Тогда: Оникс

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Быть удобным — постоянная работа, даже сделанный в ненужное время вдох может разрушить тщательно выстраиваемую стратегию. Плевать на собственное состояние, плевать на возможности: мир жесток, не сделаешь ты — сделает кто-то другой. Тот, кто лучше, быстрее. Ловчее. Кому можно находиться рядом, кто имеет право, без оглядки. Не приносить пользу, а просто… быть?       Оникс порой думал, что его любовь к тяжёлой музыке завязана в первую очередь на её пользе: под отчаянное соло барабанов тяжкий груз мыслей почти сливался в единый гул. Настоящее благословение, не то, что предлагали эти лживые церковники.       Иногда Ониксу в голову приходили крамольные мысли. Обычно он гнал их куда подальше, выкручивая ледяную воду в душе на максимум, но с приходом Новы получалось всё хуже.

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Уметь по дыханию, по взгляду определить, когда тебе были рады, а когда стоило отступить — почти профессиональный навык. Одна из причин, по которым Веспер ценила столь высоко именно его.       Ну, и из прагматичных соображений: Оникс бы себе скорее лапу отгрыз, чем задумался о том, чтобы покинуть Союз.       Оникс умело обращался с этим своим даром, потому и смог сразу же обойти все слои защиты Новы, смог принести немало важной информации, благодаря которой Веспер смогла найти ответ на страшный вопрос.       Оникс сразу понял, что необходимо было Нове — друг, опора, рядом с которой можно выдохнуть и просто расслабиться. Ей не нужны были проблемы, не хотелось знать о чужих сомнениях. Немного веселья, щепотка участия и капля неловкости. Любимый коктейль, взболтать и добавить лёд. В этот раз Оникс давился, едва удерживая рвотные позывы собственных чувств.       Ненавидел их. Не только те, от которых просыпался ночами с едва бьющимся сердцем. Нет, он не переносил все из них. Его радость, даже любопытство… удерживать себя анимаморфам было не так просто, как людям: слишком много, слишком ярко, мозг часто не успевал сознательно обработать поступавшую информацию. Оникс никому не говорил, что когда-то скрывал свои атрибуты именно поэтому. Будто кто-то когда-то мог всерьёз заинтересоваться этой причиной.       Будто кому-то было не…

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Решение держаться ото всех подальше было взвешенным и рациональным. Оникс знал, что быстро становился жадным. Что в панике вёл себя абсолютно недопустимо, а его искренняя радость утомляла. Никто не захотел бы сближаться с тем, кто только усложнял жизнь.       Оникс понимал, сам на себе прочувствовал.       Да и из всех собеседников он всё равно предпочитал животных.       Оникс просто перепугался, чувства его захлестнули, когда он понял, что скоро лишится одного из своих маленьких друзей. Эмоциональные качели с щепоткой адреналина. Именно поэтому его кинуло к Нове, едва та согласно прикрыла глаза. Он не хотел пугать, не хотел путать всё. Нова случайно оказалась частью его орбиты, он забыл просто, что обычные Другие не настолько тактильны. Просто поцелуй, короткое прикосновение губ к губам. Это не должно было ничего изменить. Ничего… испортить.       Только увидев перепуганные глаза напротив, Оникс осознал, что своими руками обрушил всю собственную работу по установлению контакта. Ни один человек не захотел бы разбираться с отчаянно влюблённым кошаком, пока мир сходил с ума. Нова была нужна Союзу, у Веспер были на неё планы. В масштабах Гнезда неопознанным и лишним элементом уравнения было только его сер… только глупые гормоны, ударившие в голову не в нужный момент.       Всё пошло под его же хвост в тот самый день, когда ладони Ловчей аккуратно погладили его по шёрстке в Убежище Ди-ди. Когда с ласковой, немного неуверенно улыбкой Нова предложила ему отдохнуть поудобнее. Она совсем не знала странного анимаморфа, что спас её.       Когда Ониксу захотелось получить этот ласковый и лучистый взгляд ещё раз.

