XVIII

Данила стоял возле подъезда, сунув руки в карманы чужой куртки, и лишь недовольно фыркал. Рыжеволосый даже не мог подумать, что, наконец выбравшись на улицу без сопровождения одного извращенца, он не сможет в полной мере насладиться этим моментом. Он ведь так ждал этого момента. Вот он, Данила Кашин, свободный человек, вдыхает полной грудью прохладный вечерний воздух, и каждый вдох – это глоток свободы, а каждый выдох – прощание с тем удушающим коконом, в который его замотал Тушенцов. Представлял, как подставит лицо ветру, как улыбнётся серому небу и как почувствует себя наконец тем самым Даней из прошлой жизни. Но хрен там плавал. Потому что реальность, как обычно, внесла свои коррективы.  И реальность эта, в лице одного конкретного шатена, сейчас нагло ухмылялась где-то наверху, в тепле квартиры, пока сам парень мёрз на ветру и пытался понять, в какой именно момент всё пошло не по плану. А пошло оно по одному месту примерно тогда же, когда и всегда, – когда Тушенцов Руслан Сергеевич соизволил открыть свой рот. После их утренней перепалки на кухне, где шатен с барской небрежностью непонятно как и откуда напомнил ему о его ночных... хм... ну, вы сами знаете, – Данила закрылся в спальне. Захлопнул дверь так, что она жалобно дзынькнула, и ещё для верности привалился к ней спиной, будто ожидал, что кареглазый сейчас начнёт ломиться внутрь с тараном. Глупо, конечно, учитывая, что замков в этой чёртовой квартире всё равно нигде не было – Руслан их то ли не предусмотрел, то ли специально не ставил, чтобы иметь доступ в любое помещение в любое время суток.  Параноидальная сволочь. И вот тут-то, к слову о паранойе. Вроде бы с утра Кашин уже обшаривал спальню – дёргал ручки ящиков, проверял, не появилось ли чего новенького, не блестит ли где предательский огонёк объектива, прощупал каждый стык на потолочном плинтусе и даже зачем-то покрутил горшок с орхидеей, пока не понял, что занимается форменной ерундой. Но раз уж Руслан знает то, чего он просто не может знать, стоило перепроверить всё заново. Потому что доверять этому человеку после нескольких порывов откровений и заботы? Никогда. Голубоглазый облазил комнату вдоль и поперёк: залез под кровать, выискивая подозрительные коробочки, заглянул за картину, что висела у окна, прощупал подушку и даже матрас, втыкая пальцы в ткань до боли в суставах. Он искал так тщательно, словно от этого зависела его жизнь, а не просто остатки душевного спокойствия. Но комната была девственно чиста – ни единого намёка на слежку. Хотя парень прекрасно понимал, что если старший и сунул куда-то камеру, то так топорно прятать её не станет. Шатен вообще не стал бы ничего прятать, у него хватило бы наглости просто поставить штатив посреди комнаты и заявить, что это элемент декора. Но нет. Абсолютно ничего. Данила выдохнул, сам не зная, радоваться этому или напрячься ещё сильнее: отсутствие улик в деле Тушенцова, как показывала практика, не доказывало ровным счётом ничего. Но, на удивление, ломиться в спальню никто не стал. Хотя минут через десять после того, как рыжеволосый заперся в своём добровольном заточении, в дверь всё равно осторожно постучали. — Дань, — голос кареглазого звучал приглушённо, но разборчиво. — Дань, ну хватит дуться. Я перегнул, признаю, но обещаю никому не рассказывать. Выходи, а? Каша стынет. Младший, сидевший на кровати и сверливший взглядом дверь, только фыркнул. Перегнул он. Надо же, какое откровение. — Дань, я серьёзно. Извини. Я не должен был это говорить. Ну, про... ну, ты понял. Вот тут Данила чуть не запустил в дверь подушкой. Да он, гондон, даже извиниться нормально не мог, не скатившись в эти свои полунамёки и недоговорённости! Как будто они в песочнице игрушки не поделили, а не обсуждают такие вещи, от которых у нормальных людей уши в трубочку сворачиваются. Кашин так ничего и не ответил. Просто продолжил сидеть, скрестив руки на груди, и демонстративно игнорировал все дальнейшие попытки достучаться. Руслан постоял там ещё пару минут, повздыхал – театрально, гад такой, с подвыванием, – и ушёл. Шаги его стихли где-то в направлении гостиной, и в квартире наконец-то повисла тишина. Вот так Данила и просидел до самого вечера. Не выходил из комнаты принципиально, хотя желудок уже начинал выводить рулады, а мочевой пузырь настойчиво намекал, что неплохо бы совершить вылазку в сторону туалета. Но гордость – штука такая. Иногда важнее физиологических потребностей. Правда, где-то ближе к обеду, когда Данила уже всерьёз размышлял, не воспользоваться ли пустой бутылкой из-под воды в качестве импровизированного писсуара, Руслан снова подал признаки жизни. На этот раз он даже стучаться не стал – просто приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть в щель руку с двумя пластиковыми контейнерами, и водрузил их на пол. — Не отравлено, — коротко бросил шатен, и по его голосу младший готов был поклясться, что тот ухмыляется. — Там каша и синнабон, который ты просил. Остыло, правда, но микроволновка на кухне, если что. Данила, лежавший на кровати и делавший вид, что читает что-то в телефоне, поднял голову и посмотрел на контейнеры с таким презрением, будто ему только что предложили съесть не еду из ресторана, а какие-то помои. — Забери, — процедил он, и голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё кипело. — Только пустые контейнеры, — легко парировал кареглазый и, судя по удаляющимся шагам, ушёл обратно в гостиную. Минут пятнадцать голубоглазый гордо смотрел на контейнеры, демонстрируя самому себе невероятную силу воли. Потом желудок издал такой звук, будто там внутри умирал раненый кит, и парень, сдавшись, сполз с кровати и забрал еду. Но даже когда он ел эту дурацкую кашу, сидя на полу и прислонившись спиной к кровати, он всё равно продолжал злиться. Весь день прошёл в этом дурацком, напряжённом режиме. Данила сидел в спальне, как партизан в окопе, и всем своим видом показывал, что он всё ещё зол. Руслан периодически проходил мимо двери – то в ванную, то на кухню, то ещё куда-то, – и каждый раз, когда его шаги раздавались в коридоре, младший инстинктивно напрягался, готовый отражать новое вторжение. Но вторжения не происходило, и от этого становилось только хуже. Потому что ожидание удара иногда страшнее самого удара, особенно когда ты полжизни прожил в состоянии «бей или беги». А потом наконец-то пришло сообщение от Коли. Коля Дань, я освободился пораньше! Через полчасика буду возле подъезда. Вот тут-то Кашин и понял, что сидеть в спальне с гордым видом – это, конечно, прекрасная стратегия, но в ней был один существенный недостаток: одежда. Вернее, её отсутствие. Ну, то есть одежда-то у него была, в которой он щеголял все эти месяцы: растянутая домашняя футболка Руслана, бесформенные штаны и тапочки. Не то чтобы Коля был тем человеком, перед которым стоило наводить марафет, но выходить в люди в таком виде... Нет, нужно точно что-то найти. Голубоглазый вышел из спальни прямой, гордой походкой человека, который знает, чего хочет, и не собирается извиняться за свои желания. Подбородок вздёрнут, плечи расправлены – натуральный гусь, который вышел на прогулку и не собирается уступать дорогу никому. Проходя мимо гостиной, он краем глаза заметил шатена, развалившегося на диване с ноутбуком в руках, и даже не удостоил его взглядом. Только ещё выше задрал подбородок – если это вообще было анатомически возможно после предыдущего задирания. Данила на секунду замер на пороге гардеробной, окидывая взглядом ряды идеально выглаженных рубашек и костюмов, и хищно улыбнулся. Прямо как лиса, забравшаяся в курятник, – только вместо кур тут были Brioni, Tom Ford и ещё какие-то бренды, названия которых парень раньше видел только в журналах, которые листал в очереди к стоматологу. Он не стал церемониться. Распахнул дверцы шкафа так, будто имел на это полное право, и начал перебирать вешалки. Через пару минут младший стянул с себя домашнюю футболку и натянул самую нормальную кофту. К ней он подобрал чёрные джинсы – свои, к счастью, которые кареглазый великодушно забрал из той подсобки клуба, где он временно жил. Потом, поколебавшись пару секунд, стянул с верхней полки кожаную куртку. Она была тяжеленная, пахла так, как пахнут только очень дорогие кожаные вещи, и явно стоила больше, чем всё, что Данила носил до этого вместе взятое. — Охренеть, — тихо выдохнул Кашин, глядя на себя в зеркало в полный рост, которое висело тут же, в гардеробной. — Ты там свадебное платье выбираешь или что? — раздался из гостиной ленивый голос Руслана. — Полчаса уже копаешься. Парень тут же цокнул и закатил глаза. — Завались! — крикнул он в ответ, одёргивая куртку и поправляя воротник кофты. И, подхватив с пуфика в прихожей ключи, направился к выходу. Проходя мимо дивана, он всё-таки бросил короткий взгляд на кареглазого. Тот лежал всё в той же позе – закинув ноги на подлокотник и лениво листая что-то в ноутбуке, – но взгляд его был направлен не в экран, а на Данилу. — И всё-таки, Кашин, я тебя не понимаю, — лениво протянул парень, даже не отрывая взгляда от экрана, но по тону было ясно: сейчас он опять скажет какую-то гадость. — Чего ты так вырядился-то? У вас там свидание или как? Мне уже начинать ревновать? Данила, уже стоявший у двери и завязывающий шнурок кроссовка, замер. Медленно, как в дешёвом триллере, повернул голову в сторону дивана и наградил шатена взглядом, способным заморозить воду в кране. — А тебе-то какое дело? — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но вышло скорее раздражённо. — Я, вообще-то, с другом иду встретиться. Не все такие озабоченные, как некоторые. — Друг, — повторил кареглазый и наконец оторвался от ноутбука, откладывая его на подлокотник дивана. И вот тут Данила осёкся. Потому что тон, которым это было сказано, разительно отличался от того, к чему он привык. И от этой внезапной, непривычной серьёзности парню стало не по себе – куда больше, чем от всех его пошлых намёков вместе взятых. — Друг он только тебе, — отчеканил шатен. — А для меня он – человек, который уже однажды втянул тебя в дерьмо по самые уши. — В дерьмо, как ты выразился, втянул меня как раз-таки ты, а не он, — выплюнул младший, завязывая шнурок с такой силой, что тот жалобно пискнул. Кареглазый поднялся с дивана. Сунул руки в карманы и сделал пару шагов к прихожей. Остановился в проёме, загораживая собой половину коридора, и теперь смотрел на Данилу сверху вниз. — Дань, давай не будем об этом, — устало потирая переносицу, бросил старший. — Ты идёшь – иди. Я тебе и слова поперёк не скажу. Но если этот твой «друг» перейдёт дружескую черту – я лично ему руки вырву. Рыжеволосый аж зубами скрипнул. Вот как он это делает? Как у него получается любой, даже самый безобидный диалог сводить к пошлым намёкам, сальным шуточкам и этой его дурацкой манере говорить о сокровенном? Раньше Данила как-то проще к этому относился. Ну, или не проще, а иначе: раньше это вызывало предсказуемую ненависть, которая была частью их рутины. Но за те дни, что Кашин просидел в добровольном затворничестве, избегая шатена всеми возможными способами, он, оказывается, отвык от этого тона, полунамёков и от того, как кареглазый умудрялся одной фразой заставить его почувствовать себя голым – не в буквальном смысле, конечно, хотя если вспомнить ту ночь... Нет, сотрите ему память, а лучше обоим. — Господи, Тушенцов, — он резко встал, шагнул к шатену и, недолго думая, ткнул его пальцем в грудь. — Не разводи тут Санта-Барбару, — и поспешно направился к входной двери, дабы не продолжать этот глупый диалог. Парень уже наполовину высунулся в подъезд, когда его догнало: — Хорошо. Но в одиннадцать чтобы всё равно был дома! Данилу перекосило так, что он на секунду зажмурился. Это он сейчас серьёзно сморозил? Может, ещё и пояс верности на него надеть, чтобы уж наверняка? — Ага, разбежался, — повторил голубоглазый сдавленным от злости голосом, передразнивая шатена, и со всей силы хлопнул дверью перед этой самодовольной мордой. И вот теперь он стоял возле подъезда, мёрз в этой чёртовой кожаной куртке и злился на Руслана за то, что он, кажется, опять выиграл этот раунд, даже не напрягаясь. Но больше всего Даня, конечно, злился на себя. За то, что, стоя тут, на холодном ветру, в чужой дорогой одежде и с чужой ухмылкой, всё ещё звучащей в ушах, он вдруг поймал себя на мысли, что хочет поскорее вернуться. Не в ту призрачную «свободу», о которой он так мечтал все эти месяцы, – а туда, наверх, в тёплую квартиру под мягенькое одеяльце. И от этого осознания хотелось взвыть. Но вместо этого Данила лишь сильнее поджал губы и уставился на дорогу, высматривая машину. Где-то вдалеке, за пеленой начинающегося дождя, послышался низкий, рокочущий звук двигателя, какой бывает только у очень дорогих и очень мощных тачек. Кашин поёжился, переступил с ноги на ногу и прищурился, вглядываясь в поворот, из-за которого через пару секунд вынырнула машина. Чёрный, отполированный до зеркального блеска Porsche Cayenne. Он медленно катился по двору, и в этом движении было что-то до того пафосное и одновременно уверенное, что Данила на секунду прикрыл рот в немом шоке. Нет, он, конечно, теперь знает, что Коля не последний человек в городе, да ещё и партнёрство с Тушенцовым, каким бы мутным оно ни было, приносило свои плоды, – но чтобы настолько? Машина остановилась прямо перед подъездом. Не где-то там, у бордюра, а именно перед ним – как будто Ромадов специально подгадал момент, чтобы произвести максимальный эффект. И это у него, безусловно, получилось. Данила стоял с открытым ртом и, кажется, даже забыл про холодный ветер, который всё так же нагло задувал под воротник чужой кофты. Если есть хоть какая-то гарантия, что младший тоже сможет позволить себе такое счастье, он, честное слово, пересмотрит своё отношение к тому, чтобы быть барыгой. Не то чтобы прям сразу запишется в ученики к Тушенцову, но хотя бы посмотрит, какие там условия труда. Он тут же одёрнул себя – мысленно, разумеется, потому что это было уже слишком. Одно дело – жить в чужой квартире, и совсем другое – начать примерять на себя образ «бизнесмена с сомнительной репутацией». Но тачка была реально крутая. До того самого дурацкого, мальчишеского восторга, который обычно просыпается где-то в районе лет десяти и потом всю жизнь дремлет в ожидании момента, когда перед тобой остановится что-то настолько красивое и мощное. Дверца со стороны водителя открылась, и из салона выбрался парень. Вот тут Данила чуть не присвистнул вслух. Потому что Ромадов, судя по всему, тоже решил поиграть в крутого дядю: не торопясь вышел из машины с той самой ленивой грацией, захлопнул дверцу и направился к рыжеволосому, поправляя на ходу край кофты. — Даня! — он шагнул вперёд и, не успел Кашин опомниться, как его сгребли в охапку. — Извините, вы, похоже, обознались, — тут же ожил голубоглазый, высвобождаясь из объятий и окидывая друга нарочито подозрительным взглядом. — У меня, конечно, есть друг — копия вы, но он никогда не разъезжал по району на Porsche. Коля, вместо того чтобы ответить что-то колкое в ответ – как сделал бы Руслан на его месте, непременно добавив какую-нибудь пошлую шуточку про то, что Кашин с лёгкостью сможет заработать такую машину, – лишь смущённо отмахнулся и отвёл взгляд куда-то в сторону, на мокрый асфальт, поблёскивающий в свете фонарей. — Да ну тебя, Дань, — пробормотал он, и в голосе его не было ни капли той напускной крутизны, с которой он только что выходил из машины. — Я, вообще-то, если честно, изначально вообще другую хотел, попроще, чтобы без вот этого вот всего пафоса. Ездит себе и ездит, не привлекая внимания. А тут... — А тут что? — подначил Кашин, уже предвкушая ответ. — Тушенцов, — вздохнул блондин с таким выражением лица, будто одно только упоминание шатена объясняло всё на свете. — Узнал, что я собираюсь покупать машину, и припёрся в салон. — А ему-то какое дело?