Пока еще живой

Лазарет всегда был особым местом. По крайней мере, для Джереми. Это было что-то магическое, невероятно тонкое и непостижимое. Здесь никогда не было стерильно чисто, как в нормальных "заведениях", но все же было явное ощущение того, что это — единственное место, где действительно царит жизнь. Несмотря на все ужасы, которые здесь происходили, так или иначе это всё приходило к одному — к исцелению. Здесь часто раздавались крики, грохот и жужжание приборов; эксперименты сами себя не проведут... вот только управлял всеми этими звуками один единственный человек — медик. Он решал, как глубоко всадить скальпель. Он решал, стоит ли отгонять назойливых голубей от тела коллеги. Он решал, нужна ли пациенту анестезия. И именно он решал, будут ли сегодня вообще проводиться опыты. Сейчас здесь было тихо. Слышно лишь жужжание холодильника и возня Людвига с инструментами за перегородкой; врач предпочитал не использовать медиган вне поля боя, разве что только в крайних случаях. –что на этот раз, Herr Скаут? — голос немца так резко разорвал тишину лазарета, что разведчик аж подпрыгнул. Он стоял у приоткрытой двери, успев только открыть рот и занести руку над дверью, чтобы постучать. — что-то случилось или просто не спится? –ну, типа... почти... — пробормотал юноша, проскальзывая внутрь лазарета. В последнее время он приходил сюда слишком часто, и на то была совершенно неожиданная причина. — док, а как ты понял, что это я? Я думал, что тихо иду... –видишь ли, Mein Freund, ко мне никто кроме тебя не приходит в такое позднее время. Причем так закономерно. Я давал тебе обезболивающие на прошлой неделе, неужели не помогло? –я... Не из-за этого. Ну, вернее, да, но нет. — разведчик подошел к столу медика и остановился в двух шагах, нерешительно заламывая пальцы и почему-то не глядя на самого доктора, останавливаясь взглядом на Архимеде, который спокойно сидел на шкафу и наблюдал за хозяином с умным видом. — я хотел в прошлый раз сказать, но ты меня выгнал слишком быстро... –Mein Gott, разве? Entschuldigung, Herr Скаут... наверное, было слишком поздно. Если случилось что-то серьезное, тебе стоило сказать об этом сразу, не смотря на то, что я поторопился и отправлял тебя спать. — мужчина обернулся на разведчика через плечо, продолжая возиться с инструментами; кажется, он очищал скальпель от чьей-то крови. Очки немного съехали на кончик носа, но врач не обращал на это внимания, пристально рассматривая полуночного пациента. — так, что стряслось, Herr Скаут? Ты в последнее время сам не свой. Разведчик удивленно поморгал, переводя наконец глаза на врача. –а что, сильно заметно? — недовольно буркнул он, попятившись и плюхнувшись на кушетку. Хотя... Было даже приятно осознавать, что его все еще воспринимают как человека со своими чувствами и эмоциями, даже если иногда он ведет себя черт знает как. По крайней мере, что ему сказали об этом в лицо. И одного только Людвига хватало, чтобы немного приободриться. –невероятно заметно, Junge. Ты читаешься как открытая книга с картинками для детей. — он поднял скальпель на уровень глаз, проверяя как он блестит при свете яркого операционного светильника, — ни единого пятнышка! — и наконец отложил инструменты, подходя к разведчику чуть ближе. Мужчина скрестил руки на груди, оглядывая сокомандника с ног до головы. — когда у тебя все хорошо, ты носишься по базе с утра до вечера, лезешь всем под руки и очень, очень громко оповещаешь на всю территорию базы о своем существовании. А сейчас ты ведешь себя тише травы и ниже воды. Я думал, что это пройдет и мое вмешательство не потребуется, но вот уже почти две недели как ты сам не свой. Это настораживает не только меня, но и всю команду, Herr Скаут. И даже не потому, что мы начали чаще проигрывать красным. На это смотрит только Herr Солдат. Твоим