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Нова не знала, как много раз в голове он прокручивал свои мысли, сколько раз едва ли не по шагам репетировал перед зеркалом. Чтобы ни один пушистый предатель ничего не выдал.       Быть умеренно доброжелательным и капельку дружелюбным. Не отвергать, не навязываться, легко принять всё, что готовы дать. А потом, развернувшись, спрятаться поскорее в собственный уголок и надеяться, что сердце перестанет сжиматься настолько болезненно. И, конечно, не забывать мантру: если бы она захотела на самом деле, не стала бы отталкивать. В самом деле, в той, иной жизни у Новы могли быть отношения, сложные влюблённости, с чего бы ей вообще обращать внимание на странноватого фрика с ушами, хотя бы когда рядом обворожительно улыбался древний вампир?       Оникс искренне извинился перед Хорхе за проблему — вытаскивать стекло из ладони в этот вечер тот явно не планировал.

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Быть удобным — значит использовать каждую предоставившуюся возможность. Оникс просто следовал тому пути, по которому шёл всю свою жизнь. Даже если бы Ловчая предложила в шутку, он бы смог вывести всё к реальному ритуалу.       Нова не знала, не осознавала, что значило её предложение. Как Присутствие едва не свело с ума в тот момент, когда она предложила. Да, теперь сдерживать себя нужно сильнее, выверять больше, но это не ощущалось большой ценой за право ощущать её чувства столь близко, чувствовать тепло.       Чужие эмоции всегда завораживали Оникса. Он научился использовать их, чтобы подстраиваться лучше, убедил самого себя, что это просто делает его эффективнее.       Эмоции Ловчей приятно согревали что-то внутри. Любые чувства, любой силы. Ониксу было плевать, тяжесть это от нераскрытой тайны или затаённый гнев — каждый его вдох теперь был связан с кем-то очень-очень важным. И даже вечером, перекидываясь с Веспер новостями, он пребывал в блаженной неге. Как человек, оказавшийся после мороза в тёплой ванне. Чужие ощущения неторопливыми иголочками наполняли его целиком.       Мысли совсем затуманило эйфорией, что он даже на какую-то жалкую вечность позволил себе лишнее.       Вдруг теперь Нове будет не столь невыносимо задержаться рядом даже в плохой день?       Что страшного могло скрываться в небольшой мечте?

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Руки тряслись почти без остановки. Оникс был немного рад чужой вине: по крайней мере, запутавшись в собственных чувствах, Нова не смотрела на него с другого конца Хранилища. Не чувствовала… Хорхе, конечно, обещал, что его варево притупит некоторые чувства, но верилось с трудом (возможно, это как-то было связано с тем, что травника вытряхнули из постели ещё до рассвета).       Оникс старался ненавидеть, правда. Хотя бы самого себя обвинить в слепоте и наивности. В том, что не смог сложить все ниточки воедино, как получилось у Веспер; что не мог, как Люсьен, обворожительно улыбаться и флиртовать… наверное, ещё поэтому рот наполнялся горечью. Нова предала их, а больше всего волновало в этот момент, не поведётся ли она на эти средневековые подкаты. Действительно, это ведь было намного важнее очевиднейшей шпионской ловушки!       Неприятный гул собственных мыслей понемногу начинал подбираться ближе, Оникс уже продумывал, как не дать себе уснуть ближайшую вечность.       Будто ему могло так… будто сам факт того, что кто-то смог бескорыстно принять его, с самого начала поддержать… Господи, ну как можно было дожить до его лет и остаться настолько непроходимо тупым?!       Оникс надеялся, что дрожь, сотрясавшая тело так и останется внешне лишь небольшим тремором. Отвлекать никого не хотелось. Верить в чужое участие больше не получалось, но вот в собственное надоедливое Присутствие — легко. Никому не нужны проблемы на границе конца света, идиот.       В глаза Нова больше не смотрела. Продумывала, как вернуть доверие? Что сделать, чтобы задержаться в Гнезде? Очаровать Люсьена и доказать свою полезность Веспер было легко. Этого ведь вполне достаточно. Он мог понадобиться только для информации. Теперь. Теперь?       Мысли неслись иррационально, постоянно перепрыгивали на что-то новое. Ещё неизведанный аспект предательства. Лихорадочные попытки вспомнить, что Ловчая у него выведывала, заняли достаточно, чтобы пропустить её уход. Перерыв закончился. Слова Веспер жёстко укладывались внутри, отвлекали. Больше ошибок допускать нельзя. Только воля, только контроль. Сам виноват, верить в чудеса — удел малышей.