— рыжеволосый покачал головой, но в голосе его прозвучало что-то среднее между восхищением и отвращением. — Ну, — блондин опять отмахнулся, на этот раз с лёгким смешком, — мы же сотрудничаем, и если меня как его партнёра увидят в каком-нибудь корыте, решат, что у нас бизнес на ладан дышит. Где-то глубоко внутри – там, где ещё жил тот прежний Кашин, который ненавидел Тушенцова всеми фибрами души, – шевельнулся знакомый, почти рефлекторный гнев. Ну а что? Руслан опять всё решил за другого человека. Опять влез, куда не просили, опять продавил, опять навязал своё мнение как единственно верное. Классический Тушенцов: сначала контроль, потом забота – и поди разбери, где заканчивается одно и начинается другое. Нормальный повод вспылить, выдать гневную тираду, сказать что-нибудь про то, что шатен вечно лезет в чужие жизни, будто они – его собственность. Раньше бы он так и сделал. С самых первых слов уже бы орал, размахивал руками и проклинал тот день, когда вообще связался с этим человеком. Но вместо этого Данила вдруг почувствовал, как губы сами собой расползаются в ухмылке. Он вдруг тихо рассмеялся, и смех этот получился каким-то удивительно тёплым и почти ласковым. А ещё голубоглазый вдруг осознал, что до чёртиков рад видеть друга. Парень вдруг шагнул вперёд и, не раздумывая, буквально запрыгнул на Колю, обхватывая его руками за шею и повисая на нём всем своим весом. Ноги оторвались от земли, кроссовки заскребли по мокрому асфальту, а сам он вцепился в друга с такой силой, будто боялся, что тот сейчас исчезнет. Ромадов, который явно не ожидал, что его будут атаковать с такой страстью, сначала пошатнулся, не удержав равновесия, а потом всё-таки устоял и обхватил Данилу в ответ. — Дань, ты меня сейчас задушишь, — прохрипел блондин, но в голосе его не было ни капли недовольства. Наоборот – он улыбался так широко, что, казалось, ещё немного – и его лицо треснет. — Серьёзно, дай хоть воздуху глотнуть. Кашин наконец разжал руки и сполз обратно на землю, но тут же ткнул пальцем в грудь друга – тем самым фирменным жестом, который он обычно приберегал для Руслана, но сегодня, видимо, решил раздавать направо и налево. — Ты вообще ценить должен этот момент, между прочим, — буркнул он, отступая на шаг и поправляя съехавшую куртку с таким видом, будто только что не висел на друге, как коала на эвкалипте, а просто стоял и обсуждал погоду. — Я, знаешь ли, не каждый день к людям на шею бросаюсь, так что мог бы и проникнуться, а не стонать, что я тебя душу. — Ценить, значит? — ехидно переспросил он и, не дав Даниле опомниться, вдруг шагнул вперёд и ловко подхватил его одной рукой за плечи, зажимая сбоку – прямо как в детстве, когда старшие таскают младших под мышкой, и те болтаются, не доставая ногами до земли. — Так я ценю, — заявил Ромадов и свободной рукой взлохматил рыжие волосы на макушке Кашина. — Гад! — взвыл голубоглазый, пытаясь вырваться из захвата, но блондин держал крепко. — Не мешай, я проникаюсь моментом, — хмыкнул блондин, продолжая шебуршить рыжие волосы с абсолютно невозмутимым видом. Спустя несколько попыток Данила наконец извернулся, выскользнул из-под руки друга и отскочил на безопасное расстояние. Вид у него был до того возмущённый, что Коля чуть не рассмеялся снова: рыжие пряди торчали во все стороны, как будто Кашина только что ударило током, щёки раскраснелись от борьбы, а глаза сверкали тем самым праведным гневом, который обычно предшествовал либо грандиозной тираде, либо попытке придушить обидчика. — Ну вот, узнаю старого доброго Данилу, — хмыкнул Ромадов, складывая руки на груди. — Кричишь, злишься, волосы дыбом – прям как в старые добрые. Я уж думал, Тушенцов тебя там в домашнего кота превратил, а ты всё тот же. — Чего? — начал было Кашин, но осёкся, потому что в кармане чужой куртки вдруг завибрировал телефон. Он вытащил его – скорее машинально, чем осознанно, – и глянул на экран. Мудак. Кашин, я, может, и человек широких взглядов, но куколдом не был, не стал и становиться не планирую.  Мудак. Поэтому сейчас же прекращаешь этот стриптиз на районе. Данила перечитал сообщение дважды. Сначала – с открытым ртом, потом – с медленно закипающей яростью, а потом – с каким-то странным, почти истерическим смешком, который вырвался сам собой. Он поднял голову и инстинктивно посмотрел наверх, на окна их квартиры. И, разумеется, увидел то, что и ожидал: тёмный силуэт в проёме, облокотившийся на подоконник. И, судя по довольной позе, наслаждался произведённым эффектом. — Ненавижу, — тихо выдохнул Кашин. — Что случилось? — обеспокоено поинтересовался блондин, заглядывая в экран. Данила резко выдернул телефон из-под его носа и спрятал в карман. — А, ничего такого, — буркнул он, чувствуя, как к щекам приливает предательский румянец. — Просто у нашего общего знакомого, кажется, обострение мании величия, паранойи и ещё пары-тройки диагнозов, которые я пока не готов озвучивать. Но внутри у него в этот момент происходило что-то совершенно новое. Ещё час назад младший бы разозлился. Он бы нашёл на земле камень покрупнее, прицелился и запустил бы его прямо в это чёртово окно, чтобы хоть на секунду стереть с его лица это вечное самодовольное выражение. Но сейчас Кашин вдруг поймал себя на том, что не хочет швыряться камнями. Вместо этого он хочет взять и ответить ему в той же манере: не злостью на злость, а ухмылкой на ухмылку. Принять правила игры, которые шатен установил с самого начала и в которые Данила отказывался играть, потому что считал это унизительным. А теперь вдруг перестал считать. Сейчас он вдруг почувствовал, как где-то под рёбрами зарождается странное, щекотливое чувство. Кашин вдруг шагнул к другу, по-свойски закинул его руку себе на плечи и, широко улыбаясь, кивнул в сторону машины. — Дань? — осторожно позвал он, косясь на рыжую макушку, которая теперь находилась в опасной близости от его головы. — Всё в порядке? Данила, даже не думая отстраняться, чуть скосил глаза в сторону окон их квартиры. Силуэт, застывший в проёме, стал ещё более мрачным – теперь это была не просто фигура, а ожившая статуя Командора, явившаяся за душой грешника. И от этого безмолвного, прожигающего насквозь взгляда, который он почти физически ощущал кожей, Кашину стало так весело, что он едва сдержал рвущийся наружу смешок. — Коль, ты меня, конечно, извини за этот цирк, но можешь помочь с одним маленьким делом? — произнёс голубоглазый, понижая голос и глядя при этом исключительно на друга, но каждое его слово предназначалось явно не Ромадову. — Чисто в воспитательных целях. — Он легонько ткнул пальцем в плечо блондина, делая вид, что поправляет несуществующую складку на его одежде. Ромадов нахмурился. Он вообще не понимал, что происходит. Две минуты назад они обнимались как лучшие друзья после долгой разлуки, а теперь Кашин льнёт к нему, как плохо обученная гейша, и что-то шепчет про воспитание. — Какое дело? — пробормотал парень, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Данила держал его за талию мёртвой хваткой. — Дань, я, конечно, всё понимаю, ты красивый и всё такое, но у нас вроде немного другой формат отношений... — Да что же вы все только об одном и думаете, — беззлобно фыркнул рыжеволосый, закатывая глаза. — Я не тебя обольщаю, успокойся. А во-о-он того зрителя на балконе, — и он едва заметно кивнул в сторону тёмного силуэта, маячившего за стеклом. Блондин проследил за взглядом друга и уставился на тёмный силуэт в освещённом окне. Пару секунд он вглядывался, щурясь и пытаясь разглядеть лицо, но в этом не было нужды – фигуру и позу Тушенцова он мог бы узнать из тысячи. И тут до Ромадова наконец дошло. Сначала его лицо вытянулось от удивления – буквально на секунду, не больше, – а потом его губы медленно растянулись в той самой улыбке человека, который только что смекнул, что к чему, и понял, что сегодня вечером он не просто проведёт время с другом, но ещё и знатно потреплет нервы своему драгоценному партнёру. — Ах, вот оно что, — протянул блондин. Он резко перестал упираться и вместо этого сам притянул Кашина ближе, по-хозяйски кладя руку на его талию – так, как сделал бы это человек, который имеет на это полное право. И сделал он это с такой лёгкостью и артистизмом, что Данила чуть не поперхнулся воздухом. Вот это он понимает! Вот это актёрская игра! Станиславский нервно курит в сторонке, а Коля Ромадов только что получил «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана в драме «Бумеранг». — Ну так что ж ты сразу не сказал? — громко, практически театрально произнёс блондин, сверкая глазами и обращаясь скорее к фигуре в окне, чем к голубоглазому. Он наклонился к самому уху Кашина, делая вид, что нашёптывает какую-то невероятную нежность, хотя на самом деле его шёпот звучал скорее как довольное урчание кота, добравшегося до мыши: — Он там, кажется, уже дымится, Дань. Может, поцеловать тебя для полного комплекта, чтобы у него точно оскомина случилась? — Только попробуй, и я тебе прям при свидетелях в морду дам, — так же тихо и «ласково» процедил младший, не переставая при этом улыбаться и глядя на Ромадова с обожанием, будто на премию «Грэмми» пришёл. Коля хмыкнул и, уже совершенно не таясь, расплылся в самодовольной улыбке. — Ладно, давай без крайностей, — всё ещё посмеиваясь, он убрал руку с талии Данилы и, галантно обойдя его, открыл пассажирскую дверцу. — Карета подана. Рыжеволосый шагнул к машине, взялся за ручку двери, и в этот короткий миг, когда его пальцы сомкнулись на прохладном, гладком металле, он вдруг ощутил странный, почти физический толчок. Словно невидимая резиновая лента, растянувшаяся между ним и тёмным силуэтом в окне четвёртого этажа, натянулась до предела и мягко, почти ласково щёлкнула его по оголённым нервам. Данила нырнул в салон. Он сделал короткий, рефлекторный вдох, чтобы убедиться, что он всё ещё существует отдельно от той невидимой резиновой ленты, которая, кажется, навсегда привязала его к тёмному силуэту в многоэтажке. Незнакомый аромат настолько резко коснулся лёгких, из-за чего парень поперхнулся. И вот тут голубоглазый не то чтобы сломался, а скорее наткнулся на что-то внутри себя, обо что споткнулся и чуть не упал лицом вниз. Он столько месяцев представлял, как вырвется на свободу и первым делом вдохнёт полной грудью воздух, в котором нет ни одной молекулы Тушенцова. Что ему казалось, что это будет сравнимо с глотком воды после долгой жажды – возвращающий к жизни. А вместо этого он сидел в чужой машине, вдыхал сладковатый запах – и чувствовал себя... ампутированным. Как будто вместе с постоянным, изматывающим присутствием Руслана из него вынули какой-то маловажный по его мнению орган. От которого его тут же пронзила фантомная боль по человеку, которого здесь не было. Да что ж ты со мной сделал, а? Руслана не было рядом – и именно это «не было» вдруг стало самым громким присутствием в салоне. Он заполнил собой всё пространство, которого физически не занимал. В тишине, которая раньше была бы наполнена его голосом, в запахе, который был чужим. И, как оказалось, ещё и в самом воздухе, который был лишён той самой ноты, к которой он успел привыкнуть. И самое главное и непонятное заключалось в том, что Даня больше не хотел от него избавляться. Он наконец-то смог смириться с этим невозможным и противоестественным присутствием, которое стало для него чем-то вроде внутреннего компаса. Стрелка всегда указывала на север – даже когда север был где-то на седьмом этаже, в тёплой квартире, у окна. И только благодаря этому осознанию голубоглазый смог хотя бы на несколько часов почувствовать себя свободным. Раньше Кашин не ценил такие вещи. Посиделки с другом были просто посиделками – чем-то само собой разумеющимся, как воздух или вода из-под крана. Но рыжеволосый не думал о том, что воздух может закончиться, а воду могут перекрыть. А теперь он знал цену каждой секунде, проведённой не в четырёх стенах. Каждому глотку чужого, не пропитанного одним-единственным человеком воздуха. Каждой минуте, когда он мог сам решать, куда идти и с кем говорить. Потому что он помнил, каково это – не иметь такой возможности. И, может быть, именно в этом было главное отличие нынешнего Данилы от прежнего. Тот, прежний, потратил бы эту поездку на прокручивание в голове обид и придумывание планов побега. А этот, нынешний, впервые не чувствовал раздражения от мысли, что придётся возвращаться. И в этом, пожалуй, и заключалась та самая, по-настоящему страшная перемена.

