Уставший всегда отдохнет

После звонкого выстрела в лазарете повисла практически мертвая тишина. Было слышно лишь сбитое дыхание самого медика и трепыхание голубей где-то на шкафах. Архимед почему-то только сейчас всполошился и подлетел к хозяину, опустившись ему на правое плечо. Людвиг смотрел на тело юноши с тянущей душу досадой и виной во взгляде; так, будто убил его навсегда. Мужчина осторожно склонился к скауту и мягко, совсем невесомо поцеловал его в губы, пока тело не исчезло. И, словно боясь спугнуть тяжелую тишину, еле слышно пробормотал словно мантру; –Ich werde dich da ganz bestimmt rausholen. Alles wird gut. Bitte, meine Liebe, gib niemals auf. So wie früher. So wie du es immer getan hast. Стоило ему отстраниться и труп разведчика исчез, не оставив ни единого намека на то, что он вообще здесь был. Остались только складки на кушетке и его слабый аромат — голубика, вишня и что-то еще. Что-то такое же яркое и солнечное, как и сам Джереми. Медик вздохнул, быстрым шагом направляясь в другой конец кабинета, проскальзывая в приоткрытую дверь, где находился проход к "местному" респавну. В комнате приятно пахло травами и какими-то настойками, чего нельзя было сказать об остальной части лазарета. Именно этот травяной запах помогал восстановленным сокомандникам прийти в себя быстрее всего. Док это выяснил совершенно случайно, из-за усталости забыв здесь заваренный чай с ромашкой на несколько дней. В эту часть кабинета он заходил очень редко, и только сейчас проскочила мрачная мысль, что со скаутом скоро придется бывать здесь чаще. Гораздо чаще. Здесь, на базе, место респавна было очерчено каменной плиткой и тускнеющей лампой, которую давно стоило заменить. За стеной что-то равномерно жужжало, совершенно не капая на мозг. Людвиг нервно кинул взгляд на часы — прошла уже минута, а Джереми все не появлялся. Тревога на душе начала усиливаться. Ну вот зачем, зачем он его послушал?! Знал ведь, что ничем хорошим это не закончится! Только вот одними ругательствами делу не поможешь — нужно было что-то делать. Тишина давила на голову, на тело, на все его существо, заставляя мысленно сжаться в комочек, бессмысленный и беспомощный, каким медик был сейчас. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, подливая масла в огонь. Руки предательски дрожали, что казалось Людвигу совершенно непрофессиональным, а мысли разбредались по голове в беспорядочном потоке, отказываясь успокаиваться и думать о реальных действиях. Вся его флегматичная натура испарилась в атмосфере лазарета ровно в тот момент, когда он нажал на спусковой крючок. Но только сейчас удалось ощутить это в полной мере. Ни надежды на успех, ни намека на маленькую победу над системой и собственными страхами. Ни-че-го. Только лишнее напоминание о том, что никогда нельзя доверять другим. Даже если это скаут. И особенно если это его скаут. Отчаяние начало совсем поглощать остатки разума доктора, когда со стороны респавна начало раздаваться какое-то шипение. Архимед поднялся с его плеча и отлетел к двери, усевшись на удобнейшей деревянной ручке. Мужчина с детской наивностью в несколько шагов оказался у заветной плитки, собирая в горсть последние крупицы веры в лучшее. Только в такие моменты он мог позволить себе обратиться к вере, которую считал бесполезной выдумкой всю остальную часть своей жизни. Потому что в такие моменты не оставалось больше ничего, кроме самого ненавистного варианта, пусть он и выглядел несколько эгоистично по отношению к высшим силам. На пространстве на белой плитке начал вырисовываться силуэт разведчика. Тусклый синеватый отблеск на кафеле с трудом превратился в материю — безвольное и слабое тело Джереми, как только процесс "воскрешения" закончился, тут же рухнуло вперед, прямо на руки доктору. Мимолетная радость снова сменилась вязкой тревогой, которая тянула на дно болота душевных терзаний и бесконечных мучений. –Meine