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Легко следовать мантрам, когда внутри отдавались чужие чувства, трудно только отличать свою боль от чужой. Оникс выверял разговор, мысленно прикидывал варианты.       Хотел попросить. Умолял бы. Закончить это. Разорвать связь. Оставаться дальше так — невыносимо, наверняка ведь его чувства тоже утомляли. Нужно было только открыть рот. Даже если внутри всё сводило от страха.       Больше не его дело, чужая проблема — пусть внутри обрывалось даже сердцебиение от ужаса, от глупой памяти, когда её похитили из-под носа. Это нужно было заканчивать, можно ведь и подождать, пока они заберут необходимое, ритуал может и подождать. Это он тут должен злиться! Его обманывали!       Глупый кот.       Мысли метались, Ловчая спутала все карты, накинув ему на плечи тёплый плед. Словно что-то исцелила своим дурацким заклятьем. Что-то очень важное, что-то очень маленькое, незначительное. Губы сами складывались в слова. Совсем другие, честные, совсем спонтанные. Оникс не мог вспомнить, когда в последний раз так говорил о собственных чувствах, когда его отчаянье принимали.       Едва ладони Новы на плечах напряглись, он попросил. Отчаянно прижал ушки к затылку: только не снова, не оказаться опять в собственной комнате совсем рядом с умиравшим вороном один на один с душившим стылым одиночеством.       Ещё минута. Только не отталкивай. Не бросай одного. Не дай этому страшному гулу снова распадаться на едкие слова, выжигавшие и без того хрупкую душу.

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Церковник улыбался чуть грустно и старался не смотреть Нове в глаза. Он не знал, что Ловчая выбрала Других, иначе был бы не столь любезен. Оникс отчаянно не хотел ощущать вновь это поганое чувство. Не сейчас, не на самой сложной миссии Союза.       Нутро наполнялось желчью, голоса становились громче, мешали сосредоточиться.       Нова была дорога церковнику. Это было заметно — в жестах, мимике, даже тоне, которым он обращался. Может, их с Ловчей связывало что-то все те жуткие годы её одиночества, а может, они смогли разделить моменты поддержки, пока она приходила раскрывать планы Союза.       Отчаянно хотелось уколоть побольнее — её? Себя?       Оникс не мог ненавидеть, он знал, как нужно было принятие, понимал ведь, что суть их с Новой чувств действительно в чём-то была идентична.       Оставалось только разобраться с этим клубком непонятных эмоций. Сразу после миссии. Немного удачи и капелька времени. Это всё, что было необходимо. Рядом с Ловчей, уж точно не было дефицита с последним.

Улыбайся. Смейся. Предугадывай.

      Оникс не учёл главного. Пока смотрел на едва дышавшего Шена, пока Нову поднимал на руки смутно знакомый амбал. Он мог её потерять. Не видеть с другим, драматично вздыхая из-за угла, не глотать горечь предательства, наблюдая по иную сторону баррикад. Нет. Новы могло просто не быть.       Кровь церковника въедалась в землю. И это могла быть кровь Ловчей. Запутавшейся девчонки, отчаянно желавшей заслужить прощение. Той, чьи крики теперь через стенку Оникс слушал. Потому что больше не чувствовал. Сбылась, блин, мечта идиота. Ничего не ощущаешь, не знаешь, что происходит. Совсем как тогда.       Руки дрожали хуже, чем у Циско в ломку. И это было единственным, что не давало повырывать все ворсинки из хвоста. Хорошо ещё, все были заняты: Новой, Шеном, этим конченым церковником. Никто не оставался рядом достаточно долго, чтобы увидеть, как сильно он разваливался с каждой, секундой лишь больше. Один Ридиан задержался, сжал плечо в поддержке, но промолчал. Именно поэтому тот когда-то покинул Союз, поэтому до хрипоты спорил с Веспер. Каждое действие вызывало противодействие, каждая вспышка агрессии увеличивала ярость ответа стократно.       Оникс глотал слёзы и, уткнувшись в колени лбом бессмысленно просил. Будто с самого детства ещё не усвоил ничего.       Но это ведь было не для него, это только у Адриано никогда не срабатывало, Нова ведь совсем Другая. Ему просто нужно всё вернуть. Не отходить. Улыбаться чаще, отбросить свои подозрения. Смеяться вместе с каждым её свободным вздохом, вместе с каждым искренним чувством.       Ничего страшного, если придётся подстроиться, она ведь будет жива, его фидельяр. Пусть так, не важно, не стоит слёз. Не нужно даже принимать, что Ловчая могла раскрошить его душу в пыль. Ничто не имело значения, если сейчас она выживет.       Рот наполнялся вкусом крови, будто клыки продирали нежную кожу губ. Может, так оно и было, Оникс не замечал, только шептал без голоса. Сам себе давал обещания, вплетал в тонкую нить связи, не до конца понимая, что творил.

