Тряпка. Изгнание бесов

      Скальпель у горла Людвига не мешал ему трясти головой вправо-влево и что-то шептать, дрожа. Убить не убьют, но ему всегда страшно оправдываться, чуть не плакать от напряжения нервов под холодным и пристальным взглядом Уберменша. По левую руку от пленника шипела сковородка и стучала деревянная лопатка, звенели столовые приборы в ящике. Самого Людвига на этот раз не удержали ноги, он отполз в нишу между тумбочками и вжался в стену, и лезвие, наточенное, но с разводами крови и перьями высохшего мяса, качалось у его кадыка. По-другому громкость его голоса невозможно было повысить; иначе Людвиг замолкнет как испуганный ребёнок и будет выжидать, пока терпение Уберменша не иссякнет и бессильную зарёванную тряпку не выбросят за усиленную дверь кабинета.       Людвиг елозил затылком и зарывался глубже в угол, Уберменш шипел ему в лицо на его родном языке, умножая оглушающий страх. Очки съехали на кончик носа и набок, но ослабленные, ходившие ходуном руки не поднимались их поправить, чтобы Уберменш рассеялся за линзами на такой близкой дистанции.       Слева то ли лязгнуло железо на плите, то ли вспыхнуло масло — резкий звук встряхнул Людвига. Рывок, лезвие вошло в шею и там застряло. Могло задеть и крупный сосуд вместе с частью горла (Людвиг закостенел и уже не отважился покашлять); кровь если и поступала в бледную взмокшую голову, огибая грязный скальпель, то редкие капли из её потока сочились вниз за воротник, не били ключом. Дыхание оборвалось — Людвиг не осознал полностью, что произошло, но побоялся захлебнуться. Брови поднялись, точно он чему-то удивился, но глаза остекленели, уставились сквозь Уберменша.       Тот оскалился, выдал что-то вроде "тумана", оглянулся и схватил со стола обрез плотной шерсти. "Поджиг, неси бинт! Срочно!" — раздалось где-то в глубине космоса во мгле нараставшего звона; Людвига повело в руки Уберменша вслед за вырванным скальпелем.       Медик КРС перетянул ему шею, словно хотел лишить его ещё и кислорода, отпихнул поджигателя, который искал, чем помочь, и досаждал мольбами оживить его.       — Собаке собачья смерть.       — Кто ещё поможет с пациентами?       Аргумент, не знающий противодействий. Уберменш бросил тело на кушетку, поднял из тягучей лужи его треснувшие очки. Человек такой благородной внешности, но с такой гнилой генетикой этот Людвиг...       — Знаешь что? Я пересажу ему чужой мозг.       — Завтра, когда принесём с поля чей-нибудь труп, — добавил Поджиг; возражений Уберменш не терпел, а эксперименты над мёртвыми, но ещё возобновляемыми телами — меньшее из возможных зол. — Не уничтожая оригинал?       — Разумеется. С меня голову снимут, если я угроблю их няньку... Мой мозг и пересадим.       — И отпустим обратно к команде?       — Над этим я подумаю. — Медик склонился над коллегой, у которого с щёк схлынула последняя краска. — Давно мечтал видеть его в качестве нашего раба.       Их дискуссия шла до полуночи, пока Людвиг грелся под стацем без режима регенерации, и было приняло решение поставить опыт именно на этом готовом материале. На случай чрезвычайной ситуации Уберменш клятвенно пообещал сохранить его мозг, а запасное тело собрать как чудище Франкенштейна из останков Спая красных, гнившего пятые сутки в той же медкомнате, и из органов животных, что Манн Ко жаловала в дар всем медикам.       Из-за этого Спая, трижды никому не ценной жертвы очередной передозировки, местная общественность и не хватилась Людвига, когда он утром не вернулся на свою базу. "Уберменш снова запряг его играть в некроманта", — готовая уважительная причина.       Уже на втором раунде Поджиг отволок Уберменша, сравнительно целого после коврового авианалёта Джейна, и он же, возродившийся, скоро подсобил ему: отпилил голову и помчался с ней до респавна. Влетели в родной медпункт, выдернули мозг, кинули его в морозилку и убежали на карту; Пиро не успел полюбоваться бездыханным лицом патрона, которое не отворачивалось, когда Пиро заглядывал в его серо-голубые глаза, и не исторгало армейскую брань.       Этот его рабочий день был последним на этой неделе, дальше его заставят сидеть в запертом медкабинете и приглядывать за органическими отходами, за их готовностью стать компонентом одушевлённого мяса.       