***

Друзья сидели в самом углу зала, за тяжёлым дубовым столом, на который бармен – кажется, новенький, Данила его не помнил – только что поставил два бокала с чем-то тёмным. Коля, уже успевший расслабиться и даже скинуть свою дорогущую кофту на соседний стул, что-то спокойно рассказывал, плавно жестикулируя руками. Но рыжеволосый почти не слышал ни слова. Просто смотрел на друга, кивал невпопад и пытался унять это странное, тянущее чувство где-то под рёбрами. И всё это из-за этого клуба. Он ведь даже не сразу понял, куда они едут. Но машина свернула в знакомый переулок с обшарпанной стеной, на которой до сих пор красуется криво нарисованное граффити, освещаемое тусклым фонарём, который вечно мигал через раз, погружая улицу в тревожный полумрак. И вот тут-то внутри что-то ёкнуло. — Коль, — начал он тогда, ещё из машины, пытаясь придать голосу хоть какое-то подобие спокойствия, — Мы в мой клуб едем чтоли? — Да, а что такое? — блондин взволнованно обернулся, уже заглушив двигатель, но, заметив растерянного друга, виновато прикусил щёку. — Прости, я думал, что было бы здорово вспоминать прошлое... Давай поедем в другое... — Нет, нет, всё хорошо, Коль, — голубоглазый тут же перехватил чужое запястье, что уже вырулило руль в противоположную сторону. — Просто не ожидал, что ты выберешь такое место, — натягивая кривую улыбку, вымолвил парень. Как бы Кашин ни любил это место, но спорить он всё же не стал. Потому что от самой мысли, что сейчас придётся объяснять другу, почему именно это место вызывает у него не ностальгическое «ах, как молоды мы были», а глухое, тошнотворное чувство, похожее на медленно затягивающуюся петлю, – от этой мысли хотелось просто сесть на асфальт и никуда не идти.  Как объяснить, что каждый квадратный метр этого ёбаного зала был нашпигован воспоминаниями, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом не на голове, а на всём теле? Данила тряхнул головой, отгоняя липкий голос из прошлого. И вот теперь он сидел за столиком, вжимался спиной в мягкую спинку пуфика и пытался убедить себя в том, что всё нормально. Ну мало ли где он работал? Да он, если честно, столько мест перепахал за последние годы, что даже примерное количество этих шабашек не вспомнит. Хотя, оглядывая сейчас знакомый зал, рыжеволосый понял, что здесь было не так уж и плохо. Ну, только если не вспоминать, что именно отсюда начался его персональный, эксклюзивный, с доставкой на дом, ад под названием «Руслан Тушенцов». Да и пить-то, если честно, Данила не собирался. Даже мысли такой не было, когда он садился в машину к Ромадову. Но первая стопка текилы появилась перед ним быстрее, чем он успел озвучить свой отказ. Коля, сияющий как новенький пятак, уже пододвигал к нему солонку и тарелку с лаймом, так что Кашин просто не смог сказать «нет».  Да и не заслужил друг того, чтобы расплачиваться за грехи Тушенцова. Поэтому, когда блондин поднял свою стопку и выжидающе посмотрел на него, рыжеволосый просто выдохнул, мысленно попрощался с силой воли и взял свою. Первая стопка текилы пошла тяжело – обожгла горло, заставила поморщиться и занюхать лимоном так яростно, что Коля рассмеялся. — Ты как будто в первый раз пьёшь, — хмыкнул блондин, пододвигая к нему тарелку с лаймом. — На, заешь ещё. Данила закатил глаза, но лайм взял. Кислота немного перебила горечь спирта, и он выдохнул, откидываясь на спинку пуфика. Вторая стопка пошла легче. Или это только казалось – потому что где-то на краю сознания рыжеволосый уже понимал: он делает это назло. Каждый глоток, каждый нервный смешок в ответ на Колины шутки, каждый быстрый взгляд в сторону барной стойки, где когда-то сидел Тушенцов, – всё это было не просто пьянством. А настоящим экзорцизмом. Попытка выжечь спиртом воспоминание о том, как в этом самом зале его жизнь треснула по швам и начала перекраиваться под чужие лекала. Но дьявол, как известно, изгоняется только постом и молитвой, а не дешёвой текилой. И дьявол, в лице одного конкретного шатена, сейчас, кажется, прочно обосновался не в этом клубе, а куда глубже. — Слушай, Дань, а вы с Русланом сейчас в каких отношениях вообще? Лайм, который голубоглазый вертел в пальцах, выскользнул из ослабевшей хватки и с влажным шлепком упал на стол, оставив на скатерти мокрое пятно. Клякса медленно расползалась, впитываясь в ткань, и голубоглазый смотрел на неё так, словно это была не просто вода с лимонным соком, а проявившаяся на поверхности реальности трещина, которую он так старательно замазывал штукатуркой из избегания и притворной ненависти. Данила поднял испуганные глаза на Ромадова. Неужели он обо всём знает?Но блондин смотрел на него без подвоха, а лишь со спокойной заинтересованностью, от которой у Кашина почему-то засосало под ложечкой. Потому что одно дело – когда это Тушенцов с его вечными грязными шуточками, там хотя бы понятно, как реагировать: огрызнуться, послать и уйти. И совсем другое – когда твой друг, который видел тебя в самых разных состояниях, задаёт вопрос, подразумевающий, что ответ ему вроде как известен. Или, что ещё хуже, – очевиден для всех, кроме самого Данилы. Повисла неловкая пауза, в которой должно было что-то произойти: либо Данила отшутится, либо взорвётся, либо сделает то, что делал всегда, – уйдёт от ответа. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Вместо этого он вдруг поймал себя на том, что действительно пытается найти ответ. Потому что если он сейчас не разберётся, то так и будет болтаться в этом подвешенном состоянии, как маятник между «убил бы его собственными руками» и «уже привык к этой роже», то однажды этот маятник просто разорвёт его пополам. В каких они отношениях? В том-то и дело, что ни в каких. Вернее – ни в каких из тех, для которых у нормальных людей существуют нормальные слова. Потому что если бы он попытался описать это кому-то – ну, например, тому же Коле, который сидит сейчас напротив и ждёт ответа, – он бы просто не смог подобрать культурных слов без мата. С одной стороны – Руслан Тушенцов, который лишил его свободы передвижения, выбора и права решать, где ему находиться и что делать. Это, если называть вещи своими именами, называется похищением. Или незаконным лишением свободы. Статья Уголовного кодекса, срок и всё такое. Данила специально гуглил, когда сидел в запертой квартире первые недели и ещё верил, что сможет выбраться. С другой стороны, было одно большое, жирное, отвратительное «но», которое перечёркивало все выкладки и делало их бесполезными. Но ту ночь Кашин точно не хочет вспоминать. И что теперь?  Как назвать того, кто силой отнял у тебя прежнюю жизнь, но взамен дал... что? Новую? Исковерканную, переломанную, но такую, где ты вдруг стал крепче стоять на ногах? Данила слегка хмурится, потому что не может озвучить единственно верное определение, которое крутится на языке и звучало как клеймо. Как то, что они – это двое, намертво спаянных общей кровью, тайной и абсолютной невозможностью друг без друга. И нет в мире матерного слова, которое описало бы эту связь точнее, чем тихое, затаённое дыхание в те редкие моменты, когда они не пытаются друг друга убить. — Отношениях? — брезгливо переспросил младший, картинно сморщив нос и скрестив руки на груди, закрываясь сразу на все замки. — Коль, ты не думай, что там что-то изменилось только потому, что он перестал меня запирать на замок. Я всё так же ненавижу его. — Ненависть – это тоже отношения, Дань. И довольно интимные, если разобраться. Голубоглазый настолько сильно растерялся, что невольно прикрыл глаза, пытаясь хоть на пару секунд спрятаться от этого странного разговора. Но веки не спасли – перед внутренним взором тут же всплыло всё то, от чего он так отчаянно бежал. Там он сам – с красными от слёз глазами – прижимался теснее, ловя чужое тепло, потому что без него почему-то было холодно. У них не было ни правил, ни границ, у них вообще ничего не было, кроме этой жадной, всепоглощающей потребности причинять друг другу боль и тут же зализывать нанесённые раны. Поэтому Кашина настолько сильно выворачивало наизнанку от одной мысли, что они с Русланом могут быть чем-то бо́льшим, чем просто два человека, которые методично и со вкусом доводят друг друга до ручки.  И от невозможности повесить ярлык его скручивало сильнее, чем от самой связи. Коля ляпнул наугад – как стрелок, который выпустил стрелу с завязанными глазами и случайно попал в яблочко. Он даже не представлял, насколько он прав. Не знал, что его «интимные отношения» – это не изящный оборот, а клинически точный диагноз. Не знал про те ночи, когда граница между ненавистью и чем-то иным истончалась до паутинки, а потом исчезала вовсе. Не знал, как Данила, просыпаясь среди ночи, ловил себя на том, что прижимается к чужому плечу теснее, чем следовало бы, и как от этого открытия сводило челюсть и хотелось выцарапать себе глаза. И если бы Ромадов хоть краем глаза увидел то, что на самом деле происходит между ними, когда закрываются двери, – его бы перекосило от осознания того, какая это на самом деле интимность. Потому что такая интимность, граничащая с безумием, пугает больше, чем самая откровенная близость. И если кто-то посмеет сунуть туда нос – он уничтожит последнее, что у них было. — Разбираться, Коль, — процедил младший, залпом выпивая новый шот, — это вообще не твоё. Оставь психоанализ Тушенцову, у него лучше получается. Блондин хмыкнул, окидывая друга ленивым, но цепким взглядом с головы до ног, и отсалютовал ему бокалом. — Ты бы лучше на себя посмотрел, Дань, — протянул Ромадов, поигрывая бровью, и голос его сочился дешёвым превосходством. — Ты же сейчас с головы до ног в шмотках Руслана сидишь. Коля глупо ухмыльнулся, даже не представляя, насколько его слова сейчас легли в ту самую болевую точку, которую рыжеволосый старательно обходил по широкой дуге. — А что, нужно было голым приходить? — вкрадчиво выплюнул парень, откинувшись на спинку пуфика. — Прости, Коль. В следующий раз я обязательно учту твои пожелания по своему гардеробу, раз уж тебя так волнует, кто и как меня одевает. Ромадов моргнул, и его ухмылка медленно сползла с лица, уступая место чему-то среднему между растерянностью и виной. Он отставил бокал в сторону и провёл ладонью по затылку. — Дань, я не это имел в виду, — произнёс он уже совсем другим тоном, без тени того наигранного превосходства, которое было в его голосе минуту назад. — Я не пытался тебя упрекнуть или там... осудить. Николай слегка замялся, подбирая слова. Блондин вообще плохо умел формулировать такие вещи – это не Тушенцов, у которого язык подвешен так, что любое признание превращается в психологический стриптиз с элементами допроса. Но Ромадов действительно старался. — Я просто... — парень покрутил бокал в пальцах и наконец решился: — Я же помню, как ты с самого начала к нему относился. — Он осёкся, потёр переносицу и уже тише, с какой-то усталой обречённостью, добавил: — Дань, ты бы скорее зубами себе вены перегрыз, чем позволил бы ему надеть на тебя хоть носок. А теперь... Данила дёрнулся, даже воздух в лёгких уже набрал, чтобы сломать этот неудобный разговор на середине фразы. Он открыл