XX.II

Город за окном плыл серыми, размытыми пятнами – питерская осень, которая не столько заканчивается, сколько перетекает в зиму, не меняя ни настроения, ни того особого, гнилого воздуха, который пропитывает всё вокруг и заставляет дышать через силу. Данила сидел, вжавшись в пассажирское сиденье, всем своим видом демонстрируя абсолютное, почти оскорбительное безразличие к происходящему за окном. Впрочем, безразличие это было тщательно срежиссированным – как спектакль для одного зрителя, который, к несчастью, слишком хорошо умел читать между строк. Он отвернулся к стеклу, подперев щёку кулаком, и сосредоточенно изучал проплывающие мимо витрины, которые уже начали украшать к приближающимся праздникам. Гирлянды, мишура, искусственные ели – вся эта мишура чужого, наигранного веселья, которая в Питере смотрится особенно убого, как улыбка на лице покойника. Голубоглазый смотрел на это и чувствовал, как внутри тягуче закипает раздражение от того, что его, по сути, без спроса выдернули с работы ради ужина в гостях, от чего он теперь не может найти себе место. И раздражение, кстати, было адресным – и этот адрес сидел в полуметре от него, держался за руль и, кажется, наслаждался каждой секундой этого вынужденного молчания. За окном мелькнули знакомые очертания какого-то административного здания, и Данила, сам того не желая, поймал себя на мысли, что уже успел изучить этот район вдоль и поперёк. За те месяцы, что он провёл, курсируя между квартирой Руслана и клубом, город будто сузился до размеров этого маршрута. Он перестал быть для него огромным, незнакомым лабиринтом, полным опасностей и чужих жизней. Теперь это была просто дорога от одной точки до другой, и в этом было что-то пугающее – то, как быстро привыкаешь даже к тому, что должен ненавидеть. Кашин украдкой бросил взгляд на шатена. Тот сидел, расслабившись, одной рукой держа руль, а второй изредка поправляя воротник пальто, которое он так и не снял, даже садясь в машину. Вообще, на самом деле, Даниле было довольно непривычно ехать в полной тишине, да и почему-то ощущалась странная неловкость. Наверное, он просто отвык от своих же личных границ. Руслан же молчал не потому, что не хотел говорить. Да была бы его воля, его было бы вообще не заткнуть. Парень просто знал, что любое слово, сказанное сейчас, будет воспринято как попытка прикоснуться к тому, что Воробушек старательно прячет. А он не хотел давить. Он вообще в последнее время обнаружил в себе эту странную, почти пугающую способность – чувствовать границы чужого комфорта. Но парень не замечал этих внутренних метаморфоз кареглазого. Он вообще сейчас был занят другим. Его руки, которые он машинально засунул в карманы куртки, предательски ныли от холода. Не то чтобы он замерзал – в машине работала печка, пусть и на минимальной мощности, – но кончики пальцев всё равно онемели, а кожа покрылась мелкими, почти незаметными мурашками. Парень сжал ладони в кулаки, потом разжал, попытался растереть их о ткань джинсов, но движения выходили какими-то вялыми. С детства у него была эта особенность – мерзнуть быстрее других, чувствовать холод острее, чем положено. В коммуналке зимой он спал в двух свитерах и под тремя одеялами, а всё равно просыпался с ледяными ступнями. Мать тогда шутила: «Ты у меня как ящерица, Данька, – кровь холодная». Он не знал, шутила ли она на самом деле или просто пыталась сделать вид, что всё в порядке, но с тех пор это осталось с ним – ощущение, что его тело живёт по каким-то другим законам, не таким, как у всех остальных. Данила ещё раз сжал пальцы, пытаясь хоть как-то разогнать застоявшуюся кровь, но это не помогло. Он украдкой покосился на Руслана – тот сидел в расстёгнутом пальто, без шарфа, и на его лице не было ни малейшего признака того, что ему холодно. Конечно, подумал голубоглазый с внезапно вспыхнувшей, почти детской обидой. Этому человеку вообще, кажется, было плевать на погоду. Что жара, что холод – он существовал в каком-то своём, отдельном температурном режиме, где внешние раздражители просто не имели значения. Кашин вспомнил, как в первые недели их совместного существования он видел старшего в футболке на балконе в октябре. И это была не закалка и не привычка – это было что-то другое, более глубокое. Тушенцов просто не замечал того, что для других было дискомфортом. Его тело, закалённое годами улицы, голода и выживания, научилось игнорировать сигналы, которые для обычного человека означали «плохо». И от этого Даниле почему-то стало ещё холоднее. Руслан же, словно почувствовав что-то, чуть повернул голову. Он бросил короткий взгляд боковым зрением – но этого хватило. Он увидел сжатые в кулаки руки и это почти неуловимое движение, которым младший пытался согреться, но которое сам же и обрывал, будто стыдясь. Кареглазый молча протянул руку к панели управления и, не глядя, повернул регулятор печки. Вентилятор отозвался тихим гулом, и из дефлекторов ударила струя тёплого воздуха – сначала робкая, потом всё более настойчивая, наполняющая салон особым, сухим теплом. Рыжеволосый отвёл взгляд обратно к окну, чтобы не видеть этого человека, который умудрялся сбивать его с толку одним движением руки. Тёплый воздух разливался по телу, проникал под куртку, согревал озябшие ноги, но пальцы всё ещё оставались холодными. Слишком долго они были на холоде. А всё опять-таки из-за человека сбоку, что протаскал его за шиворот около пяти супермаркетов ради одного-единственного торта. Данила сжал пальцы в кулаки, потом разжал, потом снова сжал, пытаясь хоть как-то вернуть им чувствительность. В машине становилось теплее, но ладони, привыкшие к холоду, отказывались оттаивать. Термометр на приборной панели показывал минус два, но для Данилы это было больше похоже на минус двадцать – его тело всегда жило по своим, отдельным законам, и осень, вступающая в свои права, ощущалась им острее, чем другими. Парень уже почти смирился с тем, что остаток дороги проведёт с ледяными пальцами, когда краем глаза уловил движение. Руслан, не отрывая взгляда от дороги, чуть приподнял правую руку с руля и медленно опустил её на центральную консоль между ними. Ладонь легла на прохладный пластик, раскрытая, повёрнутая кверху – как молчаливое приглашение. Пальцы были расслаблены, чуть разведены, и в этом жесте было столько простоты и одновременно столько смысла, что Данила на секунду замер, не в силах осознать, что именно он видит. Время в этом тёплом полумраке потеряло привычные очертания. Секунды растягивались, как резина, и Данила перестал понимать, где заканчивается он и начинается это молчание. Он смотрел в окно, но не видел города. Он видел только эту руку – открытую, тёплую, ждущую. И пальцы, которые чуть заметно подрагивали, будто от холода, хотя в машине было тепло. Кашин перевёл взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё ныли от холода, кожа на костяшках побелела, и он знал, что если он сейчас разожмёт кулак, то его рука будет выглядеть жалко – бледная, дрожащая, как у замёрзшего птенца. Он не хотел, чтобы Руслан видел его зависимость от чего-то такого простого, как тепло человеческой ладони. Но в то же время где-то глубоко внутри, в самом тёмном и потаённом углу его сознания, билась мысль о том, что, может быть, именно этого он и хотел. Ладонь раскрылась, и на бледной коже, в свете уличных фонарей, стали видны следы от ногтей – полукруглые вмятины, которые он оставил сам себе, пытаясь удержать контроль. Данила сделал вдох. И его рука – сама, без разрешения – скользнула в сторону и легла поверх чужой ладони, переплетая её со своей. Младший почувствовал, как чужие пальцы едва заметно шевельнулись и чуть приподнялись, будто хотели заключить чужую руку в мягкий, ненавязчивый плен. Это движение было настолько осторожным и деликатным, что его можно было и не заметить, если не ждать его. Но Данила ждал. Он не отдавал себе в этом отчёта, но всё его существо сейчас было настроено на этого человека и его терпеливое ожидание. — Тепло? — неожиданно поинтересовался кареглазый, не поворачивая головы. — Мгм, — вздрагивая от неожиданности, буркнул себе под нос младший, чувствуя, как тепло медленно, но верно прогоняет остатки холода из его пальцев. Руслан чуть улыбнулся, и