Полчаса ювелирной работы с нервами, артерией и спинным мозгом в пекле стационарного медигана, и сознание не-Людвига дало команду векам открыться... и прищуриться. Уберменш посадил ему очки на переносицу как вишенку на торт, финальный штрих. От колотой раны ни следа, губы не торопились улыбаться миру, в котором телу позволили снова дышать, мыслить и действовать.       Уберменш самодовольно хмыкнул вместо того, чтобы торжественно поднять руку с призывом "Встань и иди". Что он ни скажет, он скажет самому себе, поэтому хотел обращаться с детищем так, как хотел бы, чтобы обращались с ним; всё вытерпит разболтанная, пропитая и трусливая плоть его отпетого антагониста.       Людвиг — Людвиг до мозга костей — попытался бы уже пролепетать что-нибудь в благодарность, спросить, который час, искал ли его Делл, Ман-Ди или Джейн, но гибрид двух медиков без посторонней помощи поднялся и сел, потеребил дужки очков, мрачно осмотрел вторичного создателя и его ассистента. С Уберменшем должно случиться что-то поистине невероятное и сверхчеловеческое, чтобы он наградил свет искренней похвалой, гримасой восторга или пусть даже радости. Не пришлось дважды прижимать к его горлу нож, остужая всплески эмоций; они, как выяснилось, целиком порождались мозгом.       Уберменшу хотелось знать, разум или тело Людвига просит мужчину, на уровне ли физиологии, дело ли в душевной травме, установках, бунтарстве? По плану, оболочка Людвига внедрится в синюю команду, испытает на себе всё, что испытывает Людвиг день ото дня, и может даже остаться у них на выходные, но к понедельнику обязана вернуться и доложить обо всём, прежде чем в ней снова насильственно переменится власть.       Реципиент бродил по кабинету, снимал очки и составлял себе представление, что такое близорукость — и Уберменш, вдохновлённый первой и удачной пересадкой личности, предложил втроём восстановить донора за остаток ночи.       Между редкими и стриженными почти под ноль волосками летала прохлада, очки сползали, пальцы не всегда двигались хирургически точно, рот пересыхал и слипался от хронического мочегонного эффекта. Возлечь и совокупиться с мужчиной пока не хотелось.       Опознавательные знаки и тавро под местной анестезией не пригодились: слишком уж бросался в глаза пёстрый окрас на закрытых участках тела. Истинный Уберменш настоял на тёмной заплатке от Тавиша под рукавом или штаниной; вместо пятнышка они прилепили к правому локтю целое чёрное предплечье с косматой, обожжённой порохом кистью. Медик насмехался: пусть сознание Людвига удовлетворяет себя её драгоценным запахом и фактурой.       Они редко перебрасывались словами, лишь просили передать инструмент, достать кость, ломоть мышцы или печень, подвинуть стац, так что у двух Уберменшей не было причин рассориться, а Поджиг не мог спутать покровителя с его внутренним дубликатом.       Пиро признал, что заблуждался по поводу коллекции голов в холодильнике медика, которую тот заботливо собирал и обновлял каждые месяца три, когда кожа и хрящи вконец раскисали. Череп с половиной шеи приварили лучом медигана к корпусу солдата СИН, более-менее схожего по конституции, а тот забили начинкой в случайном порядке, надеясь, что в этом чучеле от одной воли к жизни раздуются лёгкие, ударит сердце и так далее.       Ещё до приказа очнуться его рот залепили скотчем, но сначала убедились, что воздух проходит через ноздри и удушье ему не грозит. Крылья носа распахнулись, веки задрожали, и его клон буркнул: "Узнаёшь?", засмотрелся с лёгким презрением.       Отражение Людвига в зеркале, бывало, плакало, ругалось про себя, пудрилось и игриво напевало вместе с ним — но никак не в отдельности. В этом кабинете оно имело право на собственные мысли, поступки, даже угрозы. Оно замахнулось на пока ещё обездвиженное ниже ключиц тело, лицо под лучом медигана скривилось, но рука не ударила. "Слизняк". Ничего нового. "Дожили", - вздохнул Людвиг и спохватился, куда направится этот злой двойник, в какую смуту ввергнет всю его преданную команду и что станет с ним, разношёрстной шкуркой, обрывков тех, кого годы напролёт лечило сидевшее внутри них сознание. Так символично и искусно надругаться над этикой, как это провернул Уберменш, ещё постарайся.