Улыбайся. Подстраивайся. Смейся.

      Недовольное бурчание брата в трубке раздражало. Он ведь всегда выполнял договорённость, всегда приходил и терпел свою часть пытки собственной матерью. Подменял, если кто-то не мог прийти. Он только раз попросил войти в его положение.       Только сейчас — когда выехал из блядской Италии достаточно далеко (робкий голос в голове нашёптывал варианты, ведь чернокнижник мог бы его перемещать, ведь можно же что-то придумать, всегда можно, было бы желание), чтобы раз в жизни просить об одолжении. Будто наркотрипы Циско в какой-то момент стали более уважительной причиной пропустить день, чем чёртова борьба за существование.       Ласковая ладонь между лопаток вызвала судорогу. Мир рассыпался громоздкими неповоротливыми частями и больше удерживать всё под контролем не получалось.       Он должен был, он обещал. Оникс с наивной робостью верил, что хоть раз в жизни получил лучшие карты. Впервые его просьбы были услышаны. Оставалось лишь выполнить свою часть безмолвной сделки. Улыбаться, подстраиваться, быть уютной гаванью и поддержкой. Не создавать проблем.       Стоило обратить внимание на поджатые губы напротив и решимость янтарных глаз. Стоило не лепетать под нос беспомощно о том, что не готов переспать с горячей женщиной, что воспламеняла и тело, и чувства, а придумать хорошую отмазку. Которая не делала бы его зашуганным девственником. Что за дурость — думать о том, как и в какие позы ставили случайные люди, которым плевать было на чувствительного анимаморфа?       Оникс сам себя не понимал до конца. Почему именно рядом с Новой он вспоминал чужие прикосновения. Чем дальше, чем сильнее он чувствовал покой рядом с Ловчей, тем чаще ощущения возвращали к полуподвалам, куда Циско свою дурь притаскивал.       Горло стискивало, не получалось сделать вдох, будто кто-то давил на грудь, в ушах почему-то начинало звенеть, а ушки пугливо сливались с волосами.       Рядом с Новой хотелось отдаться ощущениям и не думать — но только это неминуемо приводило к странному предвкушению ужаса и бесконечного мрака.       Оникс не понимал. Да, трахался он без особых чувств. Да, партнёров менял часто — особенно когда ещё не догнал, какое дерьмо гнал Циско. Да, думать о его комфорте никто и не планировал: даже если случались с ним какие-то там отношения, он вечно старался отплатить за чужое терпение, понимал, как тяжко выносить его вечное нытьё и потребности. Это всё равно было приятно, так почему же теперь…       Первый поцелуй с Новой вышел спонтанным, он закончился опустошением и сильной болью в сердце. Только всё равно отличался от привычных: часто Ониксу нужно было мгновение, пара секунд, чтобы сделать вдох, приготовиться, собраться. Здесь этого не было. Неудержимая волна чувств просто смыла собой всё и сразу.       Наверное, поэтому стало так плохо после, когда накрыло осознанием: она ведь не хотела, ей это было не нужно. Хуже, чем навязаться в картине мира анимаморфа было только навязывать.       Ему стоило внимательнее относиться к настроению Новы. А может, стоило прекратить себе лгать хоть раз в жизни. Оникс хотел, чтобы его услышали, чтобы Нова заметила его состояние.       Носить в себе бескрайний мрак и абсолютную тьму было уже попросту невыносимо. Не получалось прийти самому и сказать.       Не время, кто защитил бы Других, кроме них? Эгоизма не хватало перетянуть на себя хоть час беспокойного сна Ловчей. Но и противиться её напору не выходило.       Впервые в жизни Оникса принимали. Просто обнимали, разделяли боль на двоих. Пустота внутри постепенно уменьшалась. Нет, Нова не могла её заполнить собой (теперь он понимал, насколько глупо ожидал чуда, становясь фамильяром), но рядом с ней получалось учиться, вспоминать самого себя. Наивного ребёнка с ехидной улыбкой, что прикармливал пушистиков на улице, хоть самому трудно было найти поддержку.       Гнать отчаянные мысли о том, как он будет за эту милость расплачиваться пока что получалось.

