи, хорошо? И вот в этот самый момент Данила почувствовал, как подбородок Руслана, всё ещё покоившийся на его плече, вдруг напрягся, будто шатен неосознанно стиснул челюсти. А пальцы, расслабленно лежавшие на предплечье Кашина всё это время, вдруг чуть сжались, чтобы Данила понял: его только что молча спросили «что вообще происходит?». Младший, прижимая трубку плечом к уху, скосил глаза. И лучше бы он этого не делал, потому что картина, которую он увидел, была до того красноречивой, что он чуть не рассмеялся прямо в трубку. — Хорошо, — бросил парень в трубку, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — До вечера, Дань! Едва Кашин сбросил вызов, как Руслан ожил. Его голова наконец оторвалась от плеча младшего – но лишь затем, чтобы он смог заглянуть Даниле в лицо. Тот даже слегка отшатнулся от неожиданности: шатен оказался ближе, чем он думал. — Что значит — «заеду за тобой»? — спросил старший, и в его голосе была целая гамма эмоций: от лёгкого возмущения до почти детской растерянности. Рыжеволосый убрал телефон в карман домашних штанов и посмотрел на нахмуренного Руслана, с капелькой воды на кончике носа, которая почему-то делала его грозный вид совершенно неэффективным. — Коля предложил встретиться, — буркнул Данила, скидывая голову парня со своего плеча. — Встретиться, — недоверчиво повторил шатен. — И куда вы собрались? Кашин, который всего минуту назад чувствовал себя почти счастливым, теперь ощутил, как внутри что-то неприятно царапнуло. — Не знаю, — пожал плечами рыжеволосый, стараясь держать себя в руках. — Наверное, куда-нибудь посидеть, поговорить. — Поговорить, — снова фыркнул кареглазый, и теперь в его голосе прорезалось то самое, знакомое до зубного скрежета: смесь сарказма и плохо скрытого недовольства. — О чём же? — Какая разница? — ответил Данила с вызовом, вздёргивая подбородок. — Большая, Дань, — процедил Руслан, и слово это прозвучало почти как ругательство. — Ты забыл, чем прошлая твоя прогулка закончилась? — А что, мне теперь всю жизнь дома сидеть? — Данила повысил голос. — Или ты опять будешь решать, с кем мне можно общаться или нет? Пальцы, всё ещё сжимавшие край полотенца, побелели от напряжения, а в груди что-то сжалось с такой силой, что на секунду стало трудно дышать. Руслан смотрел на воинственно блестящие голубые глаза и понял: ещё одно слово – и всё, что они так мучительно строили эти дни, рухнет. И самое страшное – он знал, что виноват в этом будет только он сам. Потому что Данила защищал своё право на нормальную жизнь. И это право у него пытался отнять Руслан – не сейчас, правда, сейчас он просто хмурился и задавал вопросы, но эхо прошлого было слишком громким. Эхо тех месяцев, когда он действительно решал всё: куда можно, с кем можно, когда возвращаться, как дышать. И теперь любое его слово, даже самое невинное, звучало для Кашина как приказ. — Я не это имел в виду. — Кареглазый замолчал, потёр переносицу, собираясь с мыслями. Говорить такие вещи вслух было непривычно и немного стыдно. Но молчание сейчас было бы равносильно согласию с тем, что он – всё тот же мудак. — Я переживаю, Дань. Хоть мы и сотрудничаем с Колей, но это не слишком весомый аргумент, чтобы ему всецело доверять. Кашин устало выдохнул и покачал головой. До него только сейчас начало доходить, что всё это время шатен говорил не о контроле, а о страхе, который сам Кашин носил в себе уже которую неделю – просто прятал поглубже, чтобы не признаваться даже себе. — Руслан, ни Евгения, ни Славы больше нет. Так в чём проблема?  Кареглазый моргнул, и в этом коротком мимолётном движении запоздало осознал: враг действительно исчез. Опасность, которая держала его в тонусе годами, обратилась в прах, и вместе с ней рухнул единственный понятный ему смысл существования. Но была ведь и другая угроза.  