Данила, заметив эту слишком счастливую улыбку, смущённо уткнулся в ворот куртки как можно глубже. — Надо будет тебе перчатки купить, — между делом бросил старший, отчего в ответ получил лишь тихий хмык. Машина свернула на светлую улицу, мимо проплыли ухоженные фасады, аккуратные газоны, припаркованные машины – всё то, что говорило о достатке и покое, которых Кашин никогда не знал. Он смотрел на эти дома и думал о том, что за одним из этих окон сейчас горит свет, и в этом свете люди, которые ждут Руслана – и, наверное, его тоже. Тушенцов припарковал Майбах у подъезда с лепниной и дубовой дверью. Шатен наконец убрал руку. И Данила, сам того не ожидая, почувствовал короткий, почти неосознанный укол сожаления, но всё же ощутимый. Пальцы, согревшиеся и порозовевшие, на секунду задержались на чужой ладони, будто прощаясь, а потом скользнули в сторону. Он открыл дверь и вышел в холодный питерский воздух, который сразу же обжёг лицо и заставил поёжиться. Но внутри него что-то осталось – тепло, которое он унёс с собой, как уносят уголёк из костра, чтобы разжечь свой собственный. Холод сразу же принялся обжигать щёки, напоминая, что тепло, оставшееся в ладони, было всего лишь короткой передышкой, а не переменой климата. Кашин поёжился, спрятал руки в карманы и огляделся. Двор, в котором они оказались, был не просто двором. Это было именно то пространство, которое жило своей собственной, почти отдельной жизнью – как будто кто-то вырезал клочок старого Петербурга, вдохнул в него тепло и бережно поместил за кованую ограду, подальше от сырости и холода остального города. Данила никогда не видел ничего подобного. Он привык к коммунальным дворам-колодцам, где асфальт вздыблен корнями, где вечно пахнет сыростью и кошками, где детские площадки – это ржавые качели и песочница с окурками. А здесь… Здесь всё было иначе. Двор был замкнутым – три старых корпуса, выкрашенных в мягкий, почти персиковый цвет, образовывали почти правильный квадрат, и только четвёртая сторона оставалась открытой, упираясь в невысокую кованую ограду, за которой угадывался ещё один двор – и так далее, дальше, в глубину квартала, где дома смыкались, как страницы старой книги. Дома соединялись арками – тёмными, прохладными даже летом, с выщербленными кирпичами и закруглёнными сводами, в которых гулко отдавались шаги. В арках горели тусклые лампы, и их свет дрожал на стенах, как отражение свечи в тёмной воде. По периметру двора росли старые деревья, с разлапистыми ветвями, которые летом, наверное, смыкались над головой, образуя зелёный туннель, а сейчас, осенью, стояли полуголые, с редкими жёлтыми листьями, которые дрожали на ветру, как последние монеты в кармане. Под деревьями стояли скамейки, с чугунными ножками и выцветшими, почти стёртыми спинками. На одной из них сидела пожилая женщина в пуховом платке и кормила голубей, которые слетались к её ногам серой, воркующей массой. В центре всего этого был разбит небольшой сквер, с аккуратными дорожками из плитки, кустами шиповника, уже тронутыми первым морозом, и маленьким, почти игрушечным фонтаном, который сейчас, зимой, был выключен, и его чаша, наполненная дождевой водой, покрылась тонкой коркой льда. Вода в этой чаше застыла неровно – где-то гладко, как стекло, где-то бугристо, с пузырями, и сквозь эту корку виднелись тёмные, мёртвые листья, упавшие на дно ещё в сентябре. Данила смотрел на этот сквер – и чувствовал щемящее ощущение того, что он смотрит на мир, который никогда не был его. Кашин вырос в суровых реалиях. Его двор был другим – не этот ухоженный, почти игрушечный, а серый, тесный, зажатый между панельными девятиэтажками, где асфальт был изломан, как старая кость, а качели во дворе скрипели так, что казалось, будто они плачут. Там не было фонтанов. Лишь огромная, непросыхающая лужа, которая летом превращалась в болото, а зимой – в каток с торчащими из-под льда осколками кирпича. Вместо кустов шиповника – только чахлые тополя, которые каждую весну пытались зацвести, но их обрезали слишком коротко, и они стояли, как отрубленные руки, тянущие к небу искорёженные пальцы. Да и дети там были – старше, злее, с пустыми глазами и руками, которые всегда знали, куда бить. Там нельзя было просто жить. Там нужно было выживать. И для этого нужно было понимать правила – неписаные, но от этого не менее строгие. За любой кривой базар нужно было отвечать. Это была та самая горькая правда, впитанная с молоком матери – или, точнее, с той самой жидкой кашей, которой его кормили в коммуналке, когда денег не было даже на молоко. Руслан бесшумно подошёл к младшему. Парень стоял чуть позади, в правой руке держа коробку с тортом, а в левой – ключи от машины, которые он задумчиво перекатывал между пальцами. — Не думай, что здесь живут обычные работяги, — неожиданно кинул старший, из-за чего Данила вздрогнул и развернулся к парню. — Давид очень многим заплатил за то, чтобы здесь жить. Кашин прищурился, пытаясь понять, что именно скрывается за этими словами – просто необдуманная фраза или что-то более глубокое, какая-то очередная проверка, которую ему устраивают прямо сейчас, на этом заснеженном пятачке. — Идём, — кинул шатен без понуканий и направился к подъезду. Данила на секунду задержался у машины, чувствуя, как холод пробирается под куртку и оседает где-то между лопатками, и эта короткая задержка была нужна, чтобы уложить в голове услышанное. Он не дурак и знал, что за такую жизнь платят не только деньгами. Но одно дело – знать это разумом, а другое – стоять на пятачке чужого двора и слышать подтверждение из уст человека, который сам когда-то начинал с той же пустоты. Он всё-таки шагнул следом, и листья под его ботинками коротко и сухо похрустели, как будто под ногами ломалась не смерзшаяся листва, а старая, выцветшая бумага, которую слишком долго хранили в сыром месте. Руслан ждал у двери, и в его руке уже появилась маленькая пластиковая таблетка от домофона. Он приложил её к панели, и она ответила тихим, коротким писком, и замок внутри двери щёлкнул так мягко, что этот звук показался Даниле почти вежливым. Дверь поддалась, и они вошли в подъезд, и тёплый воздух ударил в лицо. Лестница уходила вверх широкими, пологими маршами, и на каждой площадке стояли кадки с растениями, чьи листья блестели в свете ламп, и свет здесь был не казённый, а мягкий, будто его специально подбирали так, чтобы он не резал глаз. Тушенцов прошёл вперёд, не оборачиваясь, и его шаги по плитке звучали глухо и ровно, и Данила поймал себя на том, что идёт следом почти на цыпочках, стараясь не нарушать эту чужую, налаженную тишину, и тут же разозлился на себя за это почти рефлекторное желание стать тише, будто он всё ещё был мальчишкой, которого учили не привлекать к себе внимания. Лифт ждал их в конце площадки, и его дверцы разъехались беззвучно, и внутри было зеркало, в котором младший увидел себя рядом с Русланом и на секунду не узнал эту пару – один в дорогом пальто, другой в старой куртке, которая казалась ещё старше в этом свете, – и это отражение подействовало на него сильнее любых слов. Он отвёл глаза и уставился на панель с кнопками, и когда Руслан нажал на седьмой этаж, кнопка загорелась ровным, спокойным огоньком, и лифт тронулся так плавно, что движение выдавал только лёгкий толчок где-то под ложечкой. Когда на панели засветилась четвёрка, Даниле вдруг стало волнительно, и это волнение было до того нелепым и неуместным, что он сам не сразу сумел его опознать. Кашин, привалившись плечом к зеркальной стенке, смотрел на своё отражение и чувствовал, как внутри него просыпается забытое ощущение собственной неправильности. В отражении на него смотрел парень в старой, заношенной куртке, с рыжими волосами, торчащими в разные стороны после ветра, с бледным лицом, на котором слишком резко проступали веснушки и слишком явно читалась усталость; и рядом с этим парнем стоял Тушенцов – в дорогом пальто, с ровным, спокойным лицом, и от этого соседства Кашину вдруг стало так стыдно, будто его выставили на всеобщее обозрение в чём-то постыдном. Он знал, что Давид – не тот человек, который станет оценивать его по одежде, знал, что его и так видели в худшем состоянии, чем сейчас, но знание это почему-то не помогало, потому