XX.I

Руслан сидел в кресле, откинувшись на высокую спинку, и смотрел, как металлические шарики, подвешенные на тонких нитях, раскачиваются в такт его дыханию. Это была дорогая игрушка, подаренная когда-то Давидом. Из тех, что продаются в лавках с претензией на восточную мудрость: отполированные сферы из какого-то тяжёлого сплава, подвешенные на почти невидимых нитях к изогнутой подставке из тёмного дерева. Если ударить один шарик, он бьётся о другой, и они раскачиваются – туда-сюда, туда-сюда – пощёлкивая металлом о металл. Считалось, что эта штука успокаивает. Что ритм, рождённый движением, возвращает ясность мыслей. Но как жаль, что это была ложь. Руслан знал это наверняка, потому что смотрел на эти шарики уже битый час, а ясности не прибавилось. Наоборот: мысли натыкались друг на друга, как эти самые сферы, и каждая сталкивала его всё глубже в то, о чём он не хотел думать. Он протянул руку и легонько тронул крайний шарик. Тот качнулся, ударился о соседний, и по кабинету поплыл тихий, чистый звон. Тонкий, почти хрустальный. Он разлился по комнате, осел где-то в углах, и на секунду парню показалось, что этот звук вытеснил из головы всё лишнее. Но только на секунду. Шатен снова щёлкнул по крайнему шарику. И крайняя сфера на нити отлетает в сторону, ударяясь о соседнюю, и импульс, пробежав по всей шеренге, заставляет последнюю взлететь. Бессмысленное, но в то же время завораживающее движение. Это было похоже на его жизнь – каждый раз, когда он пытался что-то сдвинуть или изменить, невидимая сила передавала этот импульс дальше, по цепочке, и в итоге всё возвращалось на круги своя. Только люди – не стальные шарики. Они ломались, рассыпались, и никакая инерция не могла вернуть им прежнюю форму. — Ты долго будешь изображать из себя сломанный автомат? Тушенцов не отреагировал. Его пальцы снова легли на крайний шарик, замерли на нём, будто раздумывая – щёлкнуть или всё-таки соизволить ответить этому ходячему раздражителю. Но вместо ответа он лениво, почти издевательски медленно отвёл шарик в сторону и в очередной раз отпустил. Тот послушно качнулся, ударился о соседний, запуская по шеренге уже знакомую волну движения. Клик-клик-клик. Тихий, размеренный перестук, который в гробовой тишине кабинета звучал как насмешка над попытками Давида достучаться до него. Нахмуренный Декунов, который почти час молча расхаживал из одного конца кабинета в другой, лишь иногда кидая испепеляющие взгляды на этот перформанс, всё же решил напомнить о себе. Брюнет переминался с ноги на ногу, челюсть его была сжата так, что на скулах проступили желваки. Ещё немного – и этот ходячий справочник по тонкому душевному насилию начнёт плеваться ядом. Руслан, впрочем, не торопился спасать положение. Он вообще, кажется, забыл о существовании друга – во всяком случае, именно так это выглядело со стороны. Его взгляд, пустой и тяжёлый, был прикован к шарикам, которые, постепенно затухая, всё ещё лениво перестукивались между собой. Но под этой нарочитой отстранённостью ворочалось то, что шатен не хотел выпускать наружу: страх, который он отказывался признавать даже перед самим собой. И Давид это чувствовал. За столько лет он научился распознавать такое состояние друга. В такие моменты Тушенцов становился похож на человека, который заперся в горящем доме изнутри и делает вид, что не чувствует запаха дыма. — Ты можешь хоть на секунду оторваться от этой хуйни? Кареглазый не пошевелился. Только уголок его губ едва заметно дрогнул – и Давид не понял, то ли это была усмешка, то ли нервный тик. — Да блять, Руслан, я с кем разговариваю? — останавливаясь прямо напротив стола, процедил парень. Ответа не последовало. Только новая волна перестука – на этот раз более резкая, потому что парень ударил по шарику сильнее, чем собирался. И вот тут терпение брюнета лопнуло. Он сделал два широких шага вперёд, наклонился и, прежде чем друг успел хоть что-то понять, бесцеремонно сгрёб игрушку со стола. Подставка жалобно звякнула, шарики стукнулись друг о друга, рассыпавшись в беспорядочном, возмущённом перезвоне, и в следующую секунду вся конструкция уже была зажата в руке парня. — Эй, — только и вырвалось у Руслана. Он наконец поднял глаза, полные ледяного недовольства, и уставился на друга так, будто тот только что отнял у него не безделушку, а по меньшей мере нечто жизненно важное. — О, смотри-ка, — усмехнулся брюнет, — не до конца у тебя язык атрофировался. Кареглазый раздражённо откинулся на спинку кресла. Казалось, ещё секунда – и он выбьет зубы любому, кто посмеет приблизиться. Но Давид, как всегда, выходил за рамки «любому». — Я почти час тут перед тобой как мартышка прыгаю. — А я ровно час назад сказал тебе идти работать, — незаинтересованно отмахнулся Руслан. — Господи, и почему тебя мозгами обделили? — риторически завыл брюнет, сжимая игрушку в руке так, что та жалобно звякнула. — Как я могу спокойно работать, когда мой дорогой друг завалился ко мне бухой и зареванный, а потом пропал на неделю? Тушенцов тут же скривился. Парень уже десять раз пожалел, что его пьяный мозг привёл его именно к Давиду. Надо было ехать в клуб, в лес, к чёрту на