Улыбайся. Подстраивайся. Смейся.

      Можно было и привыкнуть. В новой стране он ещё ни одного раза не оказывался беспомощен перед её бездыханным телом. Отставание расписания!       Впервые Оникс не сдержал собственное сердце в столь важном вопросе. Кто, кроме них? Другие заслуживали равного отношения, не время было предаваться эгоистичным порывам! Неужто до сих пор Нова не доказала, что ей можно верить? Что именно ей дано выбраться из злосчастного куба?       Впервые Оникс хотел наорать на Веспер. Должно быть, что-то такое ведьма ощутила, раз уж за две недели никуда его не отправляла, позволив свернуться апатичным чёрным клубочком рядом с безжизненным телом. Ничего, кроме веры, у него и не осталось, даже отголосков её чувств. Ровное дыхание без единого сбоя сводило с ума, но и отойти далеко не выходило, дурацкий голос, полный надежды, что появился внутри совсем недавно, захватывал всё больше внутреннего пространства.       С трудом, когда находиться рядом с Новой стало совсем невыносимо, он собрался на вылазку к церковнику. Будь тот на его месте, сходил бы с ума без права даже увидеть её. Оникс от одной мысли ощущал подступающий фантом панической атаки. Было честно наведаться в пристройку.       Самому себе признаваться, что лишь там могли по-настоящему понять и услышать, не получалось.       Ренато выглядел на удивление рассеянным, лишь слегка огорчённым. И если раньше это заставляло тушеваться, опускать глаза и лепетать виновато, то теперь… Оникс бесцеремонно сел перед бывшим церковником и вздохнул.       — Как думаешь… ей также больно, как тем двоим? — тратить время на приветствие не хотелось. Да и цепкий взгляд Ренато был чересчур выразительным.       — Нет, не думаю, — мужчина неловко дёрнул плечом. Всё ещё чувствовал, что ничего не знал про Других, не имел права голоса. — Те души ничем не отличаются от иных, кого я слышу. Они в агонии потому, что погибли, сожалея о том, чего не достигли, а не потому, что оказались внутри.       Ренато нервно взглянул на резко выдохнувшего парня. Лак на ногтях совсем облупился: Оникс грыз их почти без перерыва, захваченный порывом, уставившись в одну точку, мог уничтожать собственные пальцы часами в порыве за каким-то сомнительным перфекционизмом.       Сейчас, должно быть, происходило что-то такое, но Ренато мягко дотронулся до чужих пальцев. Будто проклятье лименалита дало ему возможность слышать и живых, что не могли с собой справиться. Верить в то, что какой-то Обычный мог просто сочувствовать, мог видеть человека даже за чёрным хвостом и двумя наглыми комочками на макушке… слишком много откровений за короткое время.       Эта встреча не продлилась долго, но открыла что-то новое в душе. Одним днём кто-то заглянул проведать Нову, поменял её зелья по просьбе Хорхе, заодно позаботился, накрыв Оникса пледом и прикрыл окно. Кто-то, не видевший озлобленной защиты, не желавший дружить, лишь имевший достаточно большое сердце, чтобы помогать каждому, кто нуждался в помощи.       Оникс смутно припоминал, как мягкий плед укрыл плечи, а ладонь несмело прошлась по макушке. Вопиющая грубость, гордыня, свойственная тем, кто без раздумий брал на себя ответственность за свою паству. Ненавистное чувство (плед назад возвращать никто не собирался; если внезапно книги из библиотеки Люсьена стали пропадать в пристройке, то это уже была проблема вампира).       Нова открыла глаза две недели спустя — и тут же поспешила ускользнуть на передовую.       Впервые Оникс действовал, не подумав. Ужас поглотил его целиком, схлопнув сознание до одной точки — тонкого запястья, потянувшегося к треклятому кубу.       Никогда больше. Ни за что.       Впервые Оникс не хотел помогать Другим, только спрятаться с Новой на краю мира и больше не видеть ни Веспер, ни Люсьена, ни треклятый Ватикан.       Всю свою жизнь он задавался вопросом: как мать могла всегда выбирать зыбкую праведность, как цеплялась за неё, снова и снова причиняя вред своим же детям. Оказавшись сейчас в эпицентре бури он в одно биение сердце почувствовал эту же невыносимую тяжесть. Выбор, который ещё вчера, всю жизнь, казался таким простым и правильным вгрызался во внутренности безжалостным зверем.       Забавно даже, в первый раз он по-настоящему проявлял в их отношениях инициативу в бессмысленной попытке вытащить из ловушки и защитить. Оникс скорее был готов поделить своё сердце, выбери Нова цер… Ренато.       И хотя какая-то отчаянная тёмная часть нашёптывала, что намного проще принял бы Таллиса, что-то внутри болезненно сжималось при одной только этой мысли. А ведь тогда он мог не выворачивать душу, оставаться весёлым и беспечным, уверенным в себе котом, который не разваливался на части, не нуждался в сильном плече рядом. Таллис бы даже не понял, что он творит, не угадал бы. Никто бы не смог.