***

      Уберменш как личность, оторванная от потребностей плоти, не страдал утром от бессонницы. В неуклюжем и вялом теле он, однако, успел долететь до противоположной базы, а оттуда раньше всех через телепорт — на карту и там повстречаться с творцом у ворот КРС. Поджигу через Ман-Ди нарисовали отгул по состоянию здоровья.       В бою новый Людвиг терялся, кого ему бить, шугался союзных турелей и пинал телепорты, и когда он в суматохе атаковал пулемётчика, жирную гору, которую сама его подзывала к тылу как везучего шпиона, никто, что удивительно для Убера, не списывала его ошибки на пьяную контузию. От него ждали поддержки каждую секунду, ободрений, визгов, накопления убер-заряда на благо общего дела, а не лично медика... Общее дело! Уберменша тошнило от этого.       Людвиг носился по карте вполне на уровне Уберменша и по скорости, и по выносливости, но его всего сводило в ознобе от прохладных ветерков в тени, а руками можно было остужать пиво. Не получалось так резво и остервенело махать любимой убер-пилой, недоставало силы в мускулах, зато вид обезумевшего ("Он хоть ложился спать, м? Крицкрига нюхнул?") Людвига с железной острой дубиной внушал наёмникам КРС ужас и на месте врывал их ботинки в грунт. Уберменш скоро привык гонять прежних сокомандников, ведь не питал к ним уважения ни до, ни после заселения в новое тело, и за то капитан СИН отдал ему честь на первом же перерыве.       Нестерпимо зудел нос, Уберменш боялся стереть ноздри в кровь либо свернуть хрящ набок, но не подбегал к Деллу потереться о его плечо, как наблюдал это издали месяцем ранее.       — "В бокал смотреть"? — хихикнул Тавиш позади в укромном углу, куда Уберменш спрятался, чтобы отрезать себе наконец причину многочасового раздражения. Подрывника ошпарили таким гневным и брезгливым взглядом, на него так пыхнули из расчёсанных красных ноздрей, что он помедлил с выражением дружеских чувств. — Ну чего ты?       — А ты чего хочешь?       — Эм, ну ты что-то не в се сегодня, вот я и пришёл. — Он подкрался, медик скрипнул перчаткой по рукояти пилы. — Мошь мне довериться и всё-всё рассказать. Я точно никому не скажу, даже снайперу, даже если спросят и напоят перед этим в дрова. Людвиг... — Людвиг пятился от него, ощерившись как кот, пока не упёрся в деревянную стену. — Давай ко мне вечером, слушай? По бутылке, и всё наладится.       Медик, оттолкнувшись, туго поднял убер-пилу и чуть не всадил её шприц Тавишу под нижнюю челюсть. "Я тебе член отрежу, если ещё раз подойдёшь..." Бегло и одновременно со всеми поздороваться по-английски с фирменным акцентом Людвига, который сам собой отскакивал от зубов, и выдавить развёрнутую фразу — далеко не одно и то же. У Тавиша от неловкости растянулись губы: решил, что Людвиг уже накатил у шезлонга Делла, но алкоголь нагрузил его нервы ещё сильнее. "Ладушки, ладушки... Но если что, ты мя зови, я примчу с первой липучкой!" — кричал он на бегу, оборачиваясь.       На большом перерыве наёмники, видя, что Людвиг не припас еды и не собирается заменить обед дремотой на лавке, угостили его сэндвичем; угостили и вторым, убрали его, укушенный пару раз и оставленный в шкафчике. Сознание Уберменша помнило. что одним бутербродом его тело вовек не наедалось, но его родное тело, сильное, драчливое и оттого прожорливое, — не тело ленивого пьяницы. Ещё и спать захотелось, сказалась бессонная ночь; он заменил стандартную пушку на Криц, выпустил отходы себе в больной нос... и сам Ман-Ди не мог отбиться от него банками, умоляя опомниться и помиловать лучшего друга. Напал он в экзальтации и на Уберменша, и тот вместе с убер-пилой, неизменно крепкий в плечах и ногах, огрел его не менее крепким проклятием, навек отвратил от себя, даже разрешил насквозь пронзённому трупу в халате обидеться и не вернуться домой к папочке.       — Пиво будешь? — В конце дня, когда СИН шли к телепортам, Инжи толкнул его в бок, но Тавиш толкнул Делла с другой стороны:       — Не трожь его, он сегодня чутка не в духе.       — То-то он не закричал ни разу от твоих приставаний! — сказал разведчик, и по медику пробежала корча. "Это общее место!"       — Мы с тобой, не волнуйся, — Делл ещё раз аккуратно дотронулся до него, но искренним оптимизмом не заразил, даже не обратил на себя его озлобленный взгляд. Медик ускорил шаг, первый встал на вращающийся круг и оказался в соответствующей комнате.       — Убер что-то наговорил опять ночью?.. — догнал его голос Делла. Ответа не последовало. "Если я буду молчать, они отъебутся?" — Один хочешь посидеть?       — А вы меня разве отпустите? — Он неожиданно повернулся к команде, уже собравшейся в полном составе, и щёки его вдруг вспыхнули, в глазах засвербело. Его приятелей стегнуло: ещё вчера Людвиг не умел (и у него никогда не было повода) так грозно сдвигать брови, да и вообще так глубоко и непрошибаемо сердиться — но ещё есть надежда на его преображение, вот, уже готов броситься к Михаилу или Тавишу на грудь и промочить жилетку в раскаянии. "Эта патлатая мразь весь мир ему перечеркнула... Чем же?"       — Забыть все недовольства и остыть немедленно! Это приказ! — гаркнул Джейн, и наёмники нахмурились от рикошета звуковой волны. — Ты понижаешь командный дух!       Людвиг едва не послал команду к дьяволу и всем чертям: это-то точно не в его репертуаре. Он дрожа вздохнул, чтобы расправить лёгкие и отсрочить непонятно что надвигающееся на глаза.       "Если хочешь, то ступай к себе, я принесу ужин", — шепнул бесстрашный Инжи, но Людвиг автоматически, задумавшись о своём, прошёл за всеми в кухню, гнев его успокоился в гробовой тишине и всеобщем вымученном равнодушии к своей персоне, и все тихо обрадовались.       Не для того лабораторный отец пересаживал ему сознание, решил Людвиг, чтобы он куковал в спальне-голубятне, где он уже бывал в настоящем своём теле.       Он сел и не стряхнул думы вовремя, перед ним вскрыли и поставили две урочные запотевшие бутылки, откуда валил пар и едва не лилась пена. Следовало восстанавливать кредит в глазах команды, что из кожи вон лезла, утешая дорогого медика неизвестно в какой беде... Уберменш не пил ничего легче виски и рома несколько раз за жизнь, и все эти разы не заканчивались ничем хорошим. Он нахмурился от щиплющего язык газа, сделал над собой усилие и отпил ещё немного; послушал разговоры тех, кого ещё вчера беспощадно месил сапогами и накалывал на пилу. Много лет он не питался без Поджига и в шумной компании. Солдат надсаживал глотку, пулемётчик ему возражал, прочие встревали время от времени.       — Передайте мне капусту, — он попросил тарелку с квашеными бело-рыжими лоскутами с другого конца стола. Ему протянули не без удивления.       — Думаешь, что-то изменилось? — произнёс Михаил.       — А что? — Он захрустел капустой, не чувствуя ничего подозрительного и не морщась.       — Ладно, воля твоя. Не говори потом, что мы тебя не одёрнули. — Джейн по-царски развалился на стуле, намотал на вилку слипшиеся спагетти без соуса, которые у Уберменша аппетита никак не вызывали. — Выкладывай, что тебе Убер наговорил.       — Шпиона заделывали с ним, — хмыкнул Людвиг с набитым ртом, не стал имитировать радушие.       — Но его сегодня не было на карте. Не доделали?       — Если Убер его доделал, — он чуть не наворотил с глагольными формами по немецкому образцу, притворился, что ему надо время на прожевать, — то опять... обдолбался.       — За каким чёртом его лечить?       Тема продержалась недолго, и от Людвига скоро отстали. Он встряхивал бутылку, осовело глядя сквозь неё, выбивал пену.       — Что-то с ним не так? — Тавиш проснулся.       — Да... как-то... не знаю. — Собрал из бессмыслицы достаточно внятный для Тавиша ответ.       — А скажь: с-сидя не вредно спать? — Забыв напрочь о вражде, он сгибался на бок, к Людвигу, со сложенными на груди руками.       — Спи, смертное создание, — выдал он и ужаснулся, как испортился его темп речи. Предметы на кухне, жесты сокомандников, их оживлённая беседа о планах на благоустройство двора на выходных отражались в нём с задержкой, а резкие движения совершенно сбивали с мыслей, и без того вязких. Он приподнимал и опускал очки; без перемен. Тем проще становилось пить заветренное и теплеющее пиво, чем ближе его уровень к верхнему краю этикетки, к нижнему, ко дну.       — Надумал что-нибудь интересное? — обратился вдруг к нему Джейн, как за обе ноги вынул из уютной хмельной пелены. Людвиг не огрызнулся, потому что не догадывался, как к нему обращался лично хозяин тела.       — Скажите мне. что я такое?       Интонация от Убера, голос со швабским выговором и трепетом от Людвига.       — Та-а-ак! — Подрывник радостно оперся на руки. Людвиг занял всё их внимание, поднялся со стула.       — Ответьте, за кого вы... меня... все держите? Что я такое? — Он выпрашивал ответ, а наёмники молча переглядывались.       — Ты знаешь, док, у нас от тебя никаких секретов не было и нет. — пролепетал Инжи. — С чего ты это решил? Между нами всё открыто и тебе всё известно.       — Наши мнения обо мне... расходятся. — Людвиг не мог понять, мешает или помогает ему алкоголь на ходу рыться в памяти и доставать подходящие английские слова, которые он иногда слышал, но не произносил сам.       — Ты что хочешь сказать?       — Почему вы так относитесь ко мне? Я заслужил это разве?       — Да хорош городить! — Тавиш с размаху задел его ладонью, и Людвиг было скрючил пальцы как когти, чтобы схватить и переломить её о колено. — Успокойся, ничё мы худого о тебе не думаем. Не за что.       — И как я смотрю, мне тут до хуя дозволено.       Глаза напротив распахнулись, даже безучастный Шпион отвлёкся от тарелки и беззвучно ухнул. Убер вышел из роли, но не пожалел; защитные рефлексы коллеги в нём угасали и не брались протестовать.       — Почему так? — умолял он команду.       — Доедай, потом это обсудим.       — Ах, да, у нас впереди выходные, — он вернулся на место. Уберменш вступил в полные права на эти развязные и неумелые конечности, дребезжащий голос — но авторитет его подрывался, чем дольше он пытался воткнуть вилку в ускользающий кусок помидора или установить на столе вторую бутылку. Постоянно трезвый до этого мозг расшатывался сам и в беспорядке дёргал за все ниточки — авось что сработает, — пока не замотал их в узел.       