Liebe? — хрипло от волнения позвал док, ласково придерживая скаута за плечи и притягивая к себе. — Herr Скаут, ты в порядке? Джереми, Scheiße! Мужчина приложил два пальца к сонной артерии юноши, с трудом нащупав слабый и едва ощутимый пульс. Сам пациент лишь коротко дернулся, попытавшись открыть глаза. И открыл, но явно с диким усилием. И тут же зажмурился, обессиленно скрючившись на крепких руках мужчины. –как ты себя чувствуешь? — голос медика дрожал похлеще рук, но он как-то ухитрялся держаться стойко и уверенно, чтобы не было ощущения тотальной безысходности. Или чтобы оно поглощало не целиком. –хуево... — одними губами ответил скаут, изо всех своих отсутствующих сил вцепившись в рукав белого халата. Док резко подтянул его ближе к себе, крепко обнимая бостонца. Скаут скривился от боли, но на объятия ответил, пусть и ужасно слабо. –Mein lieber, lieber Junge... — как в бреду пробормотал медик, ласково стискивая в пальцах ткань чужой олимпийки и словно пытаясь наглотаться его вишнево-яблочным ароматом насмерть, чтобы никогда больше его не потерять. — я больше никогда в жизни тебя не послушаюсь, Mein lieber Idiot... Ты обязательно сведешь меня в могилу, Weil mein Herz so einen Stunt einfach nicht mehr verkraften kann. Скаут попытался улыбнуться, вместо этого лишь дернув уголками губ вверх. –ну че ты начинаешь, все же хорошо... — тихо пробормотал бостонец, продолжая практически висеть на руках Людвига. — ты был прав, мне нихуя не лучше. Извини, что заставил переживать. –Ich werde mir immer Sorgen um dich machen, weil du ein Idiot bist, der glaubt, er sei unsterblich — док еще крепче стиснул Джереми в объятиях, заставив из его груди вырваться болезненный стон, и тут же отпустил, виновато поглаживая его по плечам. — Verzeiht mir, verzeiht mir… все будет хорошо, я обещаю что обязательно верну все, как было. Скаут слабо улыбнулся, но лишь послушно кивнул в ответ, явно не собираясь ни о чем спорить. Да и все равно он половину сказанного не понял. Но зато он прекрасно понимал, что сейчас творится на душе Людвига. Он чувствовал, как в грудной клетке медика беспорядочно билось сердце. Чувствовал его сбитое дыхание. Чувствовал всеми фибрами души то, как ему было страшно все эти несчастные пять минут, пока разведчик не мог вернуться в прежнее, человеческое обличие. Точно такие же ощущения накатывают на самого разведчика, когда во время очередного раунда он наблюдает за тем, как медик попадает под череду вражеских пуль, а сам бостонец уже ничем помочь не может. Или патроны закончились, или просто слишком поздно. И каждый раз становится страшно, как в первый. Но ровно до того момента, пока док снова не появится рядом — живой, невредимый и так же ярко настроенный на победу, как и вся остальная команда. Только после этого буря на душе действительно проходит. Джереми вдруг поморщился, почувствовав ужасную, дико нарастающую боль в позвоночнике, прижимаясь к рукам медика еще сильнее, будто исцеляют его именно его руки, а не медиган, влитые (порой через силу) в организм микстуры и уколы. А руки у дока всегда были ужасно холодные. Но вот долго размышлять об этом у разведчика не получилось. В позвоночник будто бы стреляли из пулемета, приставленного вплотную, но только не обычными патронами а ядовитой солью, которая разъедала тело своей жертвы вместе с плотью, нагло требуя добавки. –блин, док, чет мне хуево... — пробормотал скаут, болезненно побледнев. Он попытался сделать хотя бы шаг в сторону к одинокому стулу, который пылился здесь неизвестно сколько времени, но все равно тело решило отказать. Картинка перед глазами уверенно поплыла в сторону, рассеявшись в темное пятно. Оно впивалось в черепную коробку, пуская болезненные импульсы по венам. Голова ужасно болела, хотя разведчик даже не успел упасть — медик ловко поймал наемника, снова притянув ближе к себе. Автоматически положил два пальца на шею, проверяя пульс; ничего