что дело было не в нём, а в нём самом, в той глубоко въевшейся привычке чувствовать себя чужим среди тех, у кого есть дом, стол, тепло и право приглашать гостей, не извиняясь за собственную жизнь. Ладони, сжатые в карманах куртки, стали влажными, а кончики пальцев снова начали неметь, и Кашин, чтобы хоть чем-то себя занять, начал перебирать в кармане старый билет на метро, который завалялся там неизвестно с каких времён, и это механическое, бессмысленное движение помогало ему не думать о том, что через несколько минут он войдёт в чужую квартиру и должен будет стоять там, среди людей, которые знают Руслана совсем другой жизнью, не той, в которой он, Данила, был обузой. Он смотрел на цифры, загорающиеся над дверью, и с каждым этажом чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, от которого хочется сжаться в комок и исчезнуть, и он уже почти убедил себя, что всё будет нормально и что это просто ужин, ничего больше, – когда вдруг почувствовал, как что-то тёплое, лёгкое, почти невесомое коснулось его мизинца. — Не нервничай, — негромко проговорил Тушенцов, и его голос в замкнутом пространстве лифта прозвучал слишком мягко. — Они не кусаются. Данила фыркнул и отвёл взгляд, уставившись на панель с кнопками, будто там, среди цифр и огоньков, можно было найти что-то более интересное, чем собственное отражение и чужое плечо в полуметре от него. — Я не нервничаю, — бросил он, и голос его прозвучал почти убедительно, если не вслушиваться в то, как он дрогнул на последнем слоге. Младший сам не заметил, как его палец, лежавший в чужой руке безвольно, будто случайно, шевельнулся и прижался к пальцу Руслана чуть крепче, как прижимается к тёплому боку матери замёрзший котёнок, который сам ещё не понимает, что ищет тепла. Это движение было настолько мелким и незначительным, что его можно было бы списать на неровный ход лифта, но Кашин знал, что это не случайность. Он хотел, чтобы Тушенцов взял его за руку целиком, как это было в машине. Чтобы его ладонь уверенно накрыла ладонь Данилы, без этой осторожной деликатности, которая была сейчас между ними, и в этом желании было столько детского, почти постыдного, что Кашин зажмурился на секунду, пытаясь задавить его в себе. Парень не заметил, в какой момент рука Руслана перестала быть для него угрозой и стала тем, чего он ждёт, чего ему не хватает, когда её нет рядом. Он не помнил, и теперь уже поздно что-то менять, потому что это стало слишком личным и до того приятным, что отказываться от этого было бы всё равно что отрезать от себя кусок. Лифт остановился на седьмом этаже с тем же мягким, почти вежливым толчком, с каким начал движение, и его дверцы разъехались в стороны, выпуская их в полумрак коридора, где на стенах горели те же тусклые, будто бы стесняющиеся своего света лампы. Данила вышел первым – не потому, что хотел быть впереди, а потому, что ноги сами понесли его вперёд, пока голова ещё не решила, готов ли он. И это было странно: всю жизнь он привык, что сначала решение, потом шаг, а тут выходило наоборот – тело уже сделало выбор, а разум всё ещё догонял его, спотыкаясь о собственные сомнения. На площадке было три двери – две обычные, тёмные, с аккуратными номерками, и третья, к которой они шли, выделялась уже хотя бы тем, что была обита не кожей, а чем-то мягким, тканевым, и в её бархатистой поверхности утопал дверной молоток, отлитый в форме чьей-то ладони. Данила смотрел на этот молоток и думал о том, что никогда в жизни не видел ничего более неуместного в подъезде, и одновременно – ничего более уместного в доме, где живут люди, которые могут позволить себе не думать о том, как это выглядит со стороны. Руслан нажал на звонок, и за дверью почти сразу послышались чуть тяжеловатые шаги. Дверь открылась, и на пороге появился Декунов, и Кашин на секунду замер, потому что увидел перед собой совсем не того человека, с которым расстался несколько часов назад в клубе. Сейчас брюнет был одет в простую, мягкую после стирки футболку, домашние штаны и обычные войлочные, с примятой пяткой, тапочки. Да и его лицо, только что жёсткое и собранное, вдруг стало расслабленным, почти мальчишеским. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на них своими хитрыми глазами, в которых явно не скрывалось то, что он ждал этого визита и уже успел придумать, как будет подкалывать гостей. — Ну наконец-то, — проговорил парень вместо приветствия. — Я уж думал, вы там в лифте застряли. Или, — он перевёл взгляд с Руслана на Данилу и обратно, и его улыбка стала чуть шире, — или вы там решали, кто первым войдёт. — Мы решали, кто первым будет нести торт, — отозвался Тушенцов, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на усталую, но всё же искреннюю усмешку. — Но кое-кто себя еле нёс, поэтому мне пришлось тащить сразу и то и другое, — парировал кареглазый, из-за чего сразу получил локтем в бок. — Ну себя он нёс достойно, — согласился Давид, переводя взгляд на Данилу. — Долго тебя Руслан уговаривал к нам прийти? — Он не уговаривал, — слегка замявшись, кинул Кашин. — Я сам согласился. — Вот как, — протянул брюнет, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ну, тогда проходите, не стойте на пороге. У нас не принято разговаривать через дверь. Декунов отступил в сторону, пропуская их внутрь. На полке у входа лежали чьи-то перчатки, рядом стояла коробка с новогодними украшениями, из которой торчала мишура, а на стене висела фотография, где Арина и Давид смеялись, глядя не в камеру, а друг на друга, и эта фотография почему-то сказала Даниле о них больше, чем могли бы сказать любые слова. Младший снял куртку, повесил её на крючок у входа, и его старая, заношенная ткань рядом с чужими вещами показалась ему почти вызывающей, будто он принёс с улицы не только холод, но и напоминание о том, что за пределами этого дома существует другой Петербург, о котором здесь, возможно, стараются не думать. — Торт, — напомнил Руслан, протягивая коробку. Давид взял её, но не сразу унёс на кухню, а сначала приподнял её с чуть насмешливым удовольствием и посмотрел на Тушенцова. — Вот что значит лучший друг, — с издёвкой процедил парень, — знает, что я не люблю орехи, и купил именно «Сникерс», — по слогам прочитал с этикетки название брюнет, и в его голосе было столько преувеличенного возмущения, что Данила невольно усмехнулся, хотя сам не понял, что именно его рассмешило – интонация Давида или то, как Руслан, стоявший чуть позади, едва заметно поморщился. И в этот момент, когда Декунов ещё что-то говорил, а шатен отвечал ему с той же ленивой насмешкой, за спиной брюнета мелькнула ещё одна фигура – лёгкая, тонкая, с волосами, собранными в небрежный пучок, и с таким лицом, будто она только что вышла из другого, более тёплого и более живого мира. Арина остановилась в дверях, и её взгляд, скользнув по Руслану, остановился на Даниле. — Ой, — вырвалось у неё, и это «ой» было настолько искренним, настолько непосредственным, что Кашин даже не сразу понял, что это относится к нему. Девушка сделала шаг вперёд, и её тёплые, внимательные глаза прошлись по его фигуре с таким выражением, будто она увидела ангела. — Господи, – выдохнула она, и в её голосе не было ни капли той снисходительности, которой боялся младший. — Да он же совсем мальчишка, — непонятно к кому обращаясь, испугалась девушка. — Сколько тебе лет? — Двадцать один, — растерянно ответил Данила, и голос его прозвучал глухо, потому что он не привык, чтобы на него смотрели с таким откровенным, почти детским восхищением, которое он не знал, куда девать. — Двадцать один, — повторила Арина, и в её голосе было что-то среднее между удивлением и той особой нежностью, которая появляется у женщин, когда они видят кого-то, кто кажется им слишком юным, слишком хрупким для этого мира. — А выглядишь вообще на восемнадцать. Руслан, ты почему не сказал, что он такой... Она запнулась, подбирая слово, и её взгляд продолжал скользить по чужому лицу с почти материнским изумлением, с которым смотрят на что-то хрупкое и красивое, чего не ожидали встретить в таком месте и в такое время. — Какой? — спросил Руслан, и в его голосе проскользнула едва заметная настороженность. — Ангельский, — ответила Буланова, и это слово прозвучало