рога – куда угодно, только не к этому дотошному человеку. — Что за бред ты несёшь? — процедил он, и это прозвучало до того по-детски, до того упрямо и нелепо, что Давид на секунду даже перестал злиться. — Бред? — фыркнул брюнет. — Да у меня Арина до сих пор после того раза отойти не может! Это имя резануло по нервам. Руслан на мгновение прикрыл глаза, и перед ним вспыхнула мутная картинка, как Буланова зашла на кухню в какой-то нелепой пижаме, сонная, ничего не понимающая, увидела еле стоящего шатена – и замерла в дверях, прижав ладонь ко рту. Она никогда раньше не видела друга таким. Давид тогда быстро выпроводил её обратно в спальню, что-то шепнув, но взгляд Арины остался таким же взволнованным. И вот теперь брюнет смотрел на него с тем же самым выражением – только без испуга, но с той же неподдельной тревогой, которая въедалась под кожу, как холод. — Сегодня после работы заеду к вам, — глухо произнёс Руслан, не глядя на друга. — Извинюсь. И объясню Арине, что это была минутная слабость. Давид стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Тушенцова с презрением. — Заедешь, — медленно повторил парень, будто пробуя слово на вкус. — Только не один. Тушенцов слишком резко поднял голову, из-за чего в глазах потемнело. — Что значит – не один? — Придёшь вместе с Даней. Повисла пауза. Руслан смотрел на друга так, будто тот только что произнёс что-то на языке, которого он не знал. В его голове эта фраза отказывалась складываться во что-то осмысленное. — Зачем? — вырвалось у него раньше, чем он успел остановить себя. — Затем, что я более чем уверен: твоё состояние в эти дни — из-за него, — спокойно ответил Декунов. — И я не слепой, Руслан. Данила сам шкерится от меня на работе, как заяц от лисы. Выходит из комнаты, только когда смена начинается, и то – взгляд прячет. — Брюнет выдержал паузу, давая словам осесть, и добавил тише: — Тем более ты уже несколько месяцев обещаешь Арину с Даней познакомить, она, знаешь ли, мне уже все уши этим прожужжала. Даже сфотать его под шумок предлагала. Шатен кинул на друга взгляд исподлобья, и в его глазах, тёмных и тяжёлых, не было ни капли той ленивой отстранённости, что минуту назад. — Понимаешь, Давид, — растянул слова шатен, отчаянно пытаясь выиграть время, — мы сегодня не совсем в том ресурсе, чтобы ездить по гостям. Давид даже не моргнул. Лишь сильнее прижал руки к груди и смотрел на шатена, отчаянно пытаясь сделать вид, что он сейчас вовсе не выслушал самую жалкую отмазку в своей жизни и тем более не горит желанием треснуть друга по затылку. — Не в том ресурсе, — повторил он раздельно. — Звучит почти как «я не готов», только трусливее. Руслан сжал челюсти. Внутри у него всё кипело от бессилия, которое он испытывал всякий раз, когда друг припирал его к стене, не оставляя ни одной лазейки. Он отвёл взгляд к окну, за которым солнце продолжало свою бесконечную, монотонную работу, и попытался собраться с мыслями. — Дело не в ресурсе, — тихо произнёс кареглазый, будто слова выходили сквозь горло, сжатое невидимой петлёй. — Дело в том, что в данный момент между нами... всё слишком хрупко. Давид, который недовольно постукивал носком ботинка, мгновенно отреагировал. Он опустил руки, подошёл ближе и сел на край стола, оказавшись напротив Руслана – ближе, чем позволяли приличия, но в этот момент приличия не имели значения. — Вот как, — произнёс он. — Ты всё же с ним поговорил? Руслан не ответил. Да и что он мог сказать? Что «поговорил» – это слишком плоское слово для того, что между ними произошло? Что для того, чтобы им обоим созреть для этого разговора, им нужно было сначала переспать? Или то, что после этого недо-диалога он чувствовал себя не освободившимся, а наоборот – ещё глубже увязшим в трясине собственных противоречий? Шатен снова перевёл взгляд на окно. Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу тонкие полосы, и в этих полосах танцевали пылинки – бессмысленно, хаотично, но при этом завораживающе красиво. Руслан поймал себя на мысли, что завидует им. Пылинкам не нужно принимать решения. Они просто существуют в потоке воздуха, подчиняясь законам физики, и не несут ответственности за то, куда их занесёт в следующую секунду. — Поговорил, — выдохнул он наконец. Но слово вышло пустым, как орех, из которого давно выели сердцевину. — И? — тихо подтолкнул брюнет, не позволяя другу снова уйти в себя. — Это был странный разговор, — нехотя буркнул шатен. — Мы оба говорили, но, кажется, ни один из нас так и не сказал того, что хотел. — А что ты должен был сказать? — удивлённо моргнул брюнет. — Не знаю, — соврал Тушенцов, и ложь легла на язык привычной горечью. — Возможно, мне стоило просто исчезнуть из его жизни до того, как всё стало настолько запутанным. Давид лишь фыркнул. — Ты хоть сам в это веришь? — Нет, — тихо буркнул Руслан. — Но очень хотел бы. Декунов устало провёл свободной ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину, и криво усмехнулся. — Это ровно тысячный раз, когда я пожалел, что не отпустил тогда Данилу. Тушенцов шумно втянул воздух сквозь зубы и резко откинулся на спинку кресла. — Может, ещё посчитаем, сколько раз ты