рот, уже готовый перебить друга, но Коля лишь коротко качнул головой. И возмущение тут же сдулось, как проколотый воздушный шарик, и Кашин просто остался сидеть с приоткрытым ртом, чувствуя себя до отвратительного беззащитным. — Я не про шмотки сейчас, Дань. Я про то, что ты перестал смотреть на него как на врага. Может, он тебе всё ещё не друг, но ты больше не относишься к нему как к врагу. Коля осторожно поднял глаза на друга, без привычного панибратства, которое обычно разбавляло все их разговоры, и тихо спросил: — Я просто хочу понять: ты сам-то осознаёшь, что с тобой происходит? Данила издал короткий смешок и подпёр рукой голову, стараясь, чтобы движение выглядело расслабленным, а не истерическим, как оно ощущалось изнутри. — Осознаю ли я? — переспросил он, и собственная интонация резанула слух фальшью. — Если это то, о чём ты хотел поговорить, то скажу как есть. Голубоглазый сделал глоток, просто чтобы не выплюнуть непрошеные, колючие слова, которые уже скреблись где-то под кадыком. Осознаёт. Конечно, Данила осознаёт. Он уже давно чувствует, как это дерьмо засасывает его по самые уши, и хуже всего то, что ему почти перестало хотеться вынырнуть. Но этого он не скажет. — Вот ты хоть раз видел, чтобы Тушенцов менял своё поведение потому, что кто-то на него обиделся, накричал или ткнул его лицом в его же дерьмо? — риторически поинтересовался рыжеволосый. — Нет, — тут же отрезал парень, не дожидаясь ответа. — Он просто перешагнёт и пойдёт дальше, ещё и насвистывать будет. Тогда зачем мне доставлять ему это удовольствие? Кашин покрутил бокал, глядя, как жидкость оставляет маслянистые разводы на стекле. Коля слушал друга не перебивая, но по его губам блуждала странная улыбка. — Знаешь, Дань, — лениво протянул Ромадов, — ты сейчас говоришь про человека, которого я знаю три года. И за все эти три года он ни разу, слышишь, ни разу не дал мне повода усомниться в том, что я для него – просто полезный инструмент. Парень взял дольку лайма, не сводя с Данилы глаз. — Мы никогда не были друзьями. Мы – деловые партнёры с очень разным подходом к жизни и взаимной антипатией, которую никто из нас никогда не пытался скрыть. Я считаю его высокомерным, контролирующим мудаком, который привык, что мир вращается вокруг его извращённой персоны. А он считает меня безалаберным раздолбаем, который слишком много болтает и слишком мало думает. — Коля хмыкнул. — И знаешь что? Мы оба правы. Данила невольно фыркнул, потому что это было настолько точное описание их взаимоотношений, что даже комментировать не требовалось. Он прекрасно знал, как Руслан закатывает глаза при одном упоминании Колиного имени, и как Коля, в свою очередь, не упускает случая подколоть шатена при любой возможности. Это была старая, устоявшаяся вражда до глухого, хронического раздражения. — Именно поэтому, — продолжил Коля, и его улыбка вдруг стала шире, — я не могу понять, как у такого, как Тушенцов, хватило смелости умолять меня о помощи. — В каком смысле — умолять? — переспросил голубоглазый, и голос его прозвучал на полтона ниже обычного. — Ну-у... — протянул старший с видом человека, который только что откусил самый лакомый кусок и теперь смакует его, не торопясь проглатывать. — Скажем так: мне пригрозили вывернуть в обратную сторону колени, если об этом кто-то узнает. Он сделал глоток, наблюдая за Данилой поверх края бокала, и его глаза блестели азартным блеском, который обычно предвещал какую-нибудь грандиозную пакость. — Но ты ведь никому не расскажешь, правда, Дань? — Блондин понизил голос до заговорщицкого шёпота. — А то мне ещё ходить не надоело, знаешь ли. Коленки – они, может, и не самые красивые в мире, но свои, родные. — Коль, не тяни резину, — процедил Кашин, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Что он конкретно сделал? Ромадов посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Ухмылка всё ещё играла на его губах, но в глазах проступило что-то другое – тень того самого воспоминания, которое он, судя по всему, до сих пор не мог до конца переварить. — Конкретно? — переспросил он и вдруг издал короткий смешок. — Конкретно Тушенцов Руслан Сергеевич уже опускался на колени, когда я сказал, что без взлома муниципальной сети я не смогу вычислить твоё местоположение. Коля отпил ещё глоток и поморщился – то ли от вкуса, то ли от воспоминания. — Я, если честно, до сих пор не знаю, что меня больше впечатлило: сам факт того, что Тушенцов способен на такое, или то, с какой скоростью он был готов размазать свою гордость по паркету. — Потирая переносицу, буркнул парень. — Слава богу, я этого идиота перехватить успел. Ромадов откинулся на спинку стула и, возвращая себе прежний беззаботный вид, лениво поправил ворот кофты. — Детали, увы, раскрыть не могу, — видя ошарашенное лицо, тут же предупредил Коля, возвращаясь к своему привычному, чуть насмешливому тону. — А то, боюсь, одна рыжая бестия тут же побежит выяснять отношения, и мои коленные чашечки станут разменной монетой в ваших с ним разборках. Коля подмигнул Даниле и выключил собственный телефон, который почему-то протяжно завибрировал. В голове будто щёлкнул рубильник, и на пару мгновений Данила просто перестал понимать значение слов.  Кашин посмотрел на свои руки – они лежали на столе, но ощущались чужими и неправильно приделанными. Парень перевёл взгляд на Колю – и на долю секунды лицо друга показалось маской, за которой кто-то прячется. Потому что он не мог этого сказать, а Руслан не мог этого сделать. — Это бред, — услышал он собственный голос. Язык ворочался тяжело, как после наркоза. — Ты что-то путаешь. Ты неправильно понял. — Дань, — Коля смотрел на него уже без улыбки, явно жалея, что вообще открыл рот. — Я бы не стал шутить такими вещами. И вот тут случилось странное. Где-то там, на поверхности, должна была включиться злорадная, мстительная радость. Рыжеволосый даже успел её представить – за долю секунды до того, как реальность пробила все защиты. Он ведь столько раз фантазировал, как однажды Руслан Тушенцов получит по заслугам и окажется в положении слабого. Лежал ночью, уткнувшись лицом в подушку, и прокручивал в голове этот момент, как порно для ненавидящих. Он, чёрт возьми, имел на него право – после всего, что с ним сделали. Это должно было стать его личной маленькой победой в войне, которую он так долго и так безнадёжно проигрывал. И вот теперь этот момент настал. Тушенцов сделал то, чего Данила так долго ждал. И по всем законам внутренней справедливости сейчас Кашин должен был чувствовать триумф. Может, даже мстительное, жгучее счастье – такое, от которого хочется смеяться в голос. Но он не чувствовал ничего из этого. Вообще ничего из того, что «должен был». Вместо этого внутри что-то грубо... И в образовавшуюся пустоту хлынуло совсем другое. Не радость и далеко не  удовлетворение. А глухая, саднящая, тошнотворная боль – настолько сильная, что он даже не сразу её идентифицировал. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота из-за соматической реакции на стресс, когда психика больше не справляется и сбрасывает напряжение в тело. Пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Сердце колотилось где-то в горле, неровно, с перебоями. Во рту пересохло. Все классические симптомы острой стрессовой реакции – организм врубил режим «бей или беги», но бежать было некуда и бить тоже было некого. Некого, кроме самого себя и того образа Руслана, что сидел у него в голове и теперь медленно, неотвратимо трансформировался во что-то неузнаваемое. — Блять, — выдохнул Данила. Он прижал ладони к глазам почти до боли – будто надеялся, что если он не будет видеть, то и реальность исчезнет. Но реальность никуда не делась. Она пульсировала где-то под веками, и вместе с ней пульсировал тот самый вопрос, которого он боялся больше всего. Почему не хочется позволить себе хотя бы минуту торжества – заслуженного, выстраданного, честно заработанного месяцами унижений и страха? Ответ был там же, где и боль. Он лежал на самой глубине, за баррикадами обиды и толстыми стенами самозащиты. И Данила категорически не хотел туда лезть. Но правда уже просочилась сквозь все щели, и игнорировать её больше не получалось. Руслан ему небезразличен. Данила мысленно прокатил эти слова на языке, как пробуют незнакомую еду – ожидая, что она окажется горькой. Но она не была горькой. Она была горячей, тяжёлой и жгла где-то в груди, но это не было неприятно. Это было... правильно. Он не просто привык к Руслану или смирился с его присутствием. Он – Господи, как же это дико звучало даже в мыслях, – он привязался. Прикипел. Врос в него, как дерево врастает корнями в землю, и теперь, если вырвать, – умрёт. Может, не физически. Но та версия Данилы, которая ещё могла дышать без оглядки на чужое присутствие, – она исчезла. Он не заметил, когда именно это случилось, но теперь это было фактом, с которым бесполезно спорить. Рыжеволосый сидел, оглушённый собственным открытием, и чувствовал себя так, будто его только что выпотрошили и оставили лежать на этом дурацком пуфике, непривычно прозрачного для самого себя. Коля, всё это время наблюдавший за другом с нарастающей тревогой, увидел достаточно. Ромадов не был психологом. Он вообще по жизни предпочитал решать проблемы самым прямым из доступных способов – где-то деньгами, где-то связями, а где-то просто выжиданием, пока всё само рассосётся. Но сейчас был явно не тот случай. То, что происходило с Данилой, не выглядело как что-то, что может «рассосаться». Это выглядело как полная перезагрузка системы, и наблюдать за этим процессом всё ещё в трезвом состоянии было решительно невозможно. По крайней мере, Коля точно не мог. Он резко развернулся на стуле, высматривая официанта, и, поймав его взгляд, сделал жест, универсальный, понятный в любой точке мира. Официант кивнул и скрылся за барной стойкой. — Так, — произнёс Ромадов тоном, не терпящим возражений. — Я, конечно, не специалист по душевным терзаниям, но в одном я разбираюсь отлично. Кашин медленно, как сомнамбула, поднял на кудрявого глаза. Он даже не успел спросить «в чём именно», потому что на столе уже материализовались две полные стопки явно чего-то крепкого. Коля придвинул одну из стопок прямо к руке друга – так близко, что не взять было почти невозможно. — В том, что некоторые вещи лучше не анализировать на трезвую голову, — закончил блондин, поднимая свою стопку. Младший бегло глянул на стопку. Потом на Колю. И снова на стопку. — А ты, знаешь, иногда бываешь чертовски мудрым человеком, Николай, — кинул голубоглазый, и в голосе впервые за последние минут двадцать прорезалось что-то живое. — Я знаю, — скромно согласился старший, взмахнув ресницами с видом святого, которого только что канонизировали. — Просто обычно ты слишком занят тем, что орёшь на меня или на Тушенцова, чтобы это заметить. Данила фыркнул, взял стопку, чокнулся с Колиной и, не зажёвывая, просто опрокинул в себя. Текила обожгла горло, но на этот раз он даже не поморщился. Алкоголь потёк внутрь горячей волной, и где-то на границе сознания, там, где всё ещё пульсировало это новое, невозможное знание, стало чуть тише.