так искренне, что Данила на секунду перестал дышать. — Я говорил, — отозвался Тушенцов, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на смущение вперемешку с ревностью, которое он тут же попытался скрыть за привычной усмешкой. — Худой какой, — снова переводя всё своё внимание на младшего, проговорила девушка. — Руслан, тебя вообще кормит? Или ты у него на подножном корму? — Кормлю, — огрызнулся Тушенцов, перебивая подругу. — Он просто не набирает. — Не набирает, — передразнила она, и её улыбка стала чуть шире. — Все они не набирают, пока не начнёшь следить. — Она отступила на шаг, но её взгляд всё ещё был прикован к Даниле, будто она не могла на него насмотреться. Младший тем временем стоял уже почти весь красный. Он уже пожалел, что не послал Руслана ещё в клубе с этим его предложением знакомства. Арина, заметив его состояние, вдруг осеклась, и её лицо, только что светившееся откровенным, почти детским восхищением, вдруг стало более собранным и внимательным, будто она только сейчас поняла, что своими словами, сказанными так легко и так искренне, могла смутить гостя. Она отступила на полшага, и её руки, до этого тянувшиеся к нему, опустились, и она посмотрела на него с чуть виноватой нежностью. — Прости, — проговорила девушка. — Я, кажется, тебя смутила. — Нет-нет, всё хорошо, — тут же выставляя перед собой руки, протараторил Данила, — я просто не привык ходить по гостям. Арина, заметив его смущение, мягко улыбнулась и, не делая больше резких движений, чуть отступила в сторону, освобождая проход. Она всё ещё смотрела на Данилу с тем тёплым, почти материнским любопытством, которое, впрочем, не давило, а скорее обволакивало, как плед, брошенный на плечи в промозглый вечер. — Ну, раз всё хорошо, тогда проходите, проходите, — заговорила она, и голос её звучал теперь спокойнее, хотя в нём всё ещё звенела та самая нота искреннего изумления. — Что мы в коридоре-то стоим? Давид, ну что ты как неродной, проводи гостей в гостиную. Декунов, всё ещё державший торт, насмешливо приподнял бровь, но спорить не стал. Он кивнул в сторону арки, ведущей вглубь квартиры, и первым пошёл вперёд, оставив Руслана и Данилу следовать за ним. Арина же, вместо того чтобы присоединиться к мужу, замедлила шаг и оказалась рядом с Кашиным, и в этом её движении не было ничего нарочитого – простое, естественное желание быть ближе к человеку, который ей понравился с первого взгляда. — Ты, наверное, устал с дороги? — спросила она, и голос её был тихим, почти заговорщицким, будто она спрашивала о чём-то очень личном. — Руслан в последнее время любит быструю езду. Я его иногда ругаю, но он всё равно не слушает. Голубоглазый, шедший чуть позади, не сразу нашёлся с ответом. Он привык к тому, что в незнакомых домах нужно сначала осмотреться и понять правила. Но здесь, в этой квартире, пахнущей чем-то тёплым и неуловимым, правил будто бы не существовало. Или они были настолько простыми, что их не нужно было разгадывать. — А, нет, я привык, — легко вымолвил младший, слегка улыбаясь девушке, чтобы точно заверить её. Арина кивнула, будто этот короткий ответ был для неё целой историей, и, не сбавляя шага, повела его в гостиную. Комната оказалась такой же тёплой и обжитой, как и коридор. Большой диван с пледом, брошенным на спинку, низкий столик с книгами и чашками, на подоконнике – целая плантация растений, которые тут же заметил Данила и не смог отвести взгляда. Кашин не был ботаником, но что-то в этих зелёных листьях, тянущихся к свету, отзывалось в нём смутным, почти забытым чувством детства и покоя. Он сам не заметил, как сделал шаг в сторону подоконника, и Арина, перехватив этот взгляд, улыбнулась ещё шире. — Любишь цветы? — спросила она, и в её голосе не было ни капли той снисходительности, с которой взрослые иногда спрашивают детей об их глупых увлечениях. Только искренний интерес. — Не то чтобы, — смущённо признался парень, и его взгляд всё ещё блуждал по зелёным листьям. — Просто у меня мама разводила. Слово вырвалось раньше, чем он успел его остановить, и он тут же сжался, ожидая, что сейчас последует вопрос, от которого станет больно. Но Буланова лишь кивнула, и её лицо стало задумчивым, почти мечтательным. — Моя мама тоже, — тихо сказала она. — У нас был целый подоконник в фиалках. Видимо, поэтому никогда не могу пройти мимо них. Она помолчала, и в этой паузе не было неловкости. Только тихое, общее понимание, которое Данила не ожидал здесь встретить. В гостиной тем временем Руслан облокотился о спинку кресла, стоявшего чуть в стороне, и смотрел на эту сцену с выражением, которое сам себе не смог бы объяснить. Он знал, что Арина – человек, который легко находит общий язык с кем угодно, но то, как она смотрела на Данилу, как говорила с ним, как будто они были знакомы сто лет, отзывалось в нём чем-то острым и неприятным. Давид, стоявший у стены, перехватил взгляд друга и едва заметно усмехнулся, но ничего не сказал. — Ой, у нас был точно такой же дома, только я никогда не мог запомнить его название, — вдруг кинул рыжеволосый, указывая на растение, стоявшее в прихожей, мимо которого они только что прошли. Арина обернулась, проследив за его взглядом, и её лицо осветилось той улыбкой. — А, это спатифиллум, — ответила светловолосая. — «Женское счастье». Мне его Давид на годовщину подарил. Только он у меня капризничает, никак не зацветёт. Данила на секунду задумался, и его взгляд стал внимательным, почти профессиональным. — Он у вас стоит в тени, — сказал он, кивнув на прихожую. — А он свет любит, но не прямое солнце, — хмыкнул он. — И поливать надо, когда листья чуть опустятся, а не вместе со всеми. Он тогда зацветёт. Арина замерла. Её руки медленно поднялись ко рту, и она посмотрела на младшего с таким выражением, будто только что увидела чудо. В гостиной стало тихо, и даже Руслан, который до этого молча наблюдал за этими двумя, чуть выпрямился. — Господи, — выдохнула Арина, и её голос дрогнул. — Да ты же золотце, а не мужчина! Она обернулась к мужу и другу, стоявшим с одинаково ошарашенными лицами, и в её глазах вспыхнуло что-то почти воинственное. — Теперь я понимаю, почему Руслан тебя ото всех прятал, — выдохнула девушка, и в её голосе зазвенело торжество. Она снова повернулась к Даниле, и её улыбка стала мягче, почти нежной. — Всё, — сказала она, решительно беря его под локоть. — Вы уж извините, но я его забираю с собой на кухню. Кашин не успел даже пикнуть, как Арина уже увлекала его за собой. В коридоре он обернулся через плечо и встретился взглядом с Русланом, но, заметив плохо скрываемое неудовольствие, показал язык и быстро отвернулся. Давид, оставшийся стоять у стены, медленно перевёл взгляд с удаляющейся спины Данилы на друга, и уголок его губ дрогнул. — Мне уже пора ревновать? — протянул он, и в его голосе было больше сарказма, чем он обычно позволял себе в домашней обстановке. Шатен медленно повернул голову. — Ты не поверишь, — лениво промурлыкал кареглазый. — Но я хотел спросить то же самое. Они замолчали, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Кухня оказалась большой и светлой, с деревянными фасадами шкафов и подоконником, на котором теснились горшки с зеленью – петрушка, базилик, ещё что-то, названия чего младший не знал. Арина, не отпуская локоть Данилы, подвела его к столу и усадила на стул с высокой спинкой, стоявший у самого окна. Сама же принялась хлопотать у плиты, то и дело оглядываясь через плечо, будто боялась, что гость вот-вот растворится в воздухе, как утренний туман за окном. — Значит, у меня не у одной весь подоконник был заставлен фиалками, — заговорила она, и в её голосе не было той светской лёгкости, с которой обычно начинают разговор с малознакомым человеком. Она говорила так, будто продолжала давно начатую беседу, и Данила, сам того не замечая, немного расслабил плечи. Она обернулась, и в её глазах было что-то такое тёплое и вместе с тем внимательное, что Кашин вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется ответить. — Не одна, — довольно согласился голубоглазый. — Только у меня мама больше на герань налегала. Говорила, что фиалки слишком нежные для нашей квартиры. Что им нужен покой, а у нас вечно двери хлопают и соседи ругаются. Арина