пожалел, что вообще со мной связался? Давид не повёлся на провокацию. Темноволосый лишь устало цокнул языком, как цокают на расшалившегося ребёнка, и, прикрыв глаза, с силой потёр переносицу – так, будто надеялся выжать из головы хотя бы часть той вязкой, давящей усталости, что копилась в нём с самого утра. — Не надо тут спектакль устраивать, — раздражённо отрезал брюнет. — Если ты так хочешь всё обсудить – обсудим. Но только вечером и в моём доме. Руслан растерянно моргнул, не сразу осознал смысл услышанного. Между бровей пролегла глубокая складка, а взгляд, ещё секунду назад тяжёлый и колючий, вдруг сделался по-детски дезориентированным. Он не успел перестроиться за Давидом, который только что говорил с ним устало и раздражённо, а теперь уже весь светился от предвкушения, словно задумал какую-то особенно хитрую игру. — Что? — Что слышал, — отозвался Декунов, на ходу выуживая из кармана телефон. Его пальцы уже скользили по экрану, и в каждом движении сквозила лёгкость, которая до этого момента казалась невозможной. — Сейчас позвоню Арише, скажу, что сегодня у нас гости. Она, между прочим, с нашей годовщины ноет, что хочет познакомиться с Данилой. Так что я, считай, выполняю супружеский долг. Он подмигнул, даже не поднимая глаз от экрана, и Руслан почувствовал, как внутри него всё переворачивается. Что-то среднее между паникой и возмущением поднялось от груди к горлу, но застряло где-то на полпути, превратившись в невнятный, сдавленный звук. Кареглазый всё ещё не мог поверить, что друг так просто распорядился его вечером, его нервами и его, чёрт возьми, отношениями с Даней. — Стой, — попытался вяло воспротивиться парень, но голос прозвучал жалко. — Может, не стоит всё так... искусственно ускорять? — Искусственно? — брюнет вскинул бровь, но не сбавил весёлого тона. — Дорогой мой, да вы уже столько всего искусственно затянули, что вас за шкирку поталкивать надо. Он поправил манжету рубашки, одёрнул ворот и расплылся в до того довольной улыбке, что шатен на мгновение оторопел от этого зрелища. Таким счастливым от собственного коварства Тушенцов друга не видел давно. — Так, всё, — Декунов наконец-то поставил свой же подарок на стол и, не слушая больше ни слова, стремительно преодолел расстояние до двери, но не для того, чтобы уйти. Вместо этого он распахнул её настежь и, обернувшись, окинул друга выразительным, до невозможности довольным взглядом, в котором не осталось и следа от прежней усталости. — Давай, поднимайся, — скомандовал он, поигрывая телефоном. — Иди к своему Воробушку. Руслан непонимающе уставился на брюнета, всё ещё надеясь, что ослышался. — Прямо сейчас? — Ну да, — кивнул Давид. — Зачем так рано? — предпринял Руслан ещё одну попытку, хотя уже понимал, что проигрывает. — Потому что я уже устал смотреть на эти ваши переглядки во время работы, — бесцеремонно кинул парень. — А так хоть поговорите. Наверняка уже и голос друг друга забыли со своими недосказанностями. — Мы не молчим, — буркнул кареглазый, отворачиваясь к окну, потому что смотреть на Давида в этот момент было невыносимо. — У нас, знаешь ли, бывают разговоры. И вполне себе живые. Не надо делать вид, будто мы вообще не общаемся. Давид на это лишь хмыкнул. Он даже не потрудился скрыть скепсис, напротив, развернулся к другу всем корпусом, скрестил руки на груди и уставился на него, как следователь на подследственного. — Ну конечно, — протянул брюнет. — Как я мог забыть. Вы же у нас мастера светских бесед. — съерничал темноволосый. — Вот и продемонстрируешь свои навыки коммуникации на объекте обожания. Руслан нехотя поднялся с кресла. Движение далось ему с трудом, поскольку само тело отказывалось подчиняться, понимая, куда именно его сейчас поведут. Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки того тумана, который скопился в голове за этот час, и одёрнул рукав рубашки. Складка на ткани разгладилась, но внутри него по-прежнему всё было смято и скомкано, как черновик письма, которое он так и не решился отправить. Давид же удовлетворённо стоял у выхода, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за другом. Он знал, что делает больно и что заставляет Руслана идти туда, куда тот идти боится больше всего на свете. Но именно поэтому он и не отступал. — Вот видишь, — негромко подбодрил брюнет, когда шатен поравнялся с ним. — Ничего сверхъестественного. Тушенцов бросил на него короткий, острый взгляд. — Ненавижу тебя, — устало произнёс кареглазый. Давид уже приоткрыл рот, дабы кинуть какую-нибудь фразочку, но Руслан уже вышел. Оставшись один, брюнет не сразу пошевелился. Он всё стоял, глядя на дверь, за которой только что скрылся друг, и чувствовал, как надежда, поселившаяся в нём за последние минуты, начинает жечь изнутри – словно уголёк, который он так боялся раздувать годами. И эта надежда была мучительной и почти болезненной, потому что слишком долго находилась под запретом. Слишком долго Давид убеждал себя, что Руслан и Данила – две параллельные линии, которым не суждено пересечься. И теперь, наблюдая, как эти линии, вопреки всем законам его внутренней геометрии, всё же тянутся друг к другу, он не знал, чего