состоянием все озабочены куда больше, чем победами и проигрышами. –да я вижу, — снова проворчал бостонец, оперевшись руками о край кушетки и немного сгробившись, глядя на медика исподлобья. — но меня щас вот ваще не волнует, кто там че про меня думает. Меня больше волнует исправность респавна. Людвиг удивленно вскинул брови, с ноткой заинтересованности во взгляде снова осматривая юношу. –и что же с ним не так, Herr Скаут? Джереми вздохнул, опустив глаза в пол и немного поморгав, собираясь с мыслями. В звенящей тишине прошло около минуты — он подбирал глаза, иногда покусывая вечно разбитую нижнюю губу. И вдруг заговорил. Непривычно тихо. Док ожидал чего угодно, но не такого тона. Бостонцу это совсем не шло; он просто не воспринимался как что-то настолько мрачное и опустошенное, каким он был сейчас. Таким мог быть снайпер, инженер и даже пулеметчик. Кто угодно, но только не скаут. –знаешь, док... Я сюда пришел не просто так. Мне хотелось экшена, постоянных драк и мордобоя, да и... Я просто хотел понять, каково это — быть наемником. И мне понравилось. Мне понравилось это чувство, когда... Ну, знаешь, когда кровь стучит в голову, сердце бешено колотится и хочется еще. Что-то вот... Такое. –адреналин, — коротко подсказал Людвиг, внимательно слушая тихие, не такие уж и спутанные (как обычно) слова разведчика. — и что тебя в этом напрягает? Перестало приносить удовольствие? –не совсем. Я... — разведчик поджал губы и вдруг поморщился. — ну, я на поле боя всегда лезу вперед, ты знаешь... Не могу сидеть на жопе ровно, как снайпер, и выжидать своего часа двести лет. Просто, блять, не могу. –следи за языком... — скорее себе под нос, чем для самого Джереми автоматически проговорил доктор, слега нахмурившись. Разведчик даже не услышал, продолжив говорить. –в общем, я заметил, что у меня ничего не заживает. — он наконец поднял глаза на Людвига, глядя на мужчину с почти детской обидой во взгляде; будто в этом виноват сам медик. –Was?.. это невозможно! — воскликнул врач, действительно поменявшись в лице. Характерное ему спокойствие сменилось смесью ужаса и непонимания. Он метнулся ближе к скауту, но юноша его коротко остановил, схватив за рукав. –блин, погоди. Типа, возможно я немного не так выразился... Кароче, у меня все ужасно болит. Даже после респавна. Даже после твоего медигана. Мне красный пиро гранатой ногу расхуячил еще месяц назад, а в колене до сих пор ужасно стреляет! — он отпустил руку медика, не заметив, что начал повышать голос. И не заметив, что глаза предательски заблестели от наступающих слез, которые сам он откровенно считал чем-то унизительным. Если и плакать, то только так, чтобы никто не видел. Даже его драгоценный док. — я не могу не то что спать, я вообще ничего не могу! У меня все охуеть как болит, док! Я просто не могу находиться в своем собственном теле! Кожу просто раздирает изнутри от ожогов психа с огнеметом, кишки будто до сих пор разодраны пулеметом Хэви, а позвоночник вообще не работает от ебаного ножа того ебаного француза... док, это просто отвратительно! Я здесь уже черт знает сколько, но раньше такого никогда, — слышишь?! — никогда не было! Всегда все заживало как на собаке, за несколько дней. Да, может, постреляет недельку в спине, но не до такой же, сука, степени! Джереми смотрел на медика снизу вверх. Жалобно. Расстроенно. И очень обиженно. Он напоминал брошенного на улице в ливень котенка, который не видел еду уже около недели. Врач закрыл глаза и потер переносицу, на секунду забыв, что на нем очки. Тихо вздохнул, явно пытаясь сложить пазл в голове. Никто, кроме Джереми, не жаловался на такое. Ни Михаил, который, по сути, получал урона ни чуть не меньше скаута (разница была лишь в том, что выносливость у пулеметчика была раза в три выше, чем у бедняги-бостонца). Ни солдат, который почему-то