понимающе кивнула. — У нас тоже соседи были не подарок, — выдохнула она, ставя перед ним стакан с соком. — Но мама считала, что цветы – это её личная территория, куда никому нет доступа. Особенно соседям. В улыбке Булановой было столько понимания, что Кашин вдруг понял: она не пытается специально его разговорить. — А ты сам? — спросила светловолосая, усаживаясь напротив. — Тоже разводишь? Или только советами разбрасываешься? Данила хмыкнул, и этот звук получился почти естественным. — У меня орхидея есть, — сказал он, и сам удивился, как просто это прозвучало. — Мне её одна бабушка на улице отдала. Арина приподняла бровь, и в её глазах вспыхнуло что-то похожее на восторг. — Просто так? — переспросила она. — Угу, — Данила пожал плечами, чувствуя, как краска медленно заливает щёки. — Я мимо шёл, а она сидела с этими горшками. Сказала, что у меня глаза грустные и что цветок мне поможет. Мне сначала как-то неудобно было, но она всё же уболтала. Арина, смотря на гостя, задумалась, слегка прикусывая нижнюю губу. — Знаешь, — наконец вымолвила она. — Я всю жизнь думала, что цветы – это женское дело. Ну, знаешь, как готовка там или вышивание. А потом встретила Давида, и он однажды сказал, что если мужчина умеет обращаться с растениями, значит, он умеет быть терпеливым. А терпение – это то, чего в нашем мире катастрофически не хватает. Она отпила чай, который не успела допить перед гостями, и посмотрела на Данилу поверх чашки. — Ты, я смотрю, терпеливый, — сказала она без всякого перехода. — Иначе не выдержал бы Руслана. Парень поперхнулся чаем, и Арина тут же замахала руками, изображая раскаяние. — Ой, прости, прости, — затараторила она. — Я не в том смысле. Она поставила чашку и подалась вперёд, опираясь локтями о стол, и её лицо стало вдруг очень серьёзным. — Дань, — позвала она, и это имя в её устах прозвучало не как обращение к малознакомому человеку, а как к старому другу, которого она давно ждала. — Можно я тебя так буду называть? А то «Данила» – это как-то слишком официально для человека, который разбирается в спатифиллумах лучше меня. Кашин растерянно кивнул, и Арина улыбнулась так, будто он сделал ей подарок. — Слушай, — начала она, и голос её стал тише, почти вкрадчивым. — Я не собираюсь читать тебе нотации и уж тем более лезть в душу. Но я вижу, что тебе не очень комфортно. И я хочу, чтобы ты знал: здесь тебе ничего не грозит. Младший поднял на неё глаза, и в них было столько недоверия, что Арина почувствовала, как у неё самой что-то сжимается в груди. — Я не знаю, что тебе рассказывал Руслан, — продолжала она. — И что ты сам себе придумал. Но я максимально негативно отношусь ко всему, что эти оба творят, и тем более к тому, что они втянули в это тебя, — тяжело выдохнула светловолосая. — Давид мало рассказывает всё то, что происходит, но о тебе Руслан мне сам все уши прожужжал. Данила медленно опустил чашку на стол. Его пальцы всё ещё сжимали тёплый фарфор, и это было единственное, что не давало ему вскочить и выбежать из этого города, где каждый считал своим долгом рассказать ему о том, что он сам о себе не знал. Оказывается, он был не просто неудобной деталью в чужой игре, а темой разговоров, которые велись за его спиной. Буланова заметила, как изменилось лицо напротив. Не то чтобы оно стало злым или обиженным – скорее, в нём промелькнуло что-то похожее на загнанность. — Только не подумай, что он рассказывал мне что-то личное, — проговорила она. — Руслан вообще не из тех, кто выворачивает душу наизнанку. Даже с Давидом он скорее зубами скрипит, чем признаётся, что ему плохо. Но когда человек годами ходит по краю и вдруг начинает говорить о ком-то ещё, кроме работы и проблем, – это, знаешь ли, заметно. Она взяла со стола салфетку и принялась машинально складывать её уголки. — Я не знаю, что именно между вами произошло, — продолжила Арина, не поднимая глаз от салфетки. — И не прошу рассказывать. Но для Руслана как для своего друга я хочу только счастья, — взволнованно выдохнула девушка, оставляя на салфетке царапину от ногтя. — А счастливым я впервые увидела его, когда в его жизни появился ты. Светловолосая провела пальцем по сложенной салфетке, разглаживая последний изгиб, и аккуратно отложила её в сторону, будто поставила точку в предложении, которое не собиралась продолжать. Её лицо, ещё секунду назад серьёзное и чуть печальное, вдруг просветлело, и она хлопнула ладонью по столу, обозначая перемену настроения. — Так, ладно, — сказала она, поднимаясь со стула. — Не хочу грузить тебя своими мыслями, да и нас, думаю, уже заждались, — кивая в гостиную, кинула девушка, подходя к плите, где на медленном огне томилось что-то густое и пряное. Данила моргнул, не сразу успевая перестроиться. Буланова тем временем вытащила из шкафчика тарелки – глубокие, с тонким синим ободком по краю, – и принялась ловко, почти артистично, раскладывать по ним тушёное мясо с овощами. — Ты сиди, сиди, — бросила она через плечо, услышав, как младший заёрзал на стуле. Но Данила уже встал и не собирался садиться обратно. В его понимании, если ты в чужом доме и видишь, что человек делает что-то один, а ты сидишь и смотришь – это неправильно. — Ладно, — вдруг сдалась Арина, и в её глазах вспыхнула та самая искра, с которой она, вероятно, в детстве соглашалась на авантюры, грозившие неприятностями. — Только чур не ронять. Эти тарелки, — она кивнула на стопку, — Давиду ещё его бабушка отдавала. Он с ними носится, как с писаной торбой. Парень коротко кивнул и принял из её рук первую тарелку, и в этом простом движении было столько сосредоточенной, почти мальчишеской серьёзности, что Арина невольно улыбнулась. — В гостиную, — кивнула она. — Там на столе уже всё готово. И… — она запнулась на секунду, будто решая, стоит ли говорить, — мне показалось, что Руслан, возможно, напридумывал там себе что-то неправильное. Поэтому если он будет смотреть волком, не обращай внимания. Кашин фыркнул, и этот звук получился на удивление лёгким. — Волком, — пробормотал он себе под нос, подхватывая вторую тарелку. — Он скорее овчарка, которая охраняет миску, к которой её не подпускают. Арина прыснула, прикрывая рот ладонью. — Вот и я о том же, — согласилась она и, подхватив оставшиеся тарелки, шагнула к двери. Голубоглазый шёл следом за девушкой, стараясь ступать как можно тише, и почему-то чувствовал себя почти как на плацу, где каждый шаг может быть оценён и осуждён. Тарелки в его руках были тёплыми, почти горячими, и это тепло медленно, но верно перетекало в ладони, отгоняя остатки холода, поселившегося там ещё в машине. Гостиная открылась перед ними мягким светом торшера и негромким гулом голосов. Руслан, стоявший у окна, обернулся на звук шагов, и его взгляд, скользнув по Арине, тут же остановился на Кашине. В этом взгляде было именно то, о чём предупреждала Буланова. Кареглазый смотрел, как младший, стараясь не расплескать, несёт тарелки, и в его глазах читалось столько всего, что Кашин, перехватив этот взгляд, едва не споткнулся на ровном месте. — В следующий раз, когда решишь поиграть в официанта, можешь и на мне потренироваться. Однако, вопреки ожиданиям, рыжеволосый не стал отводить глаза. Вместо этого он, повинуясь внезапному, почти хулиганскому порыву, с расстановкой закатил глаза, вкладывая в этот жест всё своё отношение к чужой опеке и язвительным шуточкам. — Даже комментировать не буду, — рявкнул младший, ставя тарелку на стол с той аккуратностью, которая давалась ему с трудом, но которая, как он надеялся, должна была показать, что он не совсем уж безнадёжен. Данила уже запланировал добавить что-нибудь колкое, но, встретившись взглядом с Ариной, которая едва заметно покачала головой, лишь молча кивнул и сел на предложенный стул. Внутри него всё ещё клокотало, но это было уже не то раздражение, что раньше, а скорее усталое, почти примирительное ворчание. Он сделал то, что считал правильным, и, может быть, впервые за долгое время это не привело к ссоре, а лишь к короткой перепалке, которая, как ни странно, оставила после себя почти приятное чувство. Буланова, усевшаяся рядом с мужем, уже что-то тихо ему говорила, и её рука, лежавшая на его предплечье, была спокойной и уверенной. Младший смотрел на них и чувствовал, как