***

Время близилось к двум часам ночи. Руслан сидел в кресле, которое обычно занимал Данила, когда дулся на весь мир, и больше не пытался делать вид, что прислушивается к звукам на лестничной клетке. Он перестал притворяться ещё час назад, когда выкурил четвёртую сигарету и поймал собственное отражение в тёмном экране выключенного ноутбука. Отражение ему не понравилось. Там был человек с перекошенным лицом и побелевшими костяшками пальцев, сжимавших метал так, будто это была чья-то шея. Конкретно – шея одного рыжего засранца, который посмел сначала устроить дешёвый спектакль у подъезда, виснуть на Ромадове, как дешёвая шлюха на фонарном столбе, а потом ещё и заблокировать его номер. Шатен представлял, как эта рыжая сволочь сидит сейчас в дорогом ресторане и, может быть, даже смеётся над ним. Над Русланом Тушенцовым, который отпустил его, поверил, дал свободу. И его отблагодарили плевком в душу. Кареглазый смотрел на последнее сообщение, которое ушло, но так и не было доставлено, потому что его абонент, видите ли, решил, что имеет право выбирать, чьи звонки принимать, а чьи – слать прямиком в чёрный список. И плевать он хотел, что телефон был подарен самим Русланом. Рыжая сучка. Первые два часа он ещё держался. Смотрел в телефон, перечитывал свою же фразу про «в одиннадцать чтобы был дома». Тогда это действительно было почти шуткой. Он хотел поставить рамки, но не всерьёз же – он же не идиот, чтобы требовать от Кашина отчёта, как от пубертатного подростка…Или идиот?  Теперь он уже не был уверен. Когда стрелка перевалила за полночь, шутка перестала быть шуткой. Руслан набрал номер младшего – в первый раз, просто чтобы услышать его голос, убедиться, что этот придурок хотя бы жив. Но его тут же сбросили. Он набрал снова – и опять сброс. На третий раз его просто заблокировали. И вот тут внутри что-то щёлкнуло. Что, если что-то случится? Или он просто не вернётся? Руслан остановился посреди комнаты и провёл ладонью по лицу, сильно, почти до боли. Ну нет, он же не настолько больной на голову. Но внутренний голос, тот самый, что отвечал за паранойю и инстинкт самосохранения, тут же подкинул картинку: Данила в машине Ромадова, смеющийся, свободный, без оглядки на того, кто ждёт его в этой проклятой квартире. И, может быть, прямо сейчас обсуждает с Ромадовым, как бы слинять куда подальше, пока Тушенцов сидит тут как дурак и ждёт. Руслан снова схватился за телефон и набрал номер Коли. Гудок, ещё гудок. И женский голос в трубке: «Абонент временно недоступен». — Ах ты ж блять, — выдохнул он и со всей дури швырнул телефон в диван. Шатен уже несколько раз успел убить Ромадова, а самого Кашина посадить на цепь. В этот самый момент, когда шатен уже продумывал, сколько времени займёт дорога до лесного участка и обратно, с лестничной клетки донёсся звук. Точнее, жалкая, неуклюжая пародия на звук. Кто-то пытался попасть ключом в замочную скважину и промахивался. И Руслан подскочил с места раньше, чем осознал, что делает. В голове билась одна мысль: сейчас он откроет, и первое, что сделает, – сгребёт этого гадёныша за грудки и втащит в квартиру так, что пятки задымятся. А потом будет очень долго орать и читать нотации, может, даже с рукоприкладством – но ровно до того момента, пока не убедится, что Кашин жив, цел и больше никогда не посмеет выкинуть такой фортель. Замок щёлкнул. Руслан рванул дверь на себя, уже набирая в лёгкие воздух для первой, самой громкой фразы, и... замер с открытым ртом. Данила стоял в дверном проёме, неестественно прямой, как шомпол, но при этом его ощутимо покачивало. Рыжие волосы торчали во все стороны, куртка сползла с одного плеча, а в руке он сжимал ключи с таким сосредоточенным видом, словно это был не кусок металла, а по меньшей мере Святой Грааль. Тушенцов сделал шаг вперёд, вглядываясь в лестничную клетку за его спиной, – пусто. Данила был пьян в стельку, из-за чего шатен стиснул зубы. Потому что Кашин сейчас был – вылитый сбежавший из дома подросток, который тайком стащил отцовскую выпивку и переоценил свои силы. Щёки раскраснелись неестественным, лихорадочным румянцем, рыжие волосы слиплись в мокрые сосульки и прилипли ко лбу. А глаза – боже, эти голубые глаза, которые Руслан так ненавидел и так любил одновременно, – сейчас были мутными, плывущими, с расширенными до предела зрачками, делавшими его похожим на испуганного котёнка, которого выбросили под дождь. И губы – приоткрытые, искусанные, влажные от слюны, которую он, кажется, даже не замечал, – выглядели до того по-детски беззащитными, что у кареглазого перехватило дыхание. — Привет, — наконец опомнившись, выдохнул Данила и улыбнулся совершенно пьяной, бессмысленной улыбкой, от которой у Руслана внутри всё скрутило в тугой узел. — А я почти вовремя. Он попытался оторвать руку от косяка, чтобы показать на несуществующие часы, но тут же потерял равновесие и начал заваливаться вперёд. Руслан подхватил его чисто рефлекторно – сграбастал за плечи, втащил в прихожую и захлопнул дверь с такой силой, что стоящая на полке статуэтка заходила ходуном. — Ты, блять, совсем с бошкой не дружишь?! Не выпуская плечо Данилы, шатен впечатал его спиной в стену прихожей. Голубоглазый икнул, прижался затылком к прохладной поверхности и прикрыл глаза. — Не ори, — попросил он вдруг таким жалобным голосом, что шатен на секунду осёкся. — У меня в ушах звенит. Кареглазый всё ещё держал парня за плечи, но теперь встряхнул его, из-за чего рыжая голова мотнулась из стороны в сторону и с губ сорвалось невнятное мычание. — У тебя не в ушах звенит, у тебя мозги в алкоголе плавают! — рявкнул кареглазый, но уже тише. Младший попытался поднять руку, видимо, чтобы отмахнуться от сыплющихся на него обвинений, но промахнулся мимо лица Руслана и вместо этого ткнул пальцем куда-то в район его ключицы. — Голова... — Данила поморщился и снова замычал, на этот раз откровенно протестующе. — У Ромадова что, денег нет, чтобы отвезти тебя в приличный ресторан, а не в блядюшник какой-то? — Шатен выпустил его плечо, но только для того, чтобы схватить за воротник куртки и притянуть ближе, практически вплотную к своему лицу. Данила лишь приоткрыл глаза и недовольно посмотрел на шатена сквозь слипшиеся ресницы. — Кашин, ты меня вообще слышишь? — Тушенцов встряхнул его ещё раз, но ответом ему было лишь тихое, жалобное мычание, в котором не разобрать было ни слова. Руслан смотрел на это пьяное недоразумение, привалившееся к стене его прихожей. Если Данила пока не в состоянии первым получить по шапке, то шатен с великим удовольствием предоставит такую возможность Николаю. — Всё, — выдохнул он, резко отпуская воротник куртки и делая шаг назад. Младший, лишившись опоры, пошатнулся, но каким-то чудом удержался на ногах, вцепившись пальцами в стену. Кареглазый этого даже не заметил – он уже развернулся и широким, решительным шагом направился в гостиную, туда, где валялся его телефон. — Если он и сейчас трубку не возьмёт, то пускай начинает прощаться со своими руками. А заодно и с головой. — Ядовито бросил старший через плечо. — Это же надо сначала напоить, а потом даже до квартиры не довести и не убедиться, что ты не свалился в лифтовую шахту или не захлебнулся собственной рвотой где-нибудь на лестнице. Он уже схватил телефон с дивана и начал разблокировать экран, когда почувствовал, как что-то слабо, почти невесомо коснулось его запястья. — Кашин, отпусти, — процедил шатен, не оборачиваясь. — Сначала я поговорю с Ромадовым, а потом уже уложу тебя спать. Руслан резко развернулся – так резко, что Данила, не ожидавший этого манёвра, по инерции подался вперёд и едва не пропахал носом его грудь. Тушенцов тут же подхватил его – одной рукой за плечо, второй за талию, – и теперь они стояли лицом к лицу, вплотную, и расстояние между ними было до неприличия маленьким. Телефон всё ещё был зажат в пальцах шатена, но экран уже погас, и никто из них этого не заметил. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Руслан – сверху вниз, прищурившись, пытаясь считать с пьяного, раскрасневшегося лица Данилы хоть что-то, что объяснило бы ему, какого чёрта тот вцепился в него и не отпускает. А Данила – снизу вверх, запрокинув голову, с мутными глазами, в которых сквозь алкогольный туман проступало что-то до того обнажённое и беззащитное, что у шатена на секунду перехватило дыхание. А потом Кашин медленно приподнялся на цыпочки. Одна его рука скользнула с плеча Руслана выше, на шею, пальцы коснулись коротких волос на затылке, и от этого прикосновения по коже шатена побежали мурашки. Данила чуть покачнулся, но устоял, и на какую-то долю секунды замер, глядя ему прямо в глаза – так, будто в этот момент прощался с чем-то слишком важным. И, собрав всю волю в кулак, подался к губам шатена, мягко накрывая их собственными. Данила целовался так, как, наверное, целовался бы подросток, впервые добравшийся до объекта своей симпатии: без техники, опыта и без единого представления о том, что делать с языком. Он просто прижимался губами к его рту, чуть двигая ими, и в этом движении было столько абсолютно беззащитной искренности, что Тушенцов, который перевидал в этой жизни всё и переспал с таким количеством людей, что сбился бы со счёта, – растерялся. Он стоял, замерев, пока пьяный, ничего не соображающий мальчишка, которого он привык считать абсолютным асексуалом, терзал его губы в каком-то отчаянном, почти испуганном поцелуе. И от того, что это был именно Данила, который вздрагивал от любого случайного прикосновения и закатывал глаза на любую пошлую шутку, – от этого у шатена снесло крышу напрочь. Все теории о том, что Кашину никто не нужен, а его тело спит и не собирается просыпаться, – всё летело к чертям под натиском этих горячих, влажных, абсолютно реальных губ. А потом Данила вдруг издал тихий, жалобный звук – что-то среднее между стоном и всхлипом, – и попытался отстраниться. — Я... — выдохнул младший, когда его начало мелко колотить от осознания того, что старший не стал отвечать на поцелуй. — Извини... Он даже не успел сделать шаг назад, чтобы сбежать в спальню, захлопнуть дверь и никогда больше не выходить. Потому что Руслан, наконец вышедший из ступора, одним резким, почти грубым движением притянул парня к себе обратно. Рука на талии сжалась, вторая зарылась в рыжие волосы на затылке, фиксируя голову в нужном положении, и кареглазый, не говоря ни слова, впился в его губы. Горячий, властный язык без спроса раздвинул его губы, проник внутрь, и от этого нахального, собственнического вторжения по телу рыжеволосого прокатилась обжигающая волна дрожи, от чего Данила окончательно поплыл. Из горла вырвался какой-то совершенно неприличный звук, а колени подкосились настолько, что если бы не рука шатена, намертво вжатая в поясницу, голубоглазый бы просто сполз на пол. Руслан оторвался от алых губ ровно на секунду – только для того, чтобы рвано выдохнуть куда-то в уголок его рта и тут же снова припасть, сменив угол, заставляя младшего запрокинуть голову ещё сильнее. Язык скользнул по верхней губе, по нижней, а потом снова нырнул внутрь, и от этого мокрого, скользящего движения у Кашина из горла вырвался первый настоящий стон, полный такого невыносимого наслаждения, что оба замерли на мгновение, оглушённые его откровенностью. Шатен обводил его нёбо, сплетался с его языком, посасывал его нижнюю губу, а потом снова проникал глубже, заставляя младшего захлёбываться собственным мычанием. Когда лёгкие обожгло нехваткой воздуха, старший наконец отстранился и провёл языком вдоль линии челюсти Данилы, оставляя влажную дорожку до самого уха, и горячо выдохнул в него: — Он тебе виагру в алкоголь подмешал? Кашин даже не успел понять, что происходит, когда его резко дёрнули за ворот куртки, сдирая её с плеч с такой силой, что затрещали швы. Тяжёлая кожа глухо шлёпнулась на пол прихожей, а следом за ней полетела и кофта – Руслан просто сгрёб ткань обеими руками и рванул вверх, даже не потрудившись расстегнуть молнию. Послышался треск ткани, но никого из них это уже не волновало. — Тварь... — только и смог выдохнуть рыжеволосый, запрокидывая голову и ударяясь затылком о стену. — Не ругайся, Воробушек, — хрипло усмехнулся Руслан, наклоняясь и прикусывая кожу на его шее, чтобы оставить след. Данила всхлипнул, вцепился пальцами в плечи шатена и сам подался бёдрами вперёд, ища