больше испытывает – облегчения или ужаса. «Только бы не сломались окончательно», – подумал он, и мысль эта прозвучала в голове так отчётливо, будто кто-то произнёс её вслух. Декунов тяжело вздохнул и перевёл взгляд на игрушку, оставленную на краю стола. Сейчас она казалась не просто вещью, а безмолвным свидетелем всего, что произошло в этом кабинете. Подставка из тёмного дерева, нити, почти невидимые, и пять отполированных до зеркального блеска шариков. Тех самых, что Руслан с таким остервенением запускал, пытаясь заглушить внутренний шторм. Брюнет подошёл ближе, протянул руку и легонько коснулся крайнего шарика. Тот едва заметно качнулся – и ударился о соседний. Раздался тихий, чистый перестук, поплывший по комнате, как запоздалое эхо. Брюнет замер, наблюдая за движением. Шарики продолжали раскачиваться – уже по инерции – но в этом их мельтешении было что-то гипнотическое. — Рано или поздно всё затихает, — прошептал Давид, не узнавая собственного голоса. — Нужно только перестать бить по крайнему. Пальцы, секунду назад сжимавшие переносицу в бессильной усталости, теперь крепче обхватили прохладный корпус. Декунов разблокировал экран, и на него глянула заставка: их с Ариной фотография, сделанная, кажется, прошлой осенью. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел не в камеру, а на неё – и в этом взгляде, пойманном объективом случайно, было столько обнажённой нежности, что брюнет на мгновение отвёл глаза. Словно подглядел за самим собой. Его большой палец завис над контактом. «Ариша» – с нежным, давно потерявшим всякий смысл уменьшительным суффиксом, который он так и не удосужился изменить. Она когда-то смеялась над этим, говорила, что звучит по-детски, но он каждый раз отвечал одно и то же: «Очень даже мило». И сейчас, стоя посреди опустевшего кабинета, парень вдруг с особенной, щемящей ясностью почувствовал, насколько это правда. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы бурь ни пронеслось над их головами, она оставалась для него той самой девочкой с лёгкой улыбкой и смешными веснушками на переносице, которые становились заметнее, стоило ей чуть загореть. Той, что умела варить самый отвратительный кофе в его жизни и при этом смеяться так заразительно, что он готов был пить его до конца своих дней, лишь бы слышать этот смех. Послышались длинные, размеренные гудки. Декунов прикрыл глаза и представил, как сейчас, где-то в их квартире, на кухне, залитой мягким послеполуденным светом, Арина вздрогнет от неожиданной вибрации и тихо выругается. Он так ясно видел её, что на мгновение ему показалось, что он чувствует запах их дома. Тёплый, с нотками ванили, белого шоколада и ещё чего-то неуловимого, что невозможно описать словами, но что он узнал бы из тысячи. Запах их общей жизни. Той самой, которую они с Ариной строили по крупицам. Гудок оборвался – и в трубке раздался чуть запыхавшийся голос, как будто Буланова и правда только что отвлеклась от какого-то дела. — Давид? Что-то случилось? Брюнет на секунду замер, прикрыв глаза, и в этой короткой паузе между её вопросом и его ответом ему вдруг почудилось, что он слышит, как бьётся её сердце – где-то там, за километрами городского шума, за переплетением улиц и чужих судеб. Этот звук был ему роднее собственного дыхания. — Нет, — выдохнул он наконец, — просто устал, — признался он, и это было правдой, но только наполовину. — День тяжёлый. — Расскажешь? — Не по телефону. — Ты только поэтому звонишь? — настороженно поинтересовалась девушка, до сих пор не понимая, по какому поводу ей позвонил муж. — А, нет-нет. Я хотел предупредить, — заговорил парень. — Сегодня у нас будут гости. — Гости? — в голосе девушки мелькнуло любопытство, смешанное с настороженностью. — Кто-то с работы? Надо оружие спрятать? Декунов тихо рассмеялся. — Арина, — мягко перебил он её поток, — не суетись. Это Руслан. — Руслан? — она заметно расслабилась, и он услышал, как она опустилась на что-то — вероятно, на стул, потому что в трубке раздался тихий скрип. — Ну, это не гость. Он же почти член семьи. — Почти, — согласился Давид, и в груди у него что-то сжалось от тёплой горечи, что «почти» – это ещё не «совсем». — Но он будет не один. Повисла пауза. На этот раз более долгая, наполненная невысказанным вопросом. Арина не была глупой – она всегда всё понимала раньше, чем Давид успевал договорить. И сейчас, кажется, она уже начала догадываться, но не решалась произнести это вслух, боясь ошибиться. — И с кем же? — наконец спросила она, и голос её прозвучал тише, почти заговорщицки. — С Даней. И снова тишина. Но теперь она была другой. Брюнет замер, прислушиваясь, и вдруг услышал тихий, почти детский выдох. В нём было столько сдерживаемого восторга, что у него самого губы дрогнули в улыбке. — Давид, — выдохнула Буланова. — Ты серьёзно? Ты не шутишь? — Нет. Арина замолчала, но Декунов слышал, как в этой тишине она быстро перебирает мысли, словно перелистывает невидимые страницы. Он почти физически ощущал, как в ней борются два чувства: радость от того, что она наконец-то познакомится с Данилой, и женская тревога, которая всегда заставляет её переживать за чужое