в нём самом медленно, нехотя, но всё же начинает таять то напряжение, которое он принёс с собой в этот дом. Руслан, всё это время стоявший у окна, вдруг отлепился от подоконника и, не говоря ни слова, направился к столу. В гостиной было достаточно свободного пространства: широкий диван, два кресла, стулья, расставленные с тем расчётом, чтобы каждый гость чувствовал себя комфортно и не натыкался локтями на соседа. Но Тушенцов, обведя взглядом эту геометрию уюта, не выбрал ни диван, ни кресло. Он неторопливо обошёл стол и опустился на стул, стоявший вплотную к стулу Данилы – так близко, что их локти неминуемо должны были соприкоснуться при малейшем движении, а колени под столом оказались в опасной, почти неприличной близости. Кашин, молча сжав зубы, всё же слегка отодвинулся от старшего и перевёл взгляд на стол, который был накрыт с почти старомодной тщательностью, которая в наше время встречается всё реже. Мягкого, кремового оттенка, с едва заметным тканым узором по краю, скатерть была расстелена без единой складки, и на ней, как на ладони, стояли тарелки с тонким синим ободком и столовые приборы, разложенные с почти ритуальным вниманием, которое говорило о том, что в этом доме к ужину относятся не как к необходимости, а как к маленькому празднику. В центре стола, на небольшой деревянной доске, лежал нарезанный хлеб. Рядом – блюдо с овощами, нарезанными крупно, по-деревенски, и соусник с чем-то тёмным и пряным, от которого шёл густой, почти осязаемый запах. И ещё маленькие круглые свечи в низких стеклянных стаканчиках, которые уже начали оплавляться, и их огоньки дрожали на сквозняке, превращая лица сидевших за столом в мягкие, почти акварельные пятна. Давид, сидевший во главе стола, откинулся на спинку стула и, обведя взглядом это своё маленькое королевство, довольно хмыкнул. — Ну что, — торжественно начал брюнет. — По чуть-чуть? Для настроения. Он потянулся к бутылке из тёмного стекла с золотой фольгой на горлышке, стоявшей в стороне от общего стола, – и вопросительно приподнял бровь, глядя на лучшего друга. Тушенцов, который уже успел устроиться на своём стуле, медленно покачал головой. — Я за рулём, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Да и ты без бутылки сегодня слишком весёлый. Даймур фыркнул, но спорить не стал. Он перевёл взгляд на второго гостя, и в его глазах промелькнула хитрая искра. — А ты, Дань? — спросил он, и его голос был почти ласковым. — Тебе-то можно. Ты не за рулём. Данила поднял на него глаза. Нет уж. Хватило ему один раз «просто выпить». Он бы не хотел, чтобы его тело и чувства снова управлялись чем-то извне. — Я тоже пас. — Мда, — возмущённо протянул брюнет. — Мне что, одному пить? Скучные вы, однако. Арина, сидевшая рядом, тихо рассмеялась и положила ладонь на его руку. — Не ворчи, — попросила она. — Хочешь – налей себе, никто тебе не запрещает. А они пусть как хотят. Парень снова фыркнул, но всё же отставил бутылку в сторону и взялся за вилку. — Ладно, — протянул парень, накалывая на вилку кусок мяса. — Но когда-нибудь, когда вы будете нуждаться в моральной поддержке, я напомню вам, когда вы отказались выпить за здоровье хозяина дома. — Я бы, конечно, мог сказать, что мы с Даней просто бережём твою печень, — хмыкнул кареглазый. — Но, судя по тому, как ты в последнее время налегаешь на всё, что горит, она, скорее всего, уже давно превратилась в изюм. Давид замер с вилкой в руке, и на его лице отразилась целая гамма чувств: от оскорблённого возмущения до того самого весёлого изумления, которое появлялось у него всякий раз, когда друг неожиданно давал сдачи. — Это ты меня сейчас так завуалированно сухофруктом назвал? — переспросил он, и его голос дал трещину. — Ты как Воро… — начал было шатен, но тут же осёкся. — Даня, он тоже слышит только то, что хочет, — буркнул он и тут же почувствовал, как его ощутимо щипают за ляжку под столом. — Но на самом же деле я как твой лучший друг должен был напомнить, что твоя печень, возможно, уже прошла полный цикл естественной переработки. Из свежего винограда – в изюм. Это, знаешь ли, дорогого стоит. Арина, сидевшая напротив, не выдержала и звонко расхохоталась, запрокинув голову, – и её смех был настолько заразительным, что Данила, который до этого изо всех сил сдерживался, чтобы не прыснуть, всё-таки не выдержал. — Нет, ну вы слышали, что он сморозил? — эхом отозвался Давид, и его лицо исказилось в гримасе преувеличенного страдания. — Арин, ну хоть ты пойми моё горе, — он повернулся к жене, ища поддержки. Буланова, всё ещё посмеиваясь, покачала головой. — Давид, Руслан прав, вообще-то, — возразила светловолосая. — Ты в последнее время слишком часто расслабляешься. Брюнет посмотрел на жену с таким видом, будто она только что предала его самым вероломным образом. — Вот, значит, как вы все запели, — протянул он, откладывая вилку. — Я уже сказал, что сделаю, когда вы подойдёте ко мне со своими проблемами. Тушенцов, который всё это время сидел с абсолютно невозмутимым лицом, вдруг наклонился чуть ближе к Даниле и тихо, почти шёпотом, но так, чтобы его слышали все, произнёс: — Не обращай внимания. Он всегда, когда проигрывает в споре, начинает страдать. Это у него от бабушки. Она тоже, когда не могла настоять на своём, начинала вздыхать и рассказывать, что ей, видимо, суждено умереть в одиночестве. Данила, который как раз подносил ко рту бокал с соком, поперхнулся и закашлялся, и его глаза наполнились слезами от смеха, который он изо всех сил пытался сдержать. Он поставил бокал на стол и, вытирая выступившие слёзы, посмотрел на старшего со смесью изумления и благодарности, которая появлялась у него всякий раз, когда Тушенцов неожиданно оказывался не просто ходячим мудаком, а живым человеком. — Ладно, забыли, — примирительно буркнул хозяин квартиры. — Всё-таки я собрал вас не для того, чтобы вы скооперировались против меня. Девушка, сидевшая рядом, мягко улыбнулась и положила ладонь на руку мужа. — Да брось, — сказала она. — Ты же знаешь, что мы тебя любим. Данила, который к этому моменту уже перестал кашлять, смотрел на Арину и Давида, на то, как Декунов, даже когда ворчит, всё равно чуть поворачивается к ней, будто ищет её тепла. И в этом было что-то до того настоящее, что парень вдруг остро почувствовал, что он тоже хочет понять, как два человека могут быть настолько разными и при этом настолько подходить друг другу, что это видно даже со стороны. Неужели у них с Русланом может быть что-то похожее? Может ли быть, что у них что-то, что не сводится к долгу и странной смеси ненависти и притяжения, которая была между ними с самого начала? Может быть, это и есть то самое? То, что у Арины и Давида? Только у них оно выросло во что-то большое и светлое, а у него с Русланом – во что-то колючее, запутанное, состоящее из недомолвок и боли. Но всё же живое и настоящее. Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли, и, чтобы хоть как-то вернуться в реальность, в эту тёплую кухню, где пахло пряностями и чужим счастьем, вдруг спросил, не глядя ни на кого конкретно, а так, будто вопрос вырвался сам собой: — А вы как познакомились? Буланова отставила чашку, которую всё ещё держала в руках, и удивлённо подалась вперёд, опираясь локтями о стол. — Эти двое, — водя в воздухе указательным пальчиком с мужа на друга семьи, начала девушка, — разгромили мне ларёк. — Да сколько раз уже нужно объяснять, что тот стеллаж правда сам упал! — перебил Тушенцов, явно недовольный тем, что разговор зашёл про былые времена. — Сам упал, — согласилась девушка с преувеличенной серьёзностью. — Только вот беда, Руслан, он до этого пять лет стоял, и ни разу не падал. А тут вдруг взял и упал. Ровно в ту секунду, когда ты попытался за ним спрятаться. Данила удивлённо приоткрыл рот буквой «о» и с видом самодовольного кота покосился на шатена, отчего Тушенцов, перехватив его, едва заметно поморщился. — Надо же, — восхищённо пробормотал Кашин. — Даже не мечтай, Кашин, я не прятался, — отрезал шатен, почти выплёвывая чужую фамилию. — Я искал… тактическое преимущество. — В ларьке три на четыре метра, — эхом уточнила Арина, и её улыбка стала шире. — Очень тактическое. Особенно учитывая, что ты его на себя и уронил. Давид, сидевший рядом