трения, выпрашивая больше. Губы Тушенцова скользнули ниже, к ложбинке между грудными мышцами, где бешено колотилось сердце. Он целовал, облизывал, посасывал кожу, оставляя на бледном теле багровые отметины, и каждая из них заставляла младшего выдыхать всё громче. Горячие ладони легли на его бёдра, сжали до сладкой боли, и шатен начал опускаться ниже. И в этот момент рыжеволосый, всё ещё прижимаемый к стене, упёрся ладонями в плечи Руслана и оттолкнул его, чтобы тот замер и поднял на него удивлённый, затуманенный желанием взгляд. — Трахаться стоя, как животные, я не буду, — выплюнул Кашин, облизывая искусанные губы и пытаясь восстановить дыхание. Брови старшего медленно поползли вверх, а в тёмных глазах заплясали искры – и это было не раздражение, а незамутнённое, почти мальчишеское веселье. — То есть, — протянул кареглазый, и голос его звучал до неприличия довольно, — «стоя» ты не будешь. — Он выделил эти слова с особым, издевательским смаком. — А если я правильно понимаю твою формулировку, то всё остальное... можно? Данила вскинул голову и посмотрел на Руслана с таким выражением, с каким смотрят на особо наглого таракана, который имел наглость не просто выжить после тапка, но ещё и усиками шевелить. — Ещё одно слово, Тушенцов, — процедил он, и голос его, хоть и дрожал от возбуждения, звучал убийственно холодно, — и ты будешь дрочить в душе, вспоминая, как облажался. Понял? Ухмылка, расползшаяся по губам шатена, была до того самодовольной, что Кашину захотелось то ли ударить его, то ли придушить этого мудака. — Всё, молчу, — выдохнул он, поднимая руки в примирительном жесте, но в его глазах всё ещё плясали чёртики. Шатен резко выпрямился во весь рост, схватил младшего за бёдра и одним резким движением вздёрнул вверх, заставляя обхватить себя ногами за талию. Данила охнул, вцепился пальцами в его плечи, но уже через пару шагов по коридору его лицо исказилось от смеси возмущения и брезгливости. Потому что руки Руслана, сжимавшие его задницу, делали это абсолютно по-хозяйски. Мало того – пальцы шатена нагло и без тени смущения оглаживали ягодицы сквозь джинсу, подбираясь всё ближе к самым интимным местам. Данила наклонился к самому уху кареглазого, и его голос прозвучал тихо, но многообещающе: — Если ты сейчас же не уберёшь руки с моей задницы, я тебе глотку перегрызу. — Клювик не вырос глотки грызть, — хмыкнул шатен, даже не думая менять траекторию движения своих пальцев. Это было последней каплей. Данила не стал церемониться. Он резко подался вперёд, вцепился зубами в плечо Руслана, прямо сквозь ткань футболки, – и одновременно с этим сжал бёдра на его талии с такой силой, что шатен охнул и пошатнулся, едва не впечатавшись в стену коридора. — Ах ты ж мелкий... — выдохнул кареглазый, но уже не смеялся. Пальцы на ягодицах Данилы замерли, а потом и вовсе переместились выше – на талию, туда, где было безопасно и не грозило новым укусом. Данила разжал челюсть и отстранился, тяжело дыша. Его глаза сверкали в полумраке коридора, губы припухли ещё больше, а на плече Руслана остался влажный след от укуса. — Я предупредил, — холодно произнёс рыжеволосый, всё ещё обхватывая его ногами. — Ещё раз полезешь своими граблями куда не просят, и следующим будет что-нибудь жизненно важное. Понял? Руслан смотрел на него снизу вверх, с ноющим плечом и стояком, который, вопреки всему, только усилился от этой стычки, и чувствовал, как внутри разливается что-то среднее между раздражением и искренним, почти благоговейным восхищением. — Понял. Дверь спальни распахнулась от удара плечом, и Руслан, не церемонясь, переступил порог, в три широких шага пересёк комнату и буквально уронил Данилу на кровать. Тот упал на спину, раскинув руки, тяжело дыша, и уставился на шатена снизу вверх. Вот только магия пьяного куража, которая до этого тащила его вперёд на одном адреналине и текиле, начала рассеиваться. Алкоголь всё ещё шумел в голове, но сознание уже цеплялось за реальность острыми коготками, выдирая его из сладкого тумана в отрезвляющую, безжалостную ясность. Как они вообще дошли до этого? Он проиграл весь этот бой – свою гордость и свои принципы. Всё, на чём он держался последние месяцы, рассыпалось в труху под натиском одного-единственного поцелуя, который он сам же и начал. И самое отвратительное заключалось в том, что он даже не мог винить в этом Руслана. Шатен, конечно, своего не упустил – воспользовался ситуацией со скоростью, достойной олимпийского спринтера, – но дверь ему открыл сам Данила. И теперь его будут вбивать в матрас так, что завтра его будет тошнить от любого движения. И это, наверное, к лучшему. Потому что, когда Руслан отымеет его до полуобморочного состояния, когда утром он не сможет сесть без того, чтобы не вспомнить каждое движение чужих бёдер, – тогда у него появится законный повод ненавидеть его снова. Он сможет списать всё, что чувствовал сегодня – эту нежность, дрожь и это чёртово облегчение от того, что шатен наконец поцеловал его в ответ, – на алкоголь. И тогда все эти неправильные, пугающие чувства, которые он с таким ужасом обнаружил в себе, снова закроются коркой ненависти. Он смотрел на Руслана снизу вверх и чувствовал, как внутри борются два одинаково сильных желания: чтобы он поскорее начал и чтобы он поскорее закончил. Чтобы эта ночь стала не признанием в чём-то большем, а очередным преступлением Тушенцова, за которое его можно будет презирать. Но Руслан, который по всем законам подлости должен был быть извращенцем, вечно готовым лезть к любой юбке или штанам, вдруг отодвинулся. Убрал руки с матраса, выпрямился и сел прямо перед младшим. — Ты чего? — вырвалось у Кашина раньше, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипло и до отвратительного растерянно. — Ты пьян. — Ты только сейчас понял? — огрызнулся голубоглазый, приподнимаясь на локтях. — Когда в коридоре лапал, тебя это не смущало. — Потому и остановился, пока не поздно. Шатен провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на потерянного парня. — У тебя и так жизнь дерьмовая, Дань, — тихо вымолвил старший. — Да, половина из этого — моя заслуга, но я, блядь, не хочу добавлять туда ещё и изнасилование. Рыжеволосый моргнул и издал какой-то странный звук – нечто среднее между смешком и стоном, – и недовольно цокнул языком, откидываясь обратно на подушку. Уставился в потолок, часто моргая, потому что в глазах предательски защипало. — Ну и как мне теперь тебя ненавидеть? — пробормотал он куда-то в пространство, и в его голосе было столько искренней, почти детской растерянности, что Руслан, уже собиравшийся уходить, замер. — Ты должен был быть моральным уродом до самого конца, Тушенцов. Данила не закончил. Протяжно выдохнул, прикрыл глаза, а потом, словно бросаясь в омут с головой, снова приподнялся на локте и протянул руку с оттопыренным мизинцем. — Это ещё что за... — Это клятва, — перебил его младший, и голос его, всё ещё хриплый, вдруг стал твёрдым. — Я же не настолько конченый, чтобы ноги перед каждым встречным раздвигать. Он сглотнул, и мизинец дрогнул в воздухе. Но взгляд голубых глаз оставался прямым, колючим, абсолютно трезвым в своём упрямстве. — Или ты думаешь, что после всего, что ты сделал, я бы позволил тебе хоть пальцем ко мне прикоснуться, если бы сам этого не хотел? — риторически фыркнул парень. — Да если бы я не хотел, ты бы уже с проломленным черепом лежал. Руслан медленно протянул руку, и его мизинец скользнул вдоль мизинца Данилы и бережно сцепился с ним. — Клянись. Рыжеволосый склонил голову набок, глядя на шатена с откровенной, почти издевательской усмешкой. — Я, Кашин Данила Владимирович, в трезвом уме и почти твёрдой памяти, — начал он с напускной торжественностью, и его свободная рука картинно легла на сердце, — клянусь, что хочу, чтобы ты, Тушенцов Руслан Сергеевич, прямо сейчас, на этой кровати, без лишней драмы и благородных соплей, — он выдержал паузу, и его усмешка стала ещё шире, — вкусил запретный плод, который, вообще-то, по всем законам логики и морали должен был оставаться для тебя недосягаемым. Он картинно поправил спутанные рыжие пряди, спадающие на глаза, и продолжил – с той самой интонацией, в которой было больше самолюбования, чем в пафосных монологах плохих актёров: — Меня. Данилу Кашина. Человека, который полгода посылал тебя на три буквы, спал с ножом под подушкой и обещал отгрызть тебе всё, что отгрызается. И вот он я – красивый, гордый, практически святой в своём терпении, – добровольно разрешаю тебе ко мне прикоснуться. Цени момент, Тушенцов. Ты стоишь на пороге величайшего события в твоей жалкой жизни. Руслан скривился от этой непередаваемой, до скрежета зубовного знакомой напыщенности, с которой Данила нёс себя, как корону на бархатной подушке. Но уголки его губ предательски дрогнули, и в тёмных глазах заплясали искорки веселья и нежности. — Ты закончил? — поинтересовался старший. — Вообще-то у меня ещё был куплет про мою неземную красоту, но так и быть, — голубоглазый величественно кивнул, — можешь приступать к благоговейному... Договорить он не успел. Руслан, всё ещё кривя губы в усмешке, одним резким движением навис над ним. Его ладони легли по обе стороны от головы Данилы, вминая матрас, колено раздвинуло бёдра младшего, и весь этот напускной пафос испарился в один момент, когда Кашин почувствовал жар чужого тела так близко, что перехватило дыхание. Его губы жадно накрыли рот Кашина. И младший ответил с той же голодной страстью, запуская пальцы в тёмные волосы шатена, притягивая его ближе и раздвигая бёдра шире, тем самым позволяя чужому телу устроиться между ними. Но уже через полминуты пальцы Данилы скользнули вниз по шее Руслана и наткнулись на влажную ткань футболки, прилипшую к разгорячённой коже. И недолго думая, нижний стянул чужую футболку через голову, разрывая поцелуй. Мокрая ткань полетела на пол, а Тушенцов, оставшись с обнажённым торсом, на секунду замер, глядя на Кашина сверху вниз. Его грудная клетка тяжело вздымалась, мышцы перекатывались под смуглой кожей, и в тёмных глазах полыхало такое откровенное, голодное желание, что у Кашина пересохло во рту. Он снова навалился сверху, накрывая горячее тело своим, и их губы встретились в новом поцелуе. Ладони шатена скользнули вниз по бокам Данилы, сжали талию, притянули бёдра ближе, и младший охнул прямо в его рот, чувствуя, как твёрдая, горячая плоть упирается ему в бедро даже сквозь грубую джинсовую ткань. Но долго целовать губы Руслан не стал. Он оторвался от искусанного рта и спустился ниже – сначала к шее, потом к ключицам, оставляя влажную дорожку языком, – пока не добрался до груди. Шатен замер на мгновение, выдыхая горячий воздух прямо на бледную кожу, и Данила почувствовал, как его соски твердеют от одного только предвкушения, собираясь в тугие, чувствительные горошины. — Пиздец какой красивый, — выдохнул Руслан, и его большой палец, едва касаясь, обвёл правый сосок. Тушенцов наклонился и влажно провёл языком вокруг левого соска, заставляя нижнего выгнуться навстречу и застонать сквозь сжатые зубы. Пальцы младшего вцепились в волосы Руслана, но тот лишь довольно хмыкнул и продолжил свои пытки. — Мудак... — выдохнул Кашин, и его бёдра сами собой подались вверх, ища хоть какого-то трения. Шатен оторвался от его сосков только тогда, когда они стали припухшими и блестящими от слюны. Он поднял голову и посмотрел на дело своих рук – и губ, – и в его глазах плескалось чистое, ничем не замутнённое удовольствие. Данила лежал под ним – растрёпанный, тяжело дышащий, с раскрасневшейся грудью и затуманенным от наслаждения взглядом, – и выглядел так, будто его уже почти довели до оргазма. Ладони старшего шустро скользнули ниже, к ремню на джинсах младшего. Пальцы ловко справились с пряжкой, – и вот уже горячая ладонь легла на живот нижнего, заставляя мышцы под кожей дрогнуть. Кашин закусил губу, глядя в потолок, и попытался не думать о том, как позорно быстро он реагирует на каждое прикосновение. — Приподнимись. Кашин скосил глаза на шатена, нависшего над ним. Тяжело дыша, он окинул его взглядом с головы до пояса – туда, где джинсы уже были расстёгнуты, но всё ещё держались на бёдрах. — Не командуй, — обречённо выдохнул рыжеволосый. Он нарочно недовольно закатил глаза, всем своим видом показывая, что делает одолжение, но всё же упёрся пятками в матрас, оторвал поясницу