все чаще стал попадать под раздачу вражеского пиромана. Ни Манди, который получал от красного шпиона нож в спину почти каждый раунд. Ни один из всей команды синих не говорил медику о таких вещах. И это пугало, потому что неизвестно, что с этим делать и как можно помочь резвому и ранее жизнерадостному Скауту вернуть привычное шило в жопе на законное место, с которым все вернулось бы на круги своя. Тишина затянулась, но в этот раз молчание прервал разведчик, пощелкав пальцами перед носом у медика. –док, чувак, ты живой там? Людвиг едва заметно вздрогнул и поспешно кивнул, поправляя медицинский халат и отходя к рабочему столу. –Ja, ja, ich war nur... in Gedanken versunken. Alles in Ordnung. — пробормотал мужчина, резко начав перебирать какие-то бумажки и склянки у себя на рабочем столе. –че? –я в порядке, говорю... Herr Скаут, думаю, у меня есть решение этой... проблемы. Но для этого нужно будет подождать буквально несколько минут и сдать кое-какие анализы, — "а потом я протестирую эту Unbekannte Flüssigkeit на тебе лично, и я очень хочу верить в то, что это действительно сработает." — и завтра, вероятно, будет результат. Хорошо? Скаут угукнул, и, поджав правое колено к груди, устроился на кушетке поудобнее, наблюдая за действиями медика. Длилось это не очень долго – секунд через 10 он переключился на разглядывание собственного колена, рассматривая все незажившие шрамы которые, по-хорошему, должны были исчезнуть сразу же после использования медигана, аптечки или респавна. Но и такое развлечение особо не отвлекло от тяжелого молчания. Скаут вдруг заговорил, явно не выдержав угнетающей тишины. Так же тихо и спокойно, просто чтобы отвлечься. Чтобы услышать его ответ. И даже не важно, что именно он ответит. Голос Людвига, — особенно тогда, когда он говорил на спокойном немецком, каким изредка намурлыкивал разведчику колыбельные.; особенно после операций, в такие же темные и бессонные ночи, какая настигла их сегодня (Джереми, когда услышал это в первый раз, не поверил в то, что это — тот же самый язык, на котором медик всех вокруг оскорбляет налево и направо, причем не только на поле боя), — действительно помогал немного прийти в себя и протрезветь. –слушай, док... А ты никогда не замечал, что говоришь со мной как-то... по-другому? ну, типа... Спокойнее, чем с хэви или с инженером. Даже не смотря на то, что я иногда веду себя, ну... не так спокойно, как они. Я знаю что я, типа, громкий слишком, лезу иногда куда не надо, туплю может... Но ты все равно не то, что не посылаешь меня, так еще и каким-то солнечным становишься. Может я с ума схожу уже или типа того, но ты реально рад меня видеть или это у тебя нервы такие железные и я просто захожу очень удачно к тебе каждый раз? Мужчина тихо вздохнул, продолжая перебирать склянки с разноцветными жидкостями, явно пытаясь найти какой-то реагент. Помолчал немного, и только после уже начавшей затягиваться паузы ответил. –Meine Liebe, ты не перестаешь меня удивлять такими неожиданно... Ernsthafte вопросами. –ну блин, чувак, изви... — Джереми начал было возмущаться, но медик резко его прервал, даже не обернувшись. –я не говорил, что это плохо, Mein Freund. Со мной давно никто не говорил о чем-то таком. Я либо коллега, либо ходящая аптечка... Либо просто сумасшедший психопат. А с тобой такого нет. Просто потому что ты всегда по-настоящему живой, и ведешь себя очень... Естественно. Это успокаивает. Разведчик вдруг глупо заулыбался, уставившись на широкую спину доктора. –это типа комплимент? — ехидно хихикнул бостонец, по-детски болтая ногами, которые с кушетки не доставали до пола. Людвиг развернулся к нему и подошел почти вплотную, держа в руках какую-то палочку и стекляшку. На лице доктора сияла слабая, еле заметная за слоем усталости улыбка. Он коротко кивнул, опустившись с Джереми