с женой, тихо хмыкнул, отчего кареглазый, услышав его, медленно повернул голову и одарил друга испепеляющим взглядом. — Ты что-то имеешь против, Декунов? — Я? — Давид прижал ладонь к груди в жесте преувеличенной невинности. — Что ты, я просто вспоминаю, как ты свалил всё на меня и мне потом полчаса пришлось извиняться перед Ариной. — Я просто сразу смекнул, что она тебе понравилась, — хмыкнул Тушенцов. — Вот и решил тебе подсобить. — Да не перебивайте, — возмутилась девушка, из-за чего Тушенцов, пока она не видит, передразнил подругу. — Так вот. Когда-то я работала в маленьком киоске на углу, сигареты да всякую мелочь продавала. Смена моя заканчивалась поздно, и я уже закрывала окошко, когда вижу – двое парней бегут по улице и за ними кто-то гонится. Данила невольно представил эту картину: узкая улица, занесённая снегом, фонари, размытые метелью, и двое молодых парней, бегущих по этой белой пустоте. И где-то позади – погоня и чьи-то крики. — Они подбежали к ларьку, — продолжала Арина, и её голос стал тише, будто она боялась спугнуть воспоминание. — Я уже собиралась закрыть ставни, но они начали стучать в стекло, умолять, чтобы я их впустила. — Попрошу заметить, что умолял только Давид, — возмущённо кинул Руслан. — А я предложил тебе заплатить. Буланова недовольно цокнула и, подхватив столовое полотенце, кинула в друга. — Что тогда, что сейчас – так манер и не набрался! — рявкнула светловолосая. — Дань, я потом тебе без этих двух сорок на проводе всё подробно расскажу. Давид тотчас возмутился, изобразив оскорблённую невинность, и принялся рассказывать историю вместо жены, но только их с Русланом глазами, что ларёк был мал, а погоня – несправедлива, и что вообще в тот вечер они с Тушенцовым не бежали, а тактически отступали, но Арина лишь отмахнулась и посмотрела на мужа со снисходительной нежностью, от которой Даниле почему-то стало неловко, словно он подсмотрел за чужим поцелуем. Руслан, сидевший слишком близко, фыркнул в сторону, пробормотав что-то о том, что женщины запоминают только те детали, которые выгодны им, и Кашин, сам не ожидая от себя, коротко усмехнулся, но тут же спрятал усмешку за краем стакана, будто это могло спасти его от необходимости признать, что ему здесь не так уж и плохо. Буланова, заметив эту усмешку, словно только и ждала её, чтобы перебить мужа и продолжить начатый разговор. Девушка рассказала, как впустила их через заднюю дверь, как поставила между ними и преследователями свой хрупкий, но непререкаемый голос, как соврала, что никто не пробегал, и как потом, когда всё стихло, Давид остался чинить сломанную полку, потому что не мог уйти, оставив после себя беспорядок. В её голосе не было ни капли сентиментальности, но Данила вдруг понял, что именно из таких мелочей – из совранной вовремя лжи, из полки, которую чинят ночью, из чужого тепла, к которому возвращаются на следующий день, – и складывается то, что люди потом называют семьёй. — А что насчёт тебя? — неожиданно опомнилась светловолосая, слегка помахивая вилкой в сторону парня. — В плане? — приподнимая бровь, спросил голубоглазый. — Ну, — Буланова чуть склонила голову набок. — Я понимаю, что это не моё дело, но мне просто интересно, — пытаясь хоть немного отбелить себя, заверяла Арина. — Но для чего тебе понадобилось полмиллиона? За столом стало тихо. Давид перестал жевать и медленно опустил вилку на тарелку, и в его взгляде, когда он посмотрел на жену, было нескрываемое предупреждение, но девушка не обратила на это внимания. Руслан, сидевший рядом с Данилой, замер, и его рука, лежавшая на столе, медленно сжалась в кулак, но он ничего не сказал – то ли не хотел вмешиваться, то ли понимал, что этот вопрос рано или поздно должен был прозвучать, и что от ответа на него зависит что-то очень важное. Сказать всю правду, которую он всё это время скрывал, означало бы вновь вывернуть себя наизнанку перед тремя людьми, двое из которых были для него чужими, а третий – тем, перед кем он меньше всего хотел бы раскрывать своё прошлое. — Да так, — он небрежно пожал плечами. — По молодости понабрал долгов и выплатить не смог. Он чувствовал, как ложь оседает на языке чем-то горьким, и от этого внутри у него всё сжималось от отвращения к самому себе. Каждое слово было ещё одним кирпичиком в стену, которую Кашин сам же и строил между собой и людьми, которые, возможно, хотели бы его понять. Но самое единственное, что сейчас действительно волновало парня, было то, что Руслан, желавший всё это время узнать хоть крупицу прошлого Воробушка, даже голову не повернул, чтобы услышать его ответ. Может, он просто не поверил? Арина виновато оглядела парня. — Вот как, — повторила она задумчиво. — Прости, если это прозвучало слишком нагло. — Нет-нет, всё в порядке! — натянув на себя смущённую улыбку, кинул младший. — Просто я не люблю вспоминать прошлое. И в ту же секунду Данила почувствовал, как под столом чужое колено на секунду коснулось его колена. И парень, сам себя не понимая, прижался ближе. Остаток ужина прошёл спокойно. Каждый для себя решил не развивать неприятные темы, и Даня был этому несказанно рад. Настроение хоть немного и испортилось, но он очень старательно слушал, как Арина рассказывала про свою работу, про то, как она недавно начала вести бухгалтерию для нескольких небольших фирм, а Давид вставлял комментарии, от которых она то смеялась, то шутливо грозила ему вилкой. Когда с горячим было покончено, девушка убрала тарелки и принесла тот самый торт, который Руслан вёз через весь город. Данила смотрел, как она разрезает его, и думал о том, что этот вечер, который начался для него с раздражения и неловкости, каким-то непостижимым образом превратился в нечто тёплое и безопасное. — Давид, тебе побольше кусок? — мягко улыбаясь, спросила Арина, на что муж недовольно, но кивнул. Торт был сладкий, с густым шоколадным кремом, и Данила ел его молча, стараясь не смотреть на Руслана, который сидел слишком близко и слишком внимательно следил за каждым его движением. Потом всё как-то разом пошло к концу. Давид поднялся первым, потянулся, хрустнув плечами, и объявил, что им с Русланом нужно перекурить и обсудить пару дел – ничего серьёзного, просто пара вопросов по работе, которые не стоит тащить в дом. Тушенцов молча кивнул и вышел вслед за ним на балкон, и через стеклянную дверь голубоглазый видел, как они встали рядом, плечом к плечу, и закурили. Арина, заметив, что Кашин остался один, улыбнулась и кивнула на стол. — Поможешь? — спросила она, без всякого нажима, и младший, сам не ожидая от себя такой готовности, поднялся и начал собирать тарелки. Они мыли посуду вдвоём, и это оказалось до странного легко. Арина напевала что-то себе под нос – мелодию, которую Данила не знал, но которая почему-то казалась смутно знакомой, как будто он слышал её в детстве, в той жизни, где ещё были возможны простые вещи. Тёплая вода лилась из крана, пена скользила по тарелкам, и Кашин, вытирая их полотенцем. Будь сейчас здесь Руслан, он бы точно стукнул Кашина об косяк. Потому что в его доме Данила не то что ни разу не мыл посуду, а иногда даже специально марал её, когда шатен слишком много ворчит. — Я пойду скажу Руслану, что мы можем ехать, — оповещая девушку, вымолвил младший. — А, да, конечно. Голубоглазый поставил последнюю тарелку в сушку и направился к балкону, чтобы сказать Руслану, что можно ехать, как вдруг голоса стали слышны чуть отчётливее – дверь, видимо, приоткрылась от сквозняка, или Давид, жестикулируя, толкнул её плечом. Данила честно не собирался подслушивать. Он даже сделал шаг в сторону коридора, но что-то в интонации брюнета заставило его замереть. — Ты так и не ответил, — измученно выдохнул Декунов. — Почему ты до сих пор не скажешь ему? Рыжеволосый слышал, как Руслан глубоко затягивается. — Потому что не могу, — зарывая руку в чёлку, стыдливо признался Тушенцов. — Ты же видишь, как он шарахается от каждого моего взгляда. Если я сейчас скажу ему... — он запнулся, и Данила услышал, как он тяжело выдыхает, как будто пытается справиться с чем-то, что сидит у него в горле и не даёт дышать. — Он сбежит. Давид что-то тихо сказал, но Данила не разобрал слов, потому что кровь стучала у него в висках слишком громко, заглушая