счастье, как за собственное. — Давид... — снова позвала девушка. — Это значит... они наконец-то?.. — она запнулась, не в силах закончить, потому что то, о чём она спрашивала, было слишком важным, чтобы произносить это впрямую. Он понял её без уточнений. И это лишь потому, что он сам столько раз задавал себе этот вопрос, глядя на то, как эти двое кидают друг на друга пропитанные недосказанностью взгляды. — Они в процессе, — мягко поправил он, и в этих словах было не разочарование, а бережная, выстраданная осторожность человека, который слишком долго наблюдал за тем, как двое дорогих ему людей ходят по краю. — Не знаю, можно ли назвать это «наконец-то». Они всё ещё... — он запнулся, подбирая слово, — в общем, Руслан сам расскажет, когда успокоится, да и он сам сказал, что им обоим нужно время. — Время, — с особой нежностью повторила девушка. — Значит, они всё-таки двигаются. — Да, — выдохнул брюнет. — Правда, как два инвалида, но двигаются. Арина тихо цокнула языком – не осуждающе, а скорее укоризненно. — Не говори так о них, — попросила она. — Они просто не умеют по-другому. Давид промолчал. Ему нечего было возразить – потому что любимая жена, как всегда, сумела в одной фразе вынуть из его слов всё лишнее и грубое, оставив лишь суть, о которой он сам боялся говорить вслух. И суть эта была в том, что он боялся за Руслана и Даню. А свой страх он, как и многие мужчины, привык облекать в цинизм. — Руслан вообще... — Арина запнулась, подбирая слова. — Он ведь молодец. Ты сам знаешь. То, каким он был раньше, и то, какой он сейчас, – это же огромная пропасть. Я знаю, что ты злишься на него, — продолжала девушка. — Но подумай: сколько раз ты сам говорил, что он никогда не изменится? Что он так и будет сидеть в своей раковине до конца жизни? А теперь он вышел из неё. Не так, как нам бы хотелось, но вышел. И это стоит признать. — Ты так говоришь, будто он святой, — буркнул Давид. — Я, между прочим, целый час перед ним скакал, чтобы он мне хоть слово вымолвил. — Наш Руслан далеко не святой, — тихо рассмеялась она. — Он обычный запутавшийся человек, который впервые в жизни пытается быть честным с собой. И это чертовски трудно, Давид. Особенно для него. Брюнет медленно кивнул, хотя девушка и не могла этого видеть. Но, кажется, она почувствовала. — Просто... — Арина снова замялась, и в этом «просто» было что-то такое, отчего Декунов напрягся, ожидая продолжения. — Мне кажется, он неправильно понял мои слова. Брюнет нахмурился. — Что именно? — Ну, помнишь, когда он звонил мне, чтобы совет спросить? — девушка повела рукой в воздухе, хотя брюнет не мог этого видеть, но жест всё равно передался в её интонации, — я говорила, что им не стоит торопиться и дать друг другу время. — Она вздохнула, подбирая слова. — А он в итоге слышал только первую часть. «Дай время». И тут же решил, что им обоим нужно отойти и не мешать. Но ведь дать друг другу пространство – не значит исчезнуть. Я всего лишь хотела донести до него, чтобы они оставались рядом и помогали друг другу разобраться в себе и научились не убегать от своих чувств. Давид слушал, и от её слов что-то в нём начинало оттаивать. Арина сказала то, что он сам не раз пытался донести до друга, но не мог. Да и не умел так. А она – умела. Она вообще умела говорить о чувствах так, будто это не слабость, а единственное, что делает нас людьми. — Хотя и Руслана можно понять: он привык быть один, — тихо продолжила девушка, и в её голосе послышалась грусть. — Ему кажется, что одиночество – это безопасно. Что, если он отойдёт, то перестанет мешать. Но не может понять, что сейчас Дане нужно, чтобы он был рядом и не исчезал. Даже если он сам думает, что так лучше. Декунов почти физически ощущал тревогу жены, и от этого в груди разливалась странная смесь нежности и лёгкой досады на то, что она так глубоко пропускает через себя чужие боли и задерживается в ней дольше, чем следовало бы. — Ариш, — мягче позвал он. — Ты не переживай за них слишком сильно. Это их путь. Мы можем быть рядом и направлять, но пройти его за них мы не сможем. И, честно говоря, – он сделал короткую паузу, и в голосе его мелькнула та самая усталая, но тёплая ирония, — нам с тобой их никогда не понять. Буланова тихо прыснула в трубку. — Это почему же? — спросила она с лёгким вызовом, но было слышно, что она улыбается. — Потому что мы с тобой простые, как два табурета, — охотно подхватил Давид, радуясь, что напряжение наконец начало рассеиваться. — Нам бы поссориться из-за невымытой чашки, а не о том, кто из нас двоих больше достоин страдать молча. Арина рассмеялась, напоминая парню перезвон маленьких колокольчиков где-то в глубине дома. — Да уж, — протянула она, всё ещё посмеиваясь. — Мы в этом плане безнадёжно скучные. У нас даже драмы нет. — И слава богу, — отозвался брюнет, и в этих словах было куда больше искренности, чем могло показаться. — Я, знаешь ли, слишком люблю тебя, чтобы тратить время на то, чтобы ходить вокруг да около. Лучше уж сразу сказать, если что-то не так. — Ладно, Декунов, — выдохнула девушка, и парень услышал, как она поднимается со стула. — Что-то я с тобой разговорилась. А мне