от простыни и замер в этом неудобном, напряжённом положении. Руслан тут же воспользовался моментом – одним резким, уверенным движением стянул с него джинсы вместе с бельём. Тяжёлая джинсовая ткань прошелестела по ногам и глухо шлёпнулась где-то на полу. Кашин, оставшийся полностью обнажённым, тут же рухнул обратно на простыни и рефлекторно попытался свести колени, прикрыться, но шатен не позволил – его ладони легли на острые коленки и мягко, но настойчиво развели их в стороны. Данила лежал, распластанный, под этим тяжёлым взглядом, и чувствовал, как горят кончики ушей. Он весь горел – от щёк, залившихся румянцем, до груди, которая тяжело вздымалась от рваного дыхания. И самое позорное было то, что головка его члена влажно блестела в тусклом свете ночника, и тонкая дорожка смазки уже стекла вниз по стволу, оставляя мокрый след на коже. — Блять, — выдохнул кареглазый, замечая это, и в его голосе было почти благоговейное восхищение, так что Кашин зажмурился и отвернулся, утыкаясь лицом в подушку. — Ты только посмотри на себя, — протянул шатен, и его ладонь огладила бедро младшего, заставляя того вздрогнуть. — Течёшь, как целка. — Завались, — глухо, в наволочку, бросил нижний. Шатен хмыкнул и, не сводя с него глаз, сунул руку под матрас. Пальцы нащупали прохладный пластик тюбика, и через секунду тот уже был извлечён на свет. Кашин, выглянувший из-под ресниц, проследил за этим движением. Сначала он не понял, что именно Руслан собирается достать. А когда он увидел прозрачный тюбик со смазкой – его брови поползли вверх. Руслан, заметив его вытянувшееся лицо, отщёлкнул крышечку и с самым невозмутимым видом швырнул тюбик в сторону – прямо на грудь Кашина. Тот вздрогнул, когда прохладный пластик коснулся разгорячённой кожи, и в шоке уставился сначала на тюбик, скатившийся на простыню, потом – на шатена. — Ты когда... Договорить он не успел. Руслан, не тратя время на объяснения, схватил подушку с изголовья и одним резким движением задрал бёдра младшего вверх, засовывая её под поясницу. Данила охнул, мир на секунду перевернулся, и он оказался в ещё более уязвимом положении – с приподнятым тазом и разведёнными ногами, абсолютно открытый и беззащитный перед чужим взглядом. — Что за... — начал он, пытаясь приподняться, но тут же осёкся, потому что шатен перехватил его лодыжку и закинул ногу себе на плечо. И в следующую секунду горячие губы прижались к внутренней стороне его бедра. Руслан, не тратя времени на прелюдии, резко переместился выше. Его ладони всё ещё удерживали бёдра Данилы в неприличной позе, а сам он, не сводя потемневших глаз с лица младшего, наклонился к самому сокровенному месту. Кашин успел только заметить этот хищный, голодный блеск в чужом взгляде – и в следующую секунду горячий, влажный язык прошёлся прямо по сжатому колечку мышц. Младший взвился на постели, как от удара током. Из горла вырвался протяжный стон, который он тут же заглушил ребром ладони, а ноги, что всё это время находились на весу, мелко задрожали. — Блять, нет, подожди... — прохрипел голубоглазый, вцепляясь в волосы Руслана и пытаясь оттолкнуть, но пальцы только сжались сильнее, когда шатен ещё раз облизнул его, теперь уже медленнее, как будто пробовал на вкус самое дорогое лакомство. Но когда язык вновь скользнул по сжатому колечку мышц, уже наглее, с нажимом, Данила понял, что ещё секунда – и он просто кончит от одного только языка. Щёки пылали так, что, казалось, ещё немного – и кожа задымится. Осознание того, что он лежит с раздвинутыми ногами, пока взрослый парень вылизывает его, заставляло внутренности скручиваться в тугой узел из унижения и возбуждения. Собрав остатки воли в кулак, рыжеволосый всё же дёрнул тёмные пряди на затылке Руслана с такой силой, что тот был вынужден оторваться от своего занятия. Голова шатена приподнялась, и Кашин, тяжело дыша, встретился с ним взглядом. Лучше бы он этого не делал. Потому что Тушенцов выглядел до отвращения довольным. Его губы блестели в тусклом свете ночника, влажные от слюны и ещё чего-то, о чём Данила даже думать не хотел. — Я только во вкус вошёл, — недовольно буркнул кареглазый, сыто облизываясь. — Извращенец! — рявкнул Кашин, и его ладонь рефлекторно метнулась вперёд, зажимая мокрый рот шатена. Руслан что-то промычал в его ладонь, и по блеску его глаз Данила понял, что это какая-то очередная пошлая шутка. Он сильнее сжал пальцы, чувствуя, как чужие губы растягиваются в улыбке прямо под его рукой. — Просто сделай всё как нормальный человек, — прошептал парень, качая головой и всё ещё не убирая ладонь. Шатен медленно, не сводя с него глаз, влажно поцеловал его ладонь, прямо в центр, – и Данила отдёрнул руку так, будто его ужалили. Руслан, всё ещё ухмыляясь, но уже не так нахально, перекатился на бок и нашарил на простыне тюбик смазки, который до этого швырнул в Кашина. Тот всё это время валялся где-то под боком у младшего, и теперь шатен выудил его из складок скомканной простыни, отщёлкнул крышечку и щедро выдавил прозрачный гель на пальцы. Голубоглазый, всё ещё пунцовый от стыда, следил за его движениями краем глаза, пытаясь дышать ровно, но получалось плохо. Особенно когда Руслан начал медленно растирать гель между пальцами, согревая его. — Дань, — тихо позвал старший. Руслан наклонился ближе, упираясь одной рукой в матрас рядом с его головой, и заглянул прямо в глаза. — Ты точно хочешь этого? Его пальцы, всё ещё влажные от смазки, замерли у молочного бедра младшего, не прикасаясь. Он ждал, полностью игнорируя собственное возбуждение, которое наверняка причиняло ему почти физическую боль. Кашин сглотнул. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в висках, но он заставил себя выдержать этот взгляд. И медленно, почти незаметно, кивнул. — Я же сказал, — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Не беси, Тушенцов. Руслан хмыкнул, и его пальцы наконец коснулись разгорячённой кожи. Он не стал торопиться – вместо этого медленно провёл подушечками по внутренней стороне бедра, наслаждаясь тем, как мышцы под его ладонью дрогнули и напряглись. — Знаешь, Воробушек, — протянул парень, и его указательный палец коснулся входа, но не надавил, только погладил по кругу, заставляя Кашина затаить дыхание, — тебе бы стоило поучиться манерам. Данила открыл было рот, чтобы возмутиться, но именно в этот момент Руслан ввёл палец внутрь – ровно наполовину. И все слова, которые вертелись на языке, разлетелись вдребезги. Вместо них из горла вырвался долгий, томный выдох, похожий на стон, который он не успел остановить. — Хотя бы тогда, — невозмутимо продолжил шатен, слегка проворачивая палец и заставляя младшего вцепиться в простыни, — когда лежишь передо мной с разведёнными коленками. Из чистой вредности он стиснул зубы и закусил губу так сильно, что на ней почти выступила кровь. Он не доставит этому самодовольному придурку удовольствия слышать себя. Руслан, заметивший эту резкую перемену, лишь вопросительно приподнял бровь. Его палец двинулся чуть глубже, осторожно, но настойчиво, и Данила на секунду прикрыл глаза, сглатывая рвущийся наружу стон. Тушенцов двигался медленно, почти лениво, но каждое движение было выверенным, точным. Палец скользил внутрь и обратно, растягивая тугие мышцы, и с каждым толчком младший чувствовал, как тело предательски расслабляется, подстраиваясь под чужой ритм. Через пару минут кареглазый вытащил палец почти полностью – так, что Кашин едва не заскулил от внезапной пустоты, – и снова толкнулся внутрь, на этот раз смочив второй палец в всё ещё тёплом геле. Данила зашипел сквозь зубы, когда растяжение стало ощутимее. Два пальца внутри ощущались намного тяжелее, – и шатен двигал ими медленно, давая привыкнуть, но при этом неумолимо разводя их в стороны, растягивая тугие стенки. Тушенцов проворачивал пальцы, скользил ими внутрь и обратно, с каждым движением проникая чуть глубже. Смазка облегчала скольжение, и этот влажный звук эхом разносился по спальне, смешиваясь с рваным дыханием Данилы. Он зажмурился сильнее, пытаясь абстрагироваться, но бёдра сами подались навстречу. В какой-то момент Руслан провернул пальцы под другим углом и вдруг задел небольшое упругое уплотнение, о существовании которого Кашин благополучно забыл до этого момента. Член младшего, и без того истекающий смазкой, отреагировал ещё сильнее — из головки вытекла новая прозрачная капля, скатилась по стволу и оставила влажную дорожку на животе. — Хватит, — прохрипел Кашин, дёргая Руслана за плечо. — Просто войди уже. Шатен замер, удивлённо приподняв бровь. Его пальцы всё ещё были внутри, но он остановился, вглядываясь в раскрасневшееся, мокрое от пота и слёз лицо Данилы. — Ты уверен? — тихо спросил кареглазый, и на секунду из его голоса исчезла вся издёвка. — Я могу ещё... Но, заметив испепеляющий взгляд голубых глаз, парень тут же вытащил пальцы с хлюпающим звуком, заставив Кашина поморщиться и отвести взгляд. Руслан уже взялся за пояс собственных спортивных штанов и одним резким движением стянул их вниз вместе с бельём. Данила незаметно скосил глаза – просто чтобы убедиться, что Тушенцов не выкинет очередной трюк, но тут же выпучил глаза и прикрыл рот в немом шоке. Потому что то, что предстало перед его глазами, заставило его на секунду пожалеть о каждом своём резком слове. Член Руслана был не просто большим, а таким, от одного вида которого у Кашина сжались мышцы внизу живота. Возбуждённый, тёмно-розовый, с набухшими венами, оплетающими ствол, и влажно блестящей головкой, с которой уже свисала прозрачная капля смазки. Он был настолько твёрдым, что почти касался кончиком живота, и Данила, распластанный на кровати с всё ещё разведёнными коленями, вдруг осознал всю серьёзность своего положения. И как эта дубина должна была войти в него? Шатен, который уже снова тянулся за тюбиком со смазкой, остановился и перехватил его растерянный взгляд. — Испугался? — ехидно поинтересовался кареглазый и провёл ладонью по внутренней стороне бедра Данилы. — Всё будет хорошо, не переживай. Кашин замотал головой, всё ещё не в силах отвести взгляд от этого орудия пыток. — Я не знал, что ты ходишь с пожарным шлангом в штанах, — пробормотал он, и его щёки залились новой волной румянца. — Ты меня убьёшь. Это чисто физически не влезет. — Влезет, — спокойно заверил его кареглазый, смазывая себя щедрой порцией геля. Его ладонь скользила по стволу, распределяя смазку, и от этого зрелища у Данилы снова что-то ёкнуло в груди. — Знаешь, всё-таки мы с тобой по-разному представляем анатомические возможности человека, — огрызнулся Кашин. Руслан расхохотался. Искренне, от души, запрокинув голову, — так, что Данила на секунду даже отвлёкся от паники и уставился на него с возмущением. — Ничего смешного, — тут же буркнул младший. — Я серьёзно, Тушенцов. Ты порвёшь меня. — Дань, я помню, с кем я в постели, — отсмеявшись, Тушенцов наклонился и заглянул ему прямо в глаза. — Ты скажешь, если будет больно, и я тут же остановлюсь, — нежно поцеловав рыжеволосого в коленку, пообещал кареглазый. Кашин посмотрел на это лицо, которое он так привык ненавидеть, и медленно выдохнул. — Ладно. Руслан приставил головку ко входу и начал томительно водить ею, размазывая горячую смазку по сжатому колечку мышц. Головка скользила вверх-вниз, круговыми движениями, то чуть надавливая, то снова отстраняясь, и от этой дразнящей, тягучей ласки у Данилы перехватило дыхание. Через пару минут шатен наконец приставил головку к центру и медленно, неумолимо надавил. Кольцо мышц сопротивлялось, не желая пропускать такую крупную головку, но Руслан не торопился. Он надавливал медленно, давая телу младшего время привыкнуть, и с каждым мгновением головка проникала всё глубже, пока наконец не проскользнула внутрь полностью. И, почувствовав внутри чужую плоть, Данила протяжно застонал. Его тело выгнулось дугой, пальцы заскребли по спине Руслана, оставляя красные полосы, а из глаз брызнули слёзы. — Сука... — выдохнул Кашин, часто моргая и пытаясь унять дрожь во всём теле. Слёзы текли по вискам, растворяясь в спутанных рыжих волосах, а внутри всё горело и пульсировало вокруг чужой плоти. — Тише, тише, — прошептал старший, и его ладони скользнули по молочным бёдрам голубоглазого. Он перехватил его ноги и закинул их себе на поясницу, закрепляя там. Лодыжки Данилы скрестились за спиной шатена, и это новое положение