Он сам был для Данилы самой большой опасностью. Руслан не столько боялся, что кто-то снаружи причинит Воробушку боль, а что сам, своими руками, снова станет этим кем-то. Что привычка давить окажется сильнее желания беречь и что однажды Данила уйдёт, потому что он сам захочет сбежать от человека, который не умеет любить иначе, чем через контроль. Вот что сжимало грудную клетку сильнее любого страха за чужую жизнь. Страх за то, кем он был и кем больше не хотел быть. — Я знаю, — наконец вымолвил шатен. — Я не поэтому боюсь… Он не успел договорить. Потому что именно в этот момент в прихожей раздался звонок. И Руслан, который только что стоял на пороге то ли признания, то ли очередной ссоры, вдруг выдохнул с таким облегчением, будто его вытащили из воды за секунду до того, как лёгкие заполнила бы тьма.  Честное слово – он был почти благодарен этому курьеру. Потому что снять с себя последний слой брони и остаться совсем голым – со всеми своими страхами, которые для такого, как он, были постыднее любых грехов, было равно смерти. — Я сейчас, — тук же меняя настрой, радостно кинул парень, скрываясь в коридоре. Руслан, оставив последнее недоговорённое слово висеть в воздухе, пошёл к двери. Он ещё на ходу попытался пригладить мокрые волосы пятернёй, но добился лишь того, что они встали дыбом, придавая ему одновременно грозный и слегка ошалевший вид счастливого человека. Настолько, насколько вообще может быть счастлив человек, который только что чуть не признался в любви своему бывшему пленнику и был спасён звонком в дверь. «Переживаю он», – мысленно передразнил Кашин, заходя на кухню и с силой дёргая дверцу с посудой. – «Переживальщик хренов». На душе было муторно и как-то неспокойно. Вроде бы и поговорили – а осадочек остался. Такой, знаете, мутный, илистый осадочек на самом дне, какой бывает в чашке с непроцеженным кофе: вроде и выпил уже всё, а на языке всё равно осталась горечь. Он хотел было по привычке разозлиться, поддать огонька этому тлеющему в груди раздражению. Но сейчас даже это привычное топливо не загоралось как следует, только вяло дымило, оставляя после себя усталость. «Если этот мудак опять запретит мне выходить, я просто сбегу через окно. Или вырублю его и уйду. В конце концов, он меня не на цепь же посадил», – думал Данила, с каким-то мрачным удовлетворением представляя, как уходит в закат по карнизу четвёртого этажа, пока Тушенцов остаётся в отключке. Мысль была, прямо скажем, так себе по качеству исполнения, зато чертовски приятная. Из разряда «мечтать не вредно». Картинка в голове нарисовалась яркая, почти кинематографичная: вот он, Данила Кашин, ловко, как заправский паркурщик, скользит по карнизу, придерживаясь за водосточную трубу, а там, внизу, его уже ждёт Коля с машиной и свободой в кармане. А Руслан просыпается через полчаса, потирает челюсть и понимает, что его Воробушек – не просто птенчик, а целый орёл. Прошло несколько минут, и на кухню наконец зашёл шатен. В каждой руке у него покачивалось по внушительному бумажному пакету, с влажными пятнами на боках, обещавшими что-то горячее и сытное. Мокрая чёлка по-прежнему прилипла ко лбу, а на плечах старой домашней футболки, которую он успел натянуть, расплылись редкие капли – видимо, курьер попал под дождь, и шатен, забирая заказ, тоже попал под раздачу стихии. Данила, стоявший у столешницы и наливавший себе в стакан апельсиновый сок, мгновенно отреагировал на его появление. Причём отреагировал ровно так, как и подобает человеку, который только что мысленно сбегал от тебя по карнизу: он демонстративно, с каким-то даже артистическим пренебрежением, фыркнул. И тут