на один уровень. –можно сказать и так. А теперь, Meine Seele, скажи "А-а-а". Скаут недовольно цокнул языком, мол, "я вообще-то не маленький", но послушно открыл рот, почему-то отведя мутно-сапфировые глаза в сторону, стараясь не пересекаться взглядами с медиком. Расстояние между ними, правда, все равно было как никогда сокращено. Разведчик буквально чувствовал теплое, размеренное дыхание врача, находившегося в полушаге от него, и это даже как-то напрягало... Вот только было непонятно почему. Медик провел палочкой по чужой ротовой полости, заставив скаута недовольно сморщиться, — было щекотно, — и заодно отвлечься от странного ощущения на душе. Он быстро закончил, и, еще немного провозившись у стола, вернулся к Джереми с иглой. Скаут никогда не боялся уколов; пф, детский сад этого бояться! Но почему-то именно в руках медика (причем не важно, какой именно команды) шприцы и иглы казались смертельно опасными. Даже если док мило улыбался, как сейчас (хотя это лишь усугубляло ситуацию). Он поежился, но виду не подал. –закатай рукав, Meine Liebe. –на какой руке? –без разницы. Разведчик послушно закатал рукав на синей олимпийке которую в последнее время не снимал; на улице холодало, особенно ближе к ночи. И так же послушно вытянул правую руку вперед, ладонью вверх, подставляя ее под иглу Людвига. И он опять стоит как-то слишком близко. От него приятно пахнет кровью и цитрусами — любимый одеколон медика, с которым он не расставался уже который год. Он тепло и размеренно дышит, вводя скауту иглу в вену; не растерев руку спиртом и не затянув на плече повязку. Док всегда говорил, что у Джереми хорошие вены. На каждом осмотре это припоминал, иногда даже с любовью во взгляде рассматривая тонкую кожу своего пациента. И это был, наверное, самый странный комплимент на памяти разведчика. А от этого было еще приятнее такое слышать. Скаут тихо шикнул от боли и отвел глаза в сторону, стараясь не смотреть на процесс взятия крови. Людвиг хмыкнул, медленно но уверенно втягивая кровь в шприц. –терпи, Herr Скаут. –терплю... — но он все же, когда док доставал иглу, ойкнул, наконец опустив глаза на руку. Медик быстро приложил к месту укола ватку в спирте, в который раз за вечер вернувшись к рабочему столу. — раньше ты не так больно делал. –извини, Mein sonniges. Наверное, я немного устал, — мужчина натянул на глаза странные очки, похожие на те, что были у инженера, и развернулся обратно к скауту уже с другим девайсом в руках; какой-то странный шприц с большой белой насадкой и отсутствием цилиндра в привычном его понимании. — но если ты действительно хочешь избавиться от боли, сейчас придется потерпеть, потому что у меня, к сожалению, обезболивающие закончились еще в начале месяца. Лицо скаута моментально вытянулось. Он покосился на странную иглу в руках медика, а после перевел глаза на него самого. Он действительно выглядел уставшим. Док не угрожал и не пытался запугать — он просто хотел помочь. Действительно хотел, иначе бы не выгнал разведчика спать, как в прошлый раз. Но все же Джереми лишь отполз ближе к стенке, продолжая придерживать ватку со спиртом на локте. –эй, док, ты же не будешь на мне никакие опыты ставить?... Ты бы хоть предупреждал, а! Че это за хрень ваще?? Медик хмыкнул и опустился на крутящуюся табуретку рядом с кушеткой, протягивая шприц скауту. Так протягивают руку собаке, чтобы она ее обнюхала и перестала бояться. –сейчас я скажу очень много непонятных медицинских терминов, которые ты не сможешь понять, а потом переведу на человеческий, не пугайся. — он откашлялся, кивая на прибор в своей руке. — это шприц для аспирации костного мозга. Я полагаю, что у тебя все болит из-за нарушений в нервной системе, в частности — из-за твоей ноцицептивной памяти. Она слишком... Упрямая. И, возможно, не работает так, как надо из-за