всё остальное. Но последнее предложение он услышал слишком отчётливо. — Наверное, я слишком сильно его полюбил. Дослушав до конца, ноги уже несли хозяина прочь от этого балкона. Пришёл в себя голубоглазый только когда он упёрся ладонями в деревянную столешницу и опустил голову, чувствуя, как воздух в лёгких не удерживается дольше секунды. В ушах всё ещё звучало это последнее, оброненное почти беззвучно признание. Арина вытирала руки полотенцем и говорила что-то про то, что теперь Данила желанный гость в их доме, но осеклась на полуслове, стоило ей поднять глаза. Младший был цвета нездоровой белизны, при которой веснушки проступают резче, чем обычно, с расфокусированным взглядом и побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край стола, – и полотенце в её руках медленно опустилось. Девушка отложила полотенце, сделала шаг ближе и остановилась на расстоянии, которое оставляло ему воздух, и это было самое милосердное, что кто-либо делал для него за очень долгое время. — Дань, — позвала она тихо, — тебе плохо? Он хотел ответить и обнаружил, что горло сжато до такой степени, что звук не проходит. Он качнул головой – не то «нет», не то «не знаю», – и сам не смог бы объяснить, что именно отрицает, потому что внутри всё было разъедено стыдом: он подслушал то, что не предназначено для его ушей, и, подслушав, не нашёл в себе сил остаться и дослушать до конца, как будто правда, однажды допущенная внутрь, могла его убить. Слова ещё не сложились в нём в нечто, что можно произнести, не соврав хотя бы наполовину, и врать Арине, при её открытом лице и тёплых руках, было бы низостью, на которую он не был способен даже сейчас, в самом своём худшем состоянии. Он сделал вдох, и воздух вошёл в лёгкие с царапающей медлительностью, отчего на выдохе ему удалось вытолкнуть из себя нечто членораздельное. — Просто голова заболела, ничего страшного, — успокаивая, заверил Кашин. — Я, наверное, пойду. Подожду Руслана на улице. Заодно подышу свежим воздухом. Он поднял на неё глаза и вдруг, к собственному стыдливому изумлению, увидел, что она мягко улыбается. — Извини, — добавил он, сам не зная, за что извиняется: за то, что испортил им вечер, или за то, что уже второй раз за этот вечер обманывает её. — Дань, — перебила она мягко. — Перестань. Она сделала шаг к нему. — Иди, конечно, подыши, — кивнула светловолосая. — Здесь это... — она чуть повела рукой, будто показывая на весь этот вечер, — здесь тебе непривычно, я понимаю. Данила поспешно опустил голову, чтобы она не видела его лица. — Но ты запомни, — продолжила Арина. — Ты теперь здесь желанный гость. Приходи без Руслана. Я не буду задавать вопросов, которых ты не захочешь слышать. — Буланова на секунду задумалась, чуть щуря глаза. — Ну, только цветов это не касается. Младший засмеялся, и этот тихий и немного хриплый, но всё же настоящий смех прозвучал в тишине квартиры как первый весенний ручей – неуверенно, но с обещанием чего-то живого. Он чувствовал всю невысказанную благодарность этой девушке, которая не лезла в душу с фонарём, а просто стояла рядом и держала для него дверь открытой. И это было больше, чем он мог ожидать. — Я не особо умею благодарить кого-то, — проговорил он, и его веснушчатое лицо буквально засияло от озарённой улыбки, которая так подходила ему, что Арина на секунду замерла, будто увидела что-то, чего нельзя было видеть. — Но спасибо тебе. — Иди уже, — отмахнулась она, смущаясь невинностью этого мальчишки. — А то будешь тут до утра стоять. Он кивнул и шагнул к двери, но на пороге Буланова напоследок окликнула его. — И ты не переживай так, Дань, — неслышно вымолвила девушка. — О том, что ты сейчас чувствуешь. — Она сделала маленькую паузу. — Оно того стоит. Даже если сейчас кажется, что невыносимо. Он обернулся, и в его глазах было столько страха, надежды, усталости, что Арина почувствовала, как у неё защипало в груди. — Сердцу не прикажешь, — добавила она, и эта старая, затёртая поговорка вдруг прозвучала совсем иначе, будто она вложила в неё что-то своё, личное. — Но и сердце не прикажет тому, кто сам не готов слушать. Данила стоял, опустив голову, и его пальцы, сжимавшие ручку двери, побелели от напряжения. Он коротко и резко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Арина вернулась на кухню и принялась за посуду, но движения её были машинальными, а мысли далеко. Она выбросила полотенце в сушку, и в этот момент на кухню, тихо ступая, вошёл Давид. Его лицо было сосредоточенным, и Арина сразу поняла, что он знает о том, что произошло, – вероятно, Руслан сказал ему что-то, или он сам, выглянув с балкона, увидел, как Данила выходит из подъезда. — Он ушёл? — Ушёл, — подтвердила девушка. — Сказал, что подождёт Руслана внизу. Брюнет медленно кивнул и потянулся за новой сигаретой, но тут же, вспомнив, что находится на кухне, убрал руку. Он подошёл к жене и встал рядом, плечом к плечу, отчего Арина невольно прижалась к нему. — Он, наверное, слышал наш разговор, — сказал Давид через минуту. — Слышал, — согласилась Арина. — И я думаю, это к лучшему. Иногда правда, даже подслушанная, лечит лучше, чем все слова, которые мы так старательно подбираем. Декунов хмыкнул, и в этом хмыканье было что-то среднее между согласием и сомнением. — Ты в это веришь? — Я верю в то, что люди, которые боятся говорить друг другу правду, рано или поздно начинают бояться друг друга, — ответила она. — А эти двое и так слишком долго ходили по краю. Может быть, теперь, когда один из них знает, что другой чувствует, у них появится шанс. — Могли бы перемыть нам кости хотя бы тогда, когда я уйду. — Руслан стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку. Давид, стоявший у столешницы, обернулся на голос и ничуть не смутился. — Мы переживаем. — Обо мне или о нём? — уязвимо спросил Тушенцов, отчего Давид невольно покачал головой. — О вас обоих, — буркнул брюнет. — Потому что вы, два идиота, уже столько всего наворотили, что за вас невозможно не беспокоиться. Руслан уже успел натянуть пальто, и воротник стоял криво, и шарф он держал в руке, так и не завязав, и весь его вид говорил о том, что он собирался выйти быстро и без лишних разговоров, но желание услышать, о чём говорят за его спиной, задержало его. Арина обернулась к нему, и на её лице не было ни капли смущения оттого, что их застали. — Не заставляй ждать его слишком долго. Этим ты делаешь не только больно себе, но и ему. Руслан чуть прищурился, будто собираясь ответить что-то резкое, но руки подруги уже деловито расправляли складки на его пальто, и он стоял, терпеливо снося эту нехитрую заботу. Арина закончила с его воротником и отступила на шаг. — Ладно, — буркнул шатен. — Спасибо за ужин. Он сказал это нарочито небрежно, будто отмахивался от чего-то незначительного, но внутри он сгорал от благодарности. Арина это услышала и не стала подтрунивать над другом, как сделала бы на её месте любая другая женщина, знающая его достаточно близко, чтобы позволить себе лёгкую бестактность. — Иди уже, — подталкивая, буркнула девушка. — А то твой Воробушек скоро замёрзнет. Руслан не стал ничего отвечать. Он только едва заметно кивнул и вышел на лестничную клетку. Арина ещё несколько секунд смотрела на закрытую дверь, а потом тихо выдохнула и обернулась к мужу. — Думаешь, он справится? — спросила она, желая услышать подтверждение тому, что она и сама уже знала. Декунов подошёл к ней и обнял за плечи. — Не знаю, — ответил он честно, потому что врать ей было бы так же низко, как врать самому себе. — Но я знаю, что он впервые за много лет не сбежал сразу. И это уже что-то. — Я иногда думаю, что все мы слишком долго живём с ощущением, что любовь – это то, что нужно заслужить. Что если тебя не любят, значит, ты что-то сделал не так, — шептала она. — И эти двое выросли с этим ощущением, и теперь, когда кто-то говорит им, что любит их, они сразу ищут подвох. Брюнет чуть сильнее сжал её плечо. — Может быть, — согласился он. — Но иногда человеку нужно просто время, чтобы привыкнуть к тому, что его любят. Девушка подняла на него глаза, лениво целуя его в щеку. — Тогда давай надеяться, что у них хватит времени, — сказала она. — И что они не сбегут друг от друга раньше, чем поймут, что бежать некуда.