теперь, между прочим, ещё нужно придумать, чем удивить вашего таинственного Данилу. — Он не таинственный. Просто скромный. — Ну-ну, — фыркнула она. — Посмотрим на него. Если он смог выдержать Руслана больше пяти минут, значит, в нём точно что-то есть. — О, в нём точно что-то есть, — загадочно протянул Давид, и Арина снова прыснула. — Ой, всё! — буркнула девушка. — Разбирайтесь со своими делами и ведите мне уже Данилу, мне не терпится с ним познакомиться. — Мне уже не терпится с ним познакомиться, — передразнил Декунов жену с мягкой, почти невесомой насмешкой. — Слышала бы ты себя со стороны. Как будто тебе не гостя приведут, а щенка. — А что? — ничуть не смутилась Буланова. — По вашим рассказам он точно как щенок. — Ты главное его только не смущай, — фыркнул брюнет, но в голосе сквозило тепло. — А то он у нас и так при виде новых людей теряется, а если ты со своими вопросами навалишься – он вообще слова не вымолвит. — Ничего, — беспечно отозвалась Арина. — Я умею с такими. Молчаливые – они ведь на самом деле самые глубокие. Давид улыбнулся, прикрыв глаза. — Ладно, давай, Ариш, — произнёс парень, и голос его стал домашним, будто он уже не стоял посреди тёмного кабинета, а сидел рядом с девушкой на их кухне, уткнувшись взглядом в знакомые узоры на скатерти. — Пойду проверю, как там Руслан. А то не дай бог в обморок по дороге упал. — Ой, хватит прибедняться, — отмахнулась она. — Твой Руслан скорее тебя в обморок отправит, чем сам туда упадёт. Но ты за него всё равно переживаешь, я же знаю. — Переживаю. — Ладно, беги, — тихо сказала девушка, и голос её стал серьёзнее, глубже. — Если что, позвонишь. — Давай, целую, — так же тихо ответил парень и, не дожидаясь ответа, отключился. Давид подошёл к столу и снова взглянул на шарики. Те уже почти остановились, лишь крайний всё ещё подрагивал на невидимой нити, будто раздумывая – замереть окончательно или сделать ещё один, последний взмах. Парень смотрел на него, не дыша, как будто от этого крошечного, ничего не значащего движения зависело что-то несоизмеримо большее. «Главное – чтобы они услышали друг друга», – мелькнуло в голове. И в этот момент шарик наконец-то замер. Стало так тихо, что брюнет услышал, как где-то далеко, на другом конце здания, хлопнула входная дверь. — Ну вот, — выдохнул он в пустоту. — Остановился.

***

Руслан остановился на последней ступеньке, так и не выйдя из тени. Отсюда барная зона просматривалась целиком – залитая тёплым, почти янтарным светом, она казалась вырезанной из общего сумрака, как вставка из другого мира. И в самом центре этого мира, за стойкой, спиной к нему, стоял Данила. Парень не сразу понял, когда именно он задержал дыхание. Просто в какой-то момент грудь сдавило, и он медленно выдохнул, будто выпуская из себя не воздух, а нечто лишнее, мешавшее видеть. Младший двигался по-другому, чем все. Шатен знал это давно, но каждый раз, заставая его врасплох со стороны, будто ловил себя на мысли, что не может оторваться. Его профиль, подсвеченный мягким светом ламп, казался выточенным из чего-то слишком хрупкого для этого мира. Руслан не знал, как это описать. Знал только, что в этом лице и в этой сосредоточенности, которая выглядела почти отстранённой, было что-то, от чего у него сжималось где-то под рёбрами. Тушенцов стоял и смотрел. Не подходя ближе. Он вдруг остро осознал, что не имеет права заговорить первым – не после той недо-близости, которую они сами себе устроили, прикрываясь взрослыми, разумными формулировками. «Нам нужно время». «Надо разобраться в себе» и прочий бред. Боже, как же он ненавидел эти фразы. Они звучали, как абсолютно взрослые решения, но на самом деле под этими зрелыми решениями скрывалось лишь оттягивание момента. А ведь парень сам в них верил. И Даня, кажется, тоже. Два человека, которые умеют чувствовать больше, чем говорят, вдруг решили, что расстоянием можно вылечить притяжение. Что если перестать подходить близко, то перестанет тянуть. Смешно, глупо и в то же время так по-человечески. Кареглазый наблюдал за тем, как Данила поднял очередной бокал, поднёс к свету, и на его лице мелькнула любимая едва заметная гримаса недовольства. Стекло, видимо, было недостаточно чистым. Младший нахмурился, подышал на него, снова протёр. Руслан сглотнул. Ему вдруг захотелось подойти и сказать что-то очень простое. Не «привет» и не «как дела». А то, что он чувствовал всю эту неделю, но не решался оформить в слова. Но он не знал, имел ли на это право. Можно ли возвращаться, если ты формально и не уходил? Хотя, если посмотреть с другой стороны, то кареглазый всю эту неделю до самого утра пропадал на работе. А всё из-за нейтралки, которая в последнее время превратилась в муравейник: люди из разных группировок, бесконечные согласования, какие-то списки, какие-то требования, какие-то компромиссы, которые никого не устраивали, но на которые все соглашались, потому что иначе было нельзя. Тушенцов вникал во всё, как будто пил горькое лекарство: противно, но надо. И ладно бы он погряз в работе и просто пропал с радаров. Но нет. Его же угораздило напиться со старым партнёром до такой степени, что почему-то стало