твоих частых смертей и ранений. Возиться с респавном гораздо дольше, чем попробовать "освежить" твой спинной мозг. Я раньше никогда такого не делал, да и стволовых клеток у меня под рукой нет, поэтому придется подождать немного, пока их не пришлют. Но определенно стоит попробовать, потому что это лучшее, что я могу придумать. Это будет очень больно, и я надеюсь, что это тебе поможет, Meine Liebe. А если нет, то мы узнаем, что это не работает и я придумаю что-нибудь еще. Скаут таращился на дока с огромными глазами, явно даже не попытавшись вникнуть в суть сказанного. Людвиг усмехнулся. –а теперь перевожу на человеческий. Я попробую обновить в твоем организме штуку, которая отвечает за болевые ощущения и проткну тебе позвоночник этой штуковиной. –охуеть... — пробормотал Джереми, с такой же ноткой испуга в глазах глядя на шприц в руке медика. –следи за языком! –но это же реально охуеть можно! Это вот... Вот этим ты продырявишь во мне позвоночник?! Он же из костей и жесткий типа дохера... Че, серьезно так можно?? –можно, Meine Seele. — Людвиг уже откровенно улыбался, слушая восторженно-возмущенные возгласы своего пациента. — но это будет невероятно больно, и возможно ты своим криком разбудишь всю базу. Я бы с радостью вколол тебе лидокаин, но, к сожалению, у меня его больше нет. Так что придется терпеть. Готов? –не очень, но выбора у меня все равно нет, походу... — скаут покосился на шприц еще раз, подняв глаза на доктора. — а че мне делать-то? –либо сними майку, либо высоко ее задери, и ляг на бок спиной ко мне. И ноги к груди подтяни. Джереми покорно последовал инструкции медика, решив полностью снять с себя верх. В лазарете было тепло — гораздо теплее, чем на остальной базе, и он совсем не думал о том, что замерзнет. Послушно свернулся калачиком, обхватив колени руками на всякий случай. Из вены кровь уже прекратила идти. Слишком быстро, но скаута это сейчас совсем не волновало. –будешь хромать на левую ногу ближайшие три дня. — медик констатировал это как факт, в этот раз все же растерев кожу ваткой в спирте, немного стянув вниз со скаута спортивные штаны для удобства. Джереми поежился, стиснув правой рукой военные жетоны на цепочке, заранее приготовившись к боли. В животе что-то неприятно свело от повисшего в воздухе тяжелого ожидания неизвестности. — только не двигайся, а то будет еще больнее. Готов? –да давай уже... Скаут зажмурился, ощутив на своей коже ледяную иглу. И через несколько секунд распахнул глаза, оглушительно громко закричав от боли. На глаза навернулись неожиданные рефлекторные слезы. Игла вошла глубоко под кожу, впилась в кость и прошла еще глубже. В ушах раздался отвратительный звон, заглушавший и собственный крик, и мысли и даже сердцебиение. Только звон и неумолимо жгучая, отвратительно яркая боль — все, что осталось в теле, которое сейчас показалось разведчику самым жалким куском мяса на этом свете. Сдохнуть захотелось еще больше, чем всю неделю до этого, а о легком покалывании во время взятии крови он и думать забыл! Голова закружилась. Юноша стиснул в пальцах отрезвляюще прохладный жетон, прокусив губу до крови, чтобы не орать. По телу прошла короткая дрожь против его собственной воли, и в ответ на это игла в кости отозвалась еще большей болью. Это не сравнится с болью от воткнутого в спину ножа, болью от взорвавшейся прямо на тебе бомбы-липучки и даже с болью от приставленного вплотную пулемета красного хэви. Потому что эта боль била сразу по нервам, проходила по всему позвоночнику и разъедала изнутри не только тело, но и душу. Она впивалась в позвоночник длиннющими когтями, царапая вместе с этим мозг и черепную коробку. Она била с ноги прямо в пах. Она выковыривала глаза чайной ложечкой, а на язык капала кислотой, смакуя его бренные остатки и совершенно не собираясь уходить. И среди всего