же, не останавливаясь на достигнутом, отвернулся. Кареглазый, водружая пакеты на обеденный стол, только покачал головой. Он даже бровью не повёл, но уголки губ дрогнули в той самой своей полушутливой-полуусталой усмешке, которая в последнее время поселилась на его лице вместо привычной жёсткой складки у рта. Если бы Данила сейчас обернулся и увидел эту усмешку, он бы, наверное, запустил в него стаканом. — Садись, — кинул шатен, начиная выгружать на стол пластиковые контейнеры, замотанные в пищевую плёнку. Данила не шелохнулся. Продолжал стоять у столешницы, вцепившись в свой стакан с соком, и сверлил взглядом спину Руслана. Тот, впрочем, на отсутствие реакции никак не отреагировал – просто продолжал распаковывать завтрак. — Ты оглох или принципиально игнорируешь? — поинтересовался кареглазый, не оборачиваясь. Его руки тем временем ловко сдёргивали плёнку с контейнеров, и над столом поплыли запахи – сладкий, тропический, кокосово-манговый от каши, и солоноватый, сдобный от синнабонов, про которые в отзывах предлагали продать душу. — Принципиально игнорирую, — отозвался младший, но уже без прежнего яда. Тушенцов наконец обернулся. Прислонился бедром к краю стола, скрестил руки на груди и посмотрел на Кашина тем самым долгим, изучающим взглядом, от которого тому всегда хотелось блевать. — Дань, я не буду тебя заставлять. Хочешь – стой там хоть до вечера, пока твой Коленька не удосужится приехать. Рыжеволосый как раз поднёс стакан с соком к губам. Сделал глоток – и в этот самый момент мозг наконец обработал то, что только что сказал Руслан. Сок пошёл не в то горло. Парень поперхнулся, закашлялся, прижал кулак к губам, чувствуя, как по пищеводу разливается предательский холод, а в носу защипало от попавшей не туда жидкости. Глаза мгновенно заслезились, и он, проморгавшись, уставился на Руслана поверх стакана с таким выражением лица, будто его только что не словом приложили, а как минимум кирпичом. — Господи, Кашин, — кареглазый дёрнулся было к нему, но Данила уже выставил перед собой ладонь. Откашлявшись и судорожно втянув воздух, он наконец смог выпрямиться. — Знаешь, Тушенцов, — прохрипел младший, вытирая рот тыльной стороной ладони, — ты до сих пор иногда меня бесишь. — Что я опять сделал? — недовольно цокнув, спросил шатен. — Ты пару минут назад целую сцену мне закатил! — Парень взмахнул рукой, чуть не опрокинув стакан. — Ради того, чтобы мне лишний раз на мозги покапать, а потом отпустить как ни в чём не бывало? — Ну, знаешь, — протянул задумчиво шатен, — я с самого начала был не то чтобы прям против. Скорее... в лёгком недоумении. Я имел право уточнить детали. Это называется «проявить интерес к планам близкого человека», а не «закатить сцену». — Близкого человека? — переспросил младший, театрально морщась. — А ты думал, — Руслан приподнял бровь, и в его глазах заплясали те самые искорки, которые означали, что сейчас он будет издеваться. — Мы спим в одной постели, завтракаем вместе, а теперь ещё и сцены ревности устраиваем – по-твоему, это кто? — Соседи, — отрезал Кашин, ставя стакан на столешницу с таким грохотом, будто ставил печать на документе. — То, что ты меня латал после того, как меня чуть не убили твои же враги, – это, знаешь ли, не романтическое свидание, а возмещение морального ущерба. Руслан выслушал это с тем самым лицом, с каким обычно наблюдают за рассерженным котёнком – с долей искреннего любопытства и где-то на дне зрачков притаившейся, совершенно кошачьей нежностью. И когда младший замолчал, ожидая, видимо, что шатен сейчас начнёт оправдываться или, наоборот, холодно отрежет что-нибудь в своей обычной манере, Тушенцов вдруг выдал такое, от чего у Данилы чуть глаз не задёргался. Руслан почти