Ноль реакции на Людвига, даже когда он сдался и, сложив руки, с досадой уставился на ещё полную тарелку. И когда продолжил таращиться в эту точку после того, как убрали посуду и вытерли забрызганный стол.       — Что говоришь, мы тебя переоцениваем? — Инжи его разбудил, дёрнув за спинку стула, и Людвиг нехотя поднялся на шаткие ноги. — Сейчас об этом поговорим или, м-м-м, попозже, когда тебе полегчает.       — Сколько ждать можно?! — Он вспыхнул, навис над Деллом. Михаил передумал уходить в гостиную. — Противно жить в теле этого отродья! — Он указал на себя. — Я же гадкий! Как вы меня не убьёте, слизняка? Из-за халата? Потому что я неприкосновенный, незаменимый, ваша мерзкая шлюха?       Последнее он выплеснул на голову Инжи с надеждой, что они с настоящим Людвигом успели освоить этот пласт немецкой грамматики и лексики. Он ошибся; Делл мягко намекнул, что не понимает его и, более того, глохнет от его крика.       — Я ненавижу это хлипкое сопливое мясо... — Плохо получалось цедить по-английски, но общее настроение Делл уловил. — Я не считаю, что заслуживаю жизнь и вашу доброту, вот что. Въебите мне хорошенько.       Он готов был, нет, жаждал пожертвовать не свою шкуру для миссионерской цели — выбесить синих, таких же совестливых тюфяков, и ополчить против себя. Его всё раздражало: нарастающая тошнота и нудь в животе, послевкусие хмеля в мозгу, неиссякающая слабость — но больше, чем собственное плохое владение языком, его злило наивное недоумение Инжи.       — Вы не видите, насколько я плох. Я смог вам внушить...? — Он обрывал фразы, склонялся всё ниже.       — Признайся: когда ты утром вернулся от Уберменша после бессонной ночи и того, как он тебя унижал, ты... доставал из шкафа те три пакета?       — Какие ещё?.. А. — Притворился, что сообразил. — Нет. Пакеты эти ещё... Я и без пакетов отвратителен!       — Ты ничего плохого не сделал. Никому. Никогда.       — Я сам...       — За что же тебя наказывать?       — В команде красных за сквернословие рот мылом моют. А мы? Мы хвост прижимаем и не слушаем!       — А мы не сквернословим..       — Так поиздевайтесь же надо мной... всласть! Уничтожьте меня! — За ним стоял оригинальный Уберменш, и травмы его не пугали... то ли дело напавшая с чего-то внутренняя хворь.       Михаил воспользовался его моментом разразившегося спазма, по-медвежьи обнял сзади и приподнял, так что Людвиг завертелся с рыком и, размахивая ногами в поисках опоры, ударил Инжи сапогом в челюсть. Успокоился, оценивая обстановку — и Михаил застыл вместе с ним — и добавил:       — Нормальный человек ведёт себя так? Живой человек? Кто я тогда?       — Невероятно добрый человек... Мы не обманывали друг друга все эти годы.       — Лжёшь!       "Да что у вас происходит, ей-богу?!" — ворвался солдат... и Делл придержал его руки, чтобы Людвига не образумили пощёчиной, лучшим способом восстановить душевное равновесие. Бесполезно наседать с тем, что в команде СИН не практикуются побои и насилие за смирный нрав и что капитану плевать на систему наказаний у врага.       — Сбегай за таблетками, которые он там для желудка пьёт, и звони Ман-Ди, — приказал Михаил.       — А что ему говорить? — отозвался Делл уже с подписанной баночкой в руках.       — Пусть на своей базе нашего Людвига ищет. Это какой-то новый Шп... А-а-а!       — И спросить, кто у них кусается, я понял.