заставило его бёдра разойтись ещё шире, открывая его полностью, до самого основания. Руслан плавно подался вперёд, и Кашин прикусил губу, ожидая ещё одного сантиметра. Но шатен вдруг качнул бёдрами и одним резким, уверенным движением вошёл сразу наполовину. — Ох... блять... — выдохнул младший, и его голос сорвался в какой-то совершенно беспомощный, поплывший стон. Глаза закатились, пальцы на ногах поджались, а из груди вырвался долгий, дрожащий выдох, похожий на всхлип. — Вот видишь, совсем не больно, — прошептал кареглазый, и его ладони скользнули под поясницу Данилы, приподнимая его ещё выше. Усыпанные мелкими веснушками бёдра сами подались навстречу, втягивая чужой член ещё глубже, мышцы жадно сжимались вокруг горячей плоти, а из груди вырывались звуки, которых он сам от себя никогда не ожидал. — Всё? — прохрипел Данила, с трудом фокусируя взгляд на лице шатена. На лице Руслана промелькнуло странное выражение – что-то среднее между нежностью и искренним, почти мальчишеским удивлением. Шатен медленно опустил взгляд вниз, туда, где их тела соединялись, и Данила, проследив за его взглядом, тоже посмотрел. Член Руслана вошёл только наполовину. Оставшаяся часть всё ещё была снаружи, блестящая от смазки и до неприличия толстая. Кашин моргнул раз, другой, и вдруг почувствовал, как по телу прокатывается волна возмущения пополам с отчаянием. — Отрежь половину! — вдруг выпалил младший, и его голос прозвучал настолько серьёзно, что шатен на секунду опешил. А потом Данилу понесло. Он заметался на кровати, то пытаясь сползти с члена, то снова насаживаясь на него в какой-то панической, судорожной попытке вместить невозможное. Его бёдра дёргались, пальцы скребли простыню, а рот выдавал такое, чего Руслан не слышал ни у одной порноактрисы. — Я тебя ненавижу! — рыжеволосый вцепился в подушку и швырнул её в шатена, но промахнулся, и она улетела куда-то в стену. Он снова дёрнулся, пытаясь то ли сбежать, то ли насадиться глубже, и от этого резкого движения член Руслана скользнул ещё на пару сантиметров внутрь. Кашин замер на полуслове, издал какой-то сдавленный писк и рухнул обратно на матрас, раскинув руки. Кареглазый чувствовал, как мышцы Данилы судорожно сжимаются вокруг него, и понял: ещё немного, и этот дёрганый, неуправляемый ритм закончится тем, что Воробушек действительно что-нибудь себе повредит. Или исполнит своё желание и действительно укоротит чужое достоинство. Руслан перехватил фарфоровые ладони, которые всё ещё беспорядочно метались по простыне, и мягко, но уверенно прижал их к матрасу по обе стороны от рыжей головы. Его пальцы скользнули между чужих, переплетаясь с ними, и сжали их в замок. — Дань, — позвал он тихо, и когда голубые, всё ещё блестящие от слёз глаза сфокусировались на нём, наклонился и накрыл его губы своими. Язык шатена скользнул в его рот, и Данила, сам того не заметив, перестал дёргаться. Его пальцы, только что скребшие простыню, сжались вокруг чужих ладоней в ответном жесте. Тело, которое секунду назад было напряжено до предела, начало расслабляться – мышца за мышцей, – и член Руслана, всё ещё погружённый лишь наполовину, скользнул чуть глубже сам собой, уже без сопротивления. Руслан почувствовал, как тело под ним наконец перестало сопротивляться и начало доверчиво принимать его, – и не стал терять момент. Его бёдра качнулись вперёд – и он скользнул ещё глубже. А потом отстранился и снова толкнулся, задавая глубокий ритм, от которого у Данилы каждый раз перехватывало дыхание. Кашин тем временем всхлипывал прямо в поцелуй. Каждый плавный толчок выбивал из нижнего новый звук. Он протяжно стонал в рот Руслану – и эти звуки смешивались с влажным шлепком их губ и тихим скрипом кровати. Пальцы, сцепленные в замок, сжимались сильнее с каждым движением, бёдра, обхватывавшие поясницу шатена, подрагивали в такт толчкам, а сам Данила тонул в этих ощущениях – в глубоком, размеренном ритме, в горячем языке, который всё ещё ласкал его рот, и в чувстве наполненности, которое нарастало с каждым новым сантиметром. — Русла-ан, — попытался выдохнуть голубоглазый прямо в поцелуй, но получилось только невнятное, смазанное мычание, сорванное на гласной. И тогда кареглазый, всё ещё удерживая его ладони в своих, сделал последний, завершающий толчок. Его бёдра прижались к ягодицам Данилы полностью, и член вошёл глубоко, до самого конца – заполняя собой всё без остатка. В тот же миг разбухшая головка коснулась простаты, которую шатен нашёл пальцами несколькими минутами ранее. Данила выгнулся дугой. Его спина оторвалась от матраса, лопатки свело, а голова запрокинулась назад, разрывая поцелуй. Из горла вырвался жалобный стон, выдохнутый куда-то в самое ухо шатена. — Вот теперь всё, — прошептал Тушенцов, касаясь губами виска нижнего. И Руслан наконец отпустил младшего, чтобы перехватить бёдра, приподнять их выше и войти под новым углом, ещё глубже, если это вообще было возможно. Теперь шатен вбивался в Данилу размеренно и каждый раз – до самого конца. Головка снова и снова задевала простату, и от этого по телу Кашина прокатывались волны острейшего наслаждения, заставляя его выгибаться и цепляться за простыни. — Дань, — прохрипел Тушенцов, когда рыжеволосый спрятал своё лицо в изгибе локтя. — Смотри на меня, — и его ладонь легла на щёку младшего, заставляя поднять голову. Голубые глаза, затуманенные наслаждением и слезами, встретились с тёмными, голодными. И в этот момент Данила понял, что больше не продержится. Наслаждение скручивалось внутри тугим узлом, грозя вот-вот разорваться. И тогда Руслан вдруг остановился. Кашин распахнул глаза, готовый то ли зарычать от возмущения, то ли заскулить от потери ритма, – но шатен уже действовал. Его сильные руки перехватили бёдра младшего, и одним резким, уверенным движением он перевернул его. Мир на секунду перевернулся: подушка, простыни, тёмный потолок – и вот Данила уже стоит на коленях, упираясь локтями в матрас, а его ягодицы, бледные и аппетитные в тусклом свете ночника, оказываются на весу прямо перед лицом Руслана. — Прогни спинку, — скомандовал шатен, и его ладонь легла на поясницу младшего, надавливая вниз. Данила скривился, но послушно прогнулся – так, что спина превратилась в изящный изгиб, а ягодицы приподнялись ещё выше. Поза была до неприличия откровенной: он стоял на широко разведённых коленях, грудь прижата к матрасу, а задница отклячена назад, открывая всё, что только можно открыть. И где-то на задворках пьяного, поплывшего сознания мелькнула мысль, что в трезвом состоянии он бы сгорел со стыда за такое. Но тогда хотя бы у него хватило сил, чтобы разок въехать по этой наглой морде. Но сейчас, в приятном тумане алкоголя, Данила ощущал только звенящее, отчаянное нетерпение – когда же Руслан наконец войдёт в него снова. — Умница, — прошептал кареглазый, и его ладони легли на бледные полушария, сжимая их, разводя в стороны, открывая вид на влажное, растянутое отверстие. Данила брезгливо скривил губы, но промолчал. Язык едва ворочался, тело было ватным и одновременно звенящим от напряжения, и всё, на что его хватало – это нетерпеливо качнуть бёдрами назад, насаживаясь на пустоту и требуя продолжения. — Заткнись и трахай, Тушенцов, — пробормотал он в смятую наволочку. Руслан хмыкнул, но спорить не стал. Он приставил головку к растянутому, истекающему смазкой входу и одним плавным, но мощным толчком вошёл до самого конца. Кашин громко застонал – и его пальцы вцепились в простыню так, что ткань затрещала. С этой позиции член шатена заходил ещё глубже, под совершенно новым углом, и головка упёрлась куда-то так далеко, что у Данилы на секунду потемнело в глазах. — Знаешь, ты намного милее, когда молчишь, — выдохнул Руслан, начиная двигаться. Его бёдра размеренно впечатывались в подставленные ягодицы, заставляя бледную плоть подрагивать при каждом столкновении. Данила, всё ещё уткнувшись лицом в подушку, не нашёл в себе сил на словесный ответ. Но это не значило, что он собирался оставить последнее слово за Тушенцовым. Он неуклюже поднял дрожащую руку над головой, что только что судорожно сжимала простыню, – и, не оборачиваясь, показал средний палец. — Да ты ж мой хороший, — с щенячьим восторгом кинул кареглазый, замечая чужую руку, и в следующую секунду его бёдра впечатались в молочные ягодицы с такой силой, что тот проехался коленями по простыне. Данила захлебнулся стоном, его рука с выставленным средним пальцем рухнула обратно на матрас, вцепляясь в простынь. Его колени дрожали и разъезжались в стороны, руки едва удерживали вес тела, а из горла вырывались только бессвязные, рваные всхлипы. Смазка и выступившая из него влага текли по внутренней стороне бёдер, капали на простыню, и каждый новый толчок сопровождался неприличным, хлюпающим звуком. Он был на грани уже несколько минут, и тело отказывалось терпеть. И когда Руслан сделал особенно глубокий толчок прямо по простате, Данила выгнулся дугой. Член, зажатый между животом и матрасом, запульсировал, и горячие струи спермы выплеснулись на простыню. Его мышцы судорожно сжимались вокруг члена шатена, вытягивая из него ответную дрожь, а сам Кашин рухнул лицом в подушку, не в силах больше держаться на коленях. — Блять... — выдохнул кареглазый, чувствуя, как тело под ним пульсирует и сжимается. Тушенцов дал Даниле всего пару секунд передышки, а потом, всё ещё оставаясь внутри, снова начал двигаться размашистыми толчками. Он толкнулся ещё раз, до самого конца, – и замер, уткнувшись лбом в рыжий затылок. Его член запульсировал внутри, и горячее семя обильно выплеснулось глубоко в тело младшего. Кашин, всё ещё плавающий где-то на грани сознания, почувствовал, как горячая волна растеклась где-то глубоко в животе, заполняя его, и от чужого тепла внутри, чужой спермы, растекающейся по стенкам, сдавленно промычал в подушку, и его пальцы, всё ещё сжимавшие простыню, наконец расслабились. Руслан сделал ещё пару медленных, ленивых толчков, разгоняя горячую влагу внутри, – и только потом, тяжело выдохнув, осторожно вышел. Старший замер, всё ещё стоя на коленях между разведённых бёдер Данилы. Его член, всё ещё влажный и полувозбуждённый, подрагивал, а взгляд был прикован к вязкой капле, медленно стекавшей по внутренней стороне бледного бедра. Только теперь до него дошло осознание, насколько ему сейчас повезло. Если бы Кашин был трезв – если бы не алкоголь, притупивший его бдительность и размягчивший его колючую, вечно ощетинившуюся натуру, – всё закончилось бы совсем иначе. В трезвом состоянии Кашин бы не просто возмутился. Его бы стошнило прямо на эти скомканные простыни, и он бы, давясь рвотными позывами и слезами омерзения, проклинал Руслана всеми известными ему словами. А потом, обессиленный, но всё ещё полный ярости, дотянулся дрожащими пальцами до чужого паха и оторвал бы то, что посмело осквернить его изнутри, и швырнул бы эту окровавленную плоть в лицо её бывшему владельцу. Тушенцов почти благоговейно выдохнул и провёл ладонью по лицу. Он заставил себя встать. Ноги слушались плохо, но шатен всё же поднялся и на нетвёрдых ногах доплёлся до ванной. Вернулся с влажным полотенцем и, сев на край кровати, начал осторожно, почти невесомо вытирать Данилу. Тот даже не пошевелился – только поморщился слегка, когда прохладная ткань коснулась самых чувствительных мест. Руслан вытер его бёдра, ягодицы, низ живота, убрал с простыни самое мокрое пятно, а потом, поколебавшись секунду, накрыл младшего одеялом, что валялось скомканным в ногах. Данила к тому моменту уже почти спал. Его дыхание стало ровным, ресницы перестали подрагивать, а пальцы, только что судорожно сжимавшие простыню, расслабились и теперь лежали ладонью вверх. И именно в этот момент, когда сознание уже почти покинуло его, голубоглазый едва слышно пробормотал в подушку: — Ненавижу тебя, — промычал младший, тут же проваливаясь в сон. Шатен протянул руку и осторожно убрал прилипшую ко лбу рыжую прядь. Пальцы скользнули ниже, погладили скулу и невесомо коснулись уголка приоткрытых губ, но Данила не пошевелился. — А я тебя люблю, Воробушек.

Птенчик ненавидел каждое пёрышко, льнувшее к чужому теплу, и до крови клевал ладони, не желавшие его отпускать. Но однажды в этих жестоких, тёплых руках замерцало небо, – и он, задохнувшись от горькой, невозможной нежности, добровольно свил гнездо в ладони того, кто его поймал.