Улыбайся?

      Нова уходила. Впервые увидев мир таким, каким он был, во всём его неприглядном величии, поняв, что стороны отличал друг от друга лишь слой облупившейся краски, Ловчая не выдержала, сломалась. А может, смогла-таки всё же выбрать себя. Собрала по крупицам искры собственных принципов, нашла собственный путь. Всю жизнь была инструментом, но смогла стать человеком.       Ужас наполнял полностью, мешал дышать, не давал кинуться к Нове, схватить в охапку, не отпускать. Горло сковало. Разглядеть любимый силуэт в последний раз не получалось из-за слёз.       Падать из глаз они почему-то отказывались, будто замерли вместе со всем остальным миром.       Он не сделал ничего, чтобы остановить Нову. Для Веспер это было достаточным подтверждением его чувств: Источник был необходим для победы в войне, но удержать против воли возлюбленную он не смог, отпустил, будто согласившись, что всё это время Союз лишь использовал силу Ловчей.       Для Оникса это было окончательным ответом на извечный вопрос. Всю свою жизнь он безуспешно пытался понять, почему никто в этом мире никогда не выбирал его. Почему его было недостаточно. Здесь и сейчас, пока его сердце разбивалось, он, наконец, осознал простую истину.       Они все лишь выбирали себя. И именно это он делал прямо сейчас, оставляя Нову одну, отпустив её.       Тело прошил болью фантом разорвавшейся связи, но сил удержаться хватило. Короткое объятие, мягкий взгляд. Жестокость? Едва ли. Уж во всяком случае, Оникс так и не определился, кто из них проявил её больше: он, что выбрал следовать своему пути, или же она — просто девчонка, в которой сидели лишь инструмент?       Оникс не смог принять решение, Нова, должно быть, видела его слабость. Решение приняла сама. Одним щелчком разрушила их связь и исчезла, не оставив после себя ни единой подсказки (забрала всё, что могло доказать Ониксу, что Ловчая вовсе не была горячечным сном, бредом подсознания).       Тёмные голоса из уголков сознания мгновенно атаковали, скрыли за собой, заглушили собою весь мир. Отныне в жизни осталось лишь одно предназначение и исполнять его следовало прилежно.

Подстраиваться.

Улыбаться.

Забыть о себе.