до того тошно и неспокойно на душе, что единственный микроскопический клочок трезвого рассудка был занят лишь одним парнем. И парень этот был далеко не его партнёр по бизнесу. И, видимо, в тот момент шатен настолько сильно испытывал душевные терзания, что, сам того не понимая, пришёл к единственному человеку, кто, по его мнению, смог бы хоть чуть-чуть, но успокоить внутренние переживания своим бубнежом. Руслан сошёл с последней ступеньки и, сделав тяжёлый вдох, направился к барной стойке. Данила, в свою очередь, как раз наклонился, чтобы поставить очередной бокал на нижнюю полку, и именно в этот момент перед огромным количеством различных бутылочек вырисовалась огромная тень. — Твою ж... Голубоглазый вздрогнул так, что полотенце соскользнуло с плеча и упало на пол. Он резко обернулся, пытаясь вглядеться в фигуру, но из-за цветного освещения это вышло не с первого раза – контуры расплывались, лицо тонуло в синеве и янтаре, и только когда он моргнул, отгоняя наваждение, в глаза бросилась ядовитая улыбка, которую он узнал бы даже в полной темноте. Растерянное выражение на его лице дрогнуло и сменилось привычной иронией. — Блять, — выпалил Даня, наклоняясь за полотенцем. Но вместо того, чтобы просто поднять его, он резко выпрямился и, не раздумывая, швырнул ткань в парня. — Ты вообще нормальный? Я чуть инфаркт не схватил! Полотенце мягко попало старшему в плечо, но он всё равно дёрнулся. Не то чтобы от удара или от неожиданности. Скорее, от того, как это было знакомо. Словно в голове всплыл момент из начала их совместной жизни, если это можно так назвать. Когда они могли вот так же кидаться чем попало и ругаться по пустякам, и это было их языком. Единственным, на котором они оба умели говорить без страха. — Кто ж виноват, что у тебя со слухом проблемы? — буркнул старший, стряхивая полотенце с плеча. Даня фыркнул и, не церемонясь, выхватил тряпку из чужих рук. — Со слухом у меня всё прекрасно, — процедил младший, возвращаясь к бокалам. — А вот что ты тут делаешь, мне непонятно. Тушенцов хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Скрестил руки на груди – зеркально повторяя позу рыжеволосого, только с той разницей, что у младшего это выглядело как защита, а у него – как вызов. — А что, мне теперь нельзя появляться в собственном клубе? Кашин поставил стекло на стойку – чуть резче, чем требовалось, – и только потом медленно повернулся. — В собственном, — передразнивая, повторил парень. — Ну да, конечно, совсем забыл. Ты же у нас занятой человек. У тебя сейчас столько дел. — У меня всегда много дел, — отозвался Руслан. — И ты это прекрасно знаешь. — Знаю, — кивнул младший. — Как не знать. Ты у нас человек-оркестр. Везде нужен. Всем должен и всё успеваешь. Данила сказал это без упрёка. И от этого стало только хуже. Руслан смотрел на него и думал о том, что, возможно, Даня прав. Возможно, он действительно слишком долго прятался за этими «делами», которые помогали не думать. Руслан окинул взглядом позу младшего: то, как он стоит, скрестив руки на груди, и как смотрит в сторону, будто его что-то очень интересует на полке с бутылками. И во всём этом было столько знакомого и одновременно чужого, что внутри что-то сжалось. Спустя такое количество времени, за которое они оба успели поменять отношение друг к другу, снова видеть Даню таким отстранённым было странно и неправильно. — Я не прятался от тебя, — слишком тихо вымолвил кареглазый, из-за чего это прозвучало почти жалко. Рука младшего, потянувшаяся к очередному бокалу, зависла в воздухе. Парень медленно повернул голову, и в его глазах мелькнула растерянность, которую так обожал видеть шатен на чужом лице. — Что? — переспросил рыжеволосый, и голос его дрогнул. — Я говорю, – Руслан смотрел на него в упор, не отводя глаз, – что если ты думаешь, что я специально… — Он запнулся, понимая, что оправдывается, и от того, что в этом была доля правды, стало противно. — В общем, я не пытался избегать нашего разговора и тем более тебя. Данила внимательно всматривался в карие глаза, будто пытаясь понять, шутит он или нет. Потом всё же медленно опустил руку, аккуратно поставил бокал на стойку – и отвёл взгляд. — Руслан, — почти шёпотом позвал рыжеволосый, — заткнись, а? — Чего? — Заткнись, — повторил голубоглазый, но без злости. Скорее – с мольбой. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая что-то, и старший увидел, как кончики его ушей медленно наливаются краской. — Мы на работе вообще-то. Не надо тут... этого. — Какого «этого»? — Ты прекрасно понимаешь, какого. Руслан смотрел на него и чувствовал, как уголок его губ медленно, невольно ползёт вверх. Даня смущался. — Ладно, — неожиданно для самого себя смягчился старший. — Молчу. И парень действительно замолчал. Но не потому, что Даня попросил, – просто смотреть на него такого, смущённого, растерянного, было отдельным удовольствием. Кашин тем временем вернулся к своим бокалам. Но движения его стали чуть суетливее, чем прежде, – он то брал полотенце, то клал обратно, то принимался протирать и без того чистую стойку. Шатен наблюдал за этим краем глаза и чувствовал, как в груди разливается