этого хаоса, что творился в голове, теле и вообще в операционной, вдруг раздался голос. Тихий и успокаивающий. Мягкий и шелковистый. Размеренный и немного картавый. Спокойный и с ярким немецким акцентом. Его голос. Он тоже пробирался в самую душу, проскальзывал по венам и артериям в каждую клеточку больного тела, просачивался под кости черепа и оседал приятным осадком на каждом органе, который нуждался в расслаблении и спокойствии. –потерпи, пожалуйста, Meine Liebe. Все почти закончилось. Еще немного, Ich bitte Sie... И скаут вдруг послушно замолчал, стиснув зубы и жетон в пальцах. Боль никуда не делась, но будто бы стала тише. Нож воткнули в спину не до конца, бомбы-липучка пролетела мимо, а у пулемета закончились патроны. Буря на душе успокоилась, а дрожь во всем теле прошла. Джереми тяжело дышал, все так же глядя на стену перед собой. Из глаз все еще ручьем текли слезы, такие нежеланные и жалкие, но он молчал и терпел. Хотя хотелось снова закричать, заскулить от боли, вырваться отсюда и никогда больше не возвращаться в этот кабинет ради медицинского вмешательства. Потому что Людвиг попросил. А ради этого скаут был готов терпеть что угодно. Знал, что медик не попросит чего-то невыполнимого и опасного на полном серьезе. По крайней мере, не их медик. Не его медик. Процедура длилась от силы минут 7. Доктор осторожно вытащил из пациента шприц, и, под его рваный вздох облегчения, наклеил на место укола пластырь, сразу после этого склонившись к скауту. Он помог ему вернуться в положение на спину, отчего юноша снова коротко вскрикнул, опять зажмурившись. По щекам катились слезы, и у пациента даже не осталось сил чтобы их смахнуть. Вместо этого слезы стер сам Людвиг, осторожно подняв руки к лицу скаута. Мужчина неожиданно поцеловал бостонца в лоб, не заметив, как опустился на колени перед кушеткой. –Meine Seele, ты в порядке? Разведчик слабо мотнул головой, будто бы даже не ощутив на себе поцелуя. –ну типа того... А долго болеть будет?... — голос разведчика сильно хрипел. За эти несколько минут его звонкого крика он действительно умудрился сорвать голосовые связки и собственно голос. Скаут приоткрыл глаза, преданно и устало глядя на медика. Мужчина выглядел встревоженно. И даже как-то растрепанно. Будто это не он сейчас проткнул кому-то позвоночник, а наоборот сам стал подопытным кроликом. В лазурных глаза Людвига плескался весь спектр меланхоличных чувств, на которые только способен человек. Вина, тревога, грусть, страх... Вообще все смешалось в одном котле и вылилось ему в глаза. Медик кивнул, потянувшись за бинтом, одной рукой придерживая скаута за спину. –должно около дня, но учитывая твою шаткую регенерацию, может и дольше. –реге-что? — переспросил Джереми, забавно сведя брови к переносице. Доктор улыбнулся, невесомо обматывая юношу тугим бинтом на зоне укола, чтобы прижать пластырь и снизить уровень боли. –способность к восстановлению. Лежи на спине пока что. Ближайшие три дня никуда из лазарета не выйдешь, ясно? –почемуууу?? — скаут звучал как обиженный подросток, которому мама запретила идти гулять с друзьями после школы. Это умиляло и забавляло одновременно. — у нас же завтра настоящее месиво намечается, я не могу такое пропустить! –у тебя и так все отваливается. А сейчас будет отваливаться еще сильнее. –ну и хрен с ним... Ходил же как-то до этого, и завтра выйду. Ну пожалуйста! –нет значит нет. Ты завтра сам физически встать не сможешь, о каком сражении вообще может идти речь? –о самом лу... — скаут попытался принять чуть более удобное положение и вдруг снова вскрикнул, сжав в пальцах жесткий край кушетки. Красные, еще не высохшие глаза снова заблестели. Он поморщился, угрюмо отвернувшись носом к стене и не глядя на стоящего рядом доктора. — ладно, я понял, о чем ты... –Das ist gut. Людвиг невесело улыбнулся, снова