физически ощутил, как в груди что-то щёлкнуло – и встало на место. Та самая деталь, которую он искал все эти дни, бродя вокруг Данилы на цыпочках и боясь лишний раз вздохнуть не в ту сторону. Оказывается, всё это время ему не хватало именно этого – не секса, не покорности, не тихого, запуганного мальчика, который жмётся к стенке и делает вид, что спит. Ему не хватало вот этого. Их старой доброй, до скрежета знакомой ругани на кухне, когда слова летели как дротики, но никто не уходил. Когда Кашин сверкал глазами и орал, что ненавидит его до скрежета зубов, а сам при этом стоял в его футболке и даже не думал уходить. Потому что это и была их форма близости. Единственная, которую признавал Данила, – через весь этот спектакль, который они играли месяцами и который внезапно оборвался в ту ночь, когда младший перестал огрызаться и просто замолчал. И вот сейчас, когда Кашин снова топорщил перья и строил из себя оскорблённую невинность, Руслан почувствовал почти забытый азарт. Тот самый, от которого когда-то кровь бежала быстрее. Он даже подался чуть вперёд, опираясь ладонями о столешницу, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы это было уже не «соседски». — Соседи, — медленно, будто пробуя слово на вкус, повторил старший. — Дань, а ты уверен, что у тебя правильное понимание слова «соседи»? Просто, знаешь, у большинства людей соседи – это те, с кем ты просто здороваешься и у кого занимаешь соль, когда своя закончится. А не те, кому ты дрочишь в одной постели. Мразь — Я бы на твоём месте не разбрасывался такими формулировками! — Начал младший и подался вперёд, сокращая дистанцию так, что их лица оказались непозволительно близко. Видимо, он тоже вошёл в кураж. — Потому что если уж вспоминать ту ночь, то инициатива была твоя. А я, если ты вдруг забыл, был в отключке, с травмами и вообще не в том состоянии, чтобы давать осознанное согласие. Так что с точки зрения этики это немножко другое называется. — Ну, во-первых, — начал шатен, и в голосе его прорезалась та самая бархатная, обволакивающая интонация, от которой у младшего всегда бежали мурашки по позвоночнику, — насколько я помню, твоё «осознанное согласие» выражалось в том, что ты вцепился мне в плечи и совершенно недвусмысленно стонал. Хочешь, процитирую? — Только попро... — начал Кашин, чувствуя, как румянец из просто горячего становится обжигающим. — А во-вторых, — перебил его шатен, даже не повышая голоса, — если уж мы заговорили об этике и согласии, то, может, обсудим и тот момент, когда ты дрочил, лёжа в моей постели? Это тоже была «вынужденная мера» или всё-таки что-то посерьёзнее? Откуда? Данила резко отодвинул стул – так, что ножки проскрежетали по полу, схватил свой стакан с соком и, даже не глядя на шатена, двинулся к выходу из кухни. Теперь он точно будет до конца жизни игнорировать этого мудака и плюсом проверит комнату на наличие камер. — Дань, — догнал его самодовольный голос Руслана, — а завтрак? — Я с таким извращенцем за одним столом сидеть не буду! — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос звучал холодно и презрительно. И сделал шаг в коридор. За спиной повисла пауза, буквально на секунду, а потом его догнало брошенное вдогонку, с откровенной, почти мальчишеской усмешкой в голосе: — Кто бы говорил про извращенцев, Воробушек! Данила споткнулся на ровном месте. Сок в стакане опасно качнулся, чуть не выплеснувшись через край. Он резко обернулся, но шатен уже отвернулся обратно к столу и как ни в чём не бывало принялся открывать один из контейнеров. Только плечи чуть подрагивали от беззвучного смеха. — Чтоб ты подавился своим завтраком! — процедил Кашин и, не найдя ничего более остроумного, скрылся в коридоре, сгорая от стыда.