***

      Тело Людвига, необычно измождённое двумя бутылками, устало лягаться, извиваться, бить затылком и пихаться локтями. Его, угрюмое, положили в углу гостиной, связанное по рукам и ногам, и освободили от ремней, только чтобы сводить в туалет пару раз. В сознании Уберменша проскальзывала мысль поступиться своим инстинктом самосохранения и идейно покончить с собой, припугнуть мямлящих сердобольных палачей и самому выйти за пределы этого портрета никчёмности, если уж его не хотят вернуть в родную лабораторию. Целёхонький мозг Людвига живёт в мясном конструкторе, а сам он — дубликат мозга Уберменша, расходник, которому суждено быть ликвидированным не позже понедельника.       — Тебе не к лицу такие высказывания. — Шпион подсел к нему, готовый в случае отскочить к двери и позвать на помощь. На базу КРС уже дозвонились.       — Мне плевать.       — Это не наш Людвиг, — Тавиш сказал это как безусловную и доказанную истину.       Наёмники разбились на две группы: сторонники "своего" Людвига — безвинной жертвы рецидивов гормональных испытаний на себе и те, кто находил в его метаморфозе вину Уберменша и только его вину.       "Щёлк!" Скаут отдёрнул выживший палец.       — Не лезь к нему! — буркнул Хэви с перемотанным предплечьем.       — Я очки ему снять хочу! Помнёт же, пока ёрзает!       — И пусть ёрзает. Лучше новые очки купит, когда всё разрешится, чем тебя ещё бешенством заразит. А солнечный свет ничего ему не делает?.. Давайте занавесим.       — Нет, я снайпера сторожу, — Делл встал у окна. — Он говорил, кое-что нам притащит и покажет.       — Людвига!       — Его останки!       — Его самомнение!       — Джерри, это не смешно.       — Тавиш, — Людвиг взглянул на него исподлобья. — Не хочешь упустить шанс?       — Какой? — Подрывник доверчиво обернулся на него.       — Пока я связан и уже не могу сопротивляться... Залепи рот и твори со мной что пожелаешь. Ну?       — Ты меня искушаешь! Ты... Н-не сегодня, нет, не выйдет!.. — Он отошёл и побагровел где-то под тёмным слоем кожи. — Я всё понял ещё тогда...       — Он нарывается на трёпку, так давайте дадим ему, что он просит! — воскликнул Хэви, и Шпион заслонил пленника:       — А если это наш Людвиг, но с изменённым, скажем так, сознанием?       — Впустим сюда несколько его голубей, а они уж почувствуют своего хозяина.       — Не-а. Шкура-то полностью его, до родинки и складочки. С психикой что-то не в порядке, а снаружи он как был.       Решили ждать Ман-Ди с разгадкой проблемы, а пока ждали, успели сделать ставки на свою позицию, выбранить Делла за то, что не выклянчил у хитрого капитана КРС подробности его таинственного ответа, и отведать добрых слов от неприкосновенного Людвига. Для очередного доказательства правоты первого лагеря в гостиную вызвали Пиро с гитарой и медленной, мягкой песней. У Уберменша слёзы могли пролиться от соринок в глазах или от лука, но ни в коем случае не от умиления, сострадания судьбе лирических героев и живой музыки. Никогда слёзы не спирали ему дыхание и не щекотали глотку. Или это от единоразового пьянства?       Он боролся, хотя силы его подчистую растаяли. "Ничтожество..."

***

      "О, господи..." Пулемётчик подхватил Инжи, едва не рухнувшего без чувств.       Короткие ноги Шпиона КРС, правая рука Тавиша, голова и лицо Людвига, мощная и широкая грудь американского вояки. Левая рука, от которой по дороге отвалилась длинная и жилистая кисть снайпера СИН, вероятно, наполовину от обезьяны: из-под рукава старого и потрёпанного полевого халата Уберменша торчали кудрявые волосяные кусты.       — Ты Людвиг?       — Да...       Нетвёрдые кивки, искажённая от безраздельной любви и волнений улыбка от уха до уха, нежный прищур и волны морщин на лбу — это Людвиг, и его буквально поддерживали те, чьи жизнь и здоровье медик СИН поддердивал многие годы. Разогнаться навстречу Деллу и Тавишу ему помешали тонкие, хилые и почти атрофированные ноги, а обняться — обескровленная левая кисть в правой руке, с которой Людвиг не захотел разлучиться.       — Его новый характер — не его рук дело и не по его воле. С вас Горящие рукавицы старой закалки и берет необычного типа, — напомнил Пулемётчик Шпиону.       — А вот и преступник! — Ман-Ди отшагнул в сторону и представил третьего члена делегации: Уберменша. У Людвига-самозванца дрогнули жилки в лице, и ничем больше он не выдал хлынувшей паники. Он не пошевелился, когда лабораторный отец в два широких тяжёлых шага приблизился к нему, — и отлетел от пощёчины как срубленное дерево, рухнул на траву в лужицу собственной крови. Сборного Людвига покоробило в синхронном уханье вокруг. Его двойник в долгу не остался; полный мутного гнева, он вскочил и не успел врезать в ответ, заблокировал кулак Уберменша.       — Это очевидно не наш Людвиг, — торжествовал Хэви, пока два медика разбивали друг друга в фарш и подделка заметно проигрывала.       — Но ему въебали от чистого сердца, как он и просил, — усмехнулся Шпион и зажёг новую сигарету.       — В него ещё меня пересаживать... — Людвиг трясся и вздрагивал от хлюпающих ударов, и Делл утешал его объятиями, пока Тавиш рассматривал отпавшую кисть и угадывал, кому она принадлежала.       — Под стацем всё, это, отреставрируем, — Ман-Ди обрадовался тому, что вспомнил и применил мудрёное слово. — Не возражаешь, Людвиг, что у тебя этим займёмся? Чтобы не мотаться туда-сюда. Убер, вот, уже ящик с инструментами принёс.       — Нет-нет, я не против. Так лучше.       — Расскажешь, что с тобой было? — Делл сильнее прижал к себе Людвига.       — Шпиона ремонтировали, — хихикнул он.       "Где-то мы это уже слышали сегодня". Тавиш не выдал, что эта мысль пришла к нему, но обнаружил её следы в лице каждого, кто услышал Людвига через стон и глухие тычки поединка.       — Но твои ноги...       — От нашего Шпиона. Поджиг вернул их, обглоданные, из голубятни, и мы кое-как нарастили мясо из сухих лохмотьев. — Он указал на свой фрагмент в руке Тавиша: — Меня там, как всегда, не жалели, но это обычное дело... Когда я сложил для регенерации не те куски и Убер поздно это увидел... мне оторвали этот кусок. Если намочить, то ещё, может быть, получится его привить обратно.       — А как дальше? — вскрикнул Тавиш.       — Работал одной правой, и выходило ещё хуже.       — Больше к нему не пойдёшь! Или пусть Убер к тебе приносит все трупы и ты один с ними возись!.. Или с нами.       — Мне бывает полезно мнение их сокомандника.       — Да какой Убер, к чёрту, сокомандник!..       Уберменш зарядил сопернику в висок в последний раз и тем гарантировал, что он сам больше не поднимется. "Под медиганом оживёт", — заверил он второго Людвига, и тот покорно согласился.       — Вам нужна эта помойка? — спросили Ман-Ди, когда мозги поменяли местами и Уберменш-пациент очнулся в штопаном-перештопаном инвалиде.       — Зачем? Его существование — это изнасилование законов природы. Распоряжайтесь им как хотите.       — Тогда приходи в понедельник на вашу часть карты шоу смотреть!       На подготовке синие выбрали достойную избушку, внесли туда газовый баллон, сковородку, где в глубоком озере масла рассыпалась на молекулы снайперская кисть, и стул, к которому привязали конструктор из плоти. Тот примирился с незавидной судьбой, но в его присутствии никто не называл место и способ казни, так что он брёл, входил и послушно сидел, без конца оглядываясь; поднял бровь на зажжённый огонёк под сковородкой. Её установили на заумный железный каркас так, чтобы ничто её не перевернуло, раскалённую, на муляж человека.       Он оглядел и изучил весь интерьер комнатушки до последнего паука, вздохнул и поднял голову — и взвизгнул впервые за утро: над ним висело ведро и сочило капли воды на пол, совсем рядом со сковородой.       Натянутая верёвка шла в окно, а там, на улице, обвила рычаг, наскоро вкопанный в мёрзлую почву: на стойкость и выдержку наёмника, держащего человеческую смерть, не приходилось надеяться. "Всё, зовите Людвига... Не, пусть приходит!.. Ман-Ди здесь? Здесь. Кто дёрнет? Ладно, давайте я. Готовьсь!"       Джейн рванул длинный рычаг на себя с таким жаром, что палка вылетела из зазора в плотно сбитой коробке. Взрыв, облако огня из разлетевшихся стёкол даже на чердачке, обжигающая волна, копоть, крик Людвига. Его не стали поднимать с колен, не дали вползти внутрь избушки с неуязвимыми стенами. Его собственный крик агонии внутри дома сломал и извратил его представление о живом и мёртвом, о духовном и телесном, о жестокости его союзников.       "Не говори ему, что это моя идея, — шепнул подрывник Деллу, — а то мы этак не помиримся никогда".