отойдя к столу, наконец стянув странные очки, спроектированные специально инженером, вернув себе привычный вид. И снова в лазарете повисла тишина. В этот раз — уже совсем другая. Пропитанная искренней надеждой на помощь, болью и бессонницей. И снова ее прервал заскучавший скаут, который игрался с рукавом собственной олимпийки. –может, ты меня просто убьешь, а? — теперь его голос звучал еще тише. Разведчик говорил почти шепотом, пусто разглядывая потолок. Боль делала его совершенно другим. И если не душевная, то физическая уж точно. Он не походил на самого себя, резко став таким же мертвым и отстраненным, что и полчаса назад, когда он только-только вошел в лазарет. –Was? — медик опешил от такого вброса, чуть не уронив колбу с кровью скаута. Мужчина резко обернулся на бостонца, глядя на него с явным недовольством и полным отторжением такой радикальной мысли. — Nein, nein und nochmals nein! Ты что, с ума сошел? Это может быть опасно! –ну а че? Помогает же... Хоть немного, но помогает. Ну, типа, больно не так сильно становится. –Denk nicht mal verdammt nochmal daran! Ни за что! –да че ты так взъелся то? Почему нельзя? Вселенная схлопнется? –So etwas in der Art, — мрачно отозвался доктор, вернувшись к скауту и глядя на него сверху вниз, как на провинившегося школьника. — судя по природе нарушения регенерации в твоем организме, респавн, скорее всего, тесно связан с нервной системой. Так же сильно, как и с внешними изменениями. А сейчас твой костный мозг не то, что не восстановлен, а только что был изъят на анализы. Я не думаю, то это закончится чем-то хорошим... Nein, я почти уверен в том, что мы оба пожалеем о последствиях! –...а теперь будь добр, переведи на человеческий. –ты можешь умереть окончательно. Или еще хуже — восстановиться со всем этим набором болей, на которые ты жаловался до этого. И здесь я уже никак не смогу помочь, потому что я понятия не имею как эта штуковина может себя повести в твоем случае. Я не могу этого допустить! Скаут запрокинул голову и помотал ей из стороны в сторону, чуть ли не хныча от боли. Видеть его таким отчаянным и сдавшися было невыносимо. Еще хуже было осознавать, что помочь больше никак не можешь. –док, ну пожалуйста, я тебя прошу! Это невозможно вытерпеть, я же щас помру и без твоей помощи! –я сказал нет. Это слишком опасно. — Людвиг нахмурился, всеми фибрами души противясь желанию помочь уже хоть как-нибудь. Даже таким радикальным и опасным способом, потому что видеть его мучения с каждой секундой становилось все сложнее и сложнее. –я тебя не просто прошу а умоляю, док! Это совсем не сложно! Просто представь, что я красный, и все, делов то! –ты. Можешь. Пострадать. Причем окончательно! Какие еще аргументы я должен привести, чтобы ты успокоился и не трепал мне, — и главное себе — нервы? Скаут грустно вздохнул, снова сморщившись от боли. Такое жалкое состояние он мог себе позволить только находясь в лазарете. –тебе меня совсем не жалко что-ли? Терпение лопнуло окончательно. Медик закатил глаза, потирая уставшие глаза. Долго противиться такому Джереми было невозможно. –если тебе потом станет еще хуже — даже не вздумай жаловаться и говорить, что в этом виноват я. Док потянулся к тумбочке рядом с кушеткой, достав оттуда пистолет, одолженный инженером "на всякий случай". Разведчик солнечно улыбнулся, все еще кривясь от боли. –не вздумаю, полностью беру ответственность на себя! — хрипло согласился скаут, слабо дернув рукой в порыве отсалютовать. Людвиг недовольно зыркнул глазами на пациента, перезарядил пистолет и направил на юношу. По дуге очков проскользнул отблеск от хирургической лампы. Последнее, что увидел Джереми перед тем, как раздался выстрел — многозначительный взгляд завораживающих лазурных глаз, что прожигал душу насквозь. Снова. Как обычно. И его поглотила темнота.