что-то почти забытое. — Слушай, — слишком беззаботно позвал Тушенцов. — А ты сегодня вечером сильно занят? Даня медленно повернул голову – в его взгляде читалось столько подозрительности, что Руслан едва сдержал улыбку. — С чего вдруг? — спросил младший, прищуриваясь. — Ни с чего, — пожал плечами старший. — Просто интересуюсь. Может, у тебя планы какие. Или свидание. — Ты вообще меня с кем-то путаешь. Или просто издеваешься? — процедил голубоглазый. — Я не издеваюсь. — Ну да. Конечно. Даня отвернулся, взял очередной бокал и принялся тереть его с удвоенным усердием. Руслан смотрел на его спину и чувствовал, как уголок его собственных губ на грани того, чтобы порвать щёку. — Так что, — не отступал он, — свободен? — А тебе какое дело? — Просто хочу знать. Может, я тоже хочу занять твой вечер. — Все дела переделал, теперь вот решил и мной заняться? — ядовито буркнул младший, чуть наклоняя голову вправо. — С чего вдруг такая честь? — А что, нельзя? — отозвался старший. — Я, знаешь ли, соскучился. Бокал в руке младшего качнулся, едва не выскользнул, но он успел его подхватить. — Ещё хоть один неоднозначный намёк на работе – и я буду занят для тебя до конца своих дней. — А не на работе? Даня медленно поставил бокал на стойку. Он уже который раз пожалел, что вообще ввязался в этот разговор. — А не на работе, — произнёс он, чеканя каждое слово, — посмотрим. Как себя вести будешь. Руслан серьёзно кивнул, хотя внутри у него всё пело. — Ладно, — бросил кареглазый, выпрямляясь. — Если у тебя всё-таки есть какие-то планы, — Руслан выдержал паузу, ровно такую, чтобы Даня успел насторожиться, — отменяй. — Чё? — возмущённо переспросил младший, и голос его дал трещину. — Отмени, — спокойно повторил Руслан. — Я спросил, занят ли ты, чисто из вежливости. — Ты совсем за эту неделю охуеть успел? — А когда у нас поход в гости стал из ряда вон выходящим? Полотенце в бледной руке повисло тяжёлым грузом. Парень косо глянул в глаза, в которых плясали отблески барного света, – и вообще ничего не мог понять. — В смысле – в гости? — переспросил голубоглазый. — Куда? Руслан чуть склонил голову набок. — К Арине и Давиду, — спокойно прояснил шатен, будто речь шла о походе в круглосуточный магазин за сигаретами. — Как твоя смена закончится, поедем к ним на праздничный ужин, так сказать. — Моё мнение, я так понимаю, тебя не особо интересует? — Почему это? — театрально бросил парень. — Ты, Кашин, у меня всегда в приоритете, — язвительно промурлыкал кареглазый. И как он только может так быстро переключаться с сердечного страдания на режим пубертатной язвы? Голубоглазый прикрыл глаза и с силой потёр переносицу, тяжело выдыхая. — Иногда мне кажется, тебя в детстве не просто роняли, — процедил младший, пытаясь сдержаться от повторного броска тряпкой. — А специально о косяк били. Тушенцов оскорблённо прижал одну руку к груди. — А тебя, видимо, обделили манерами, — тыкая в него пальцем, буркнул кареглазый. — Говорят, что противоположности притягиваются. Так вот, я, видимо, притянулся к тебе именно потому, что ты – само воплощение дурного воспитания. — Сволочь, — сжимая край фартука, прошипел рыжеволосый, наблюдая за тем, как Руслан победно отсалютует ему воздушным поцелуйчиком. — Я старался, — поправляя складку на чужом плече, отозвался парень. Данила этично сбросил чужую руку, прожигая парня взглядом, и обдумывая, насколько некультурно будет отказаться от приглашения. — Хорошо, я согласен, — словно делая одолжение, отмахнулся младший. Руслан тут же приободрился и с победной улыбкой оттолкнулся от стойки. — Вот и чудненько, — пролепетал шатен. — Другой вариант всё равно бы не засчитался. Нервы Кашина, что и так держались на божьем слове, окончательно пошли по швам. Он, не церемонясь, туго сжал полотенце в руке, и пока Тушенцов предпринимал попытку бегства, Данила пытался прицелиться по живой мишени. Хватит трепать ему нервы. Где это видано, чтобы человек, что буквально неделю назад десять раз обдумывал, перед тем как что-либо говорить, снова начнёт нести полный бред, чтобы лишний раз побесить младшего. Полотенце свистнуло в воздухе и попало Руслану точно в спину – тот даже не попытался уклониться. Наоборот, обернулся, и на его лице не было ни капли раскаяния. Только эта дурацкая, до бесячества обаятельная ухмылка. — Это было предсказуемо, — заметил он, потирая плечо. — Воробушек. — Я уже говорил не называть меня так! — отрезал голубоглазый, пытаясь игнорировать краску на щеках. — Ничего не могу с собой поделать, — пожимая плечами, кинул шатен. — Тебе очень идёт. — Съеби уже, пожалуйста, — смущённо рявкнул рыжеволосый, отворачиваясь с очень занятым видом и одёргивая подол фартука. Однако пальцы, что подрагивали и цеплялись за ткань слишком суетливо, выдавали его с головой. Руслан смотрел на то, как младший изо всех сил пытается делать вид, что страшно занят, но на самом деле пытается скрыть предательскую краску, и чувствовал, как в груди разливается что-то нежное. Он мог бы сказать что-нибудь ещё. Мог бы дожать, поддеть, заставить обернуться. Но не стал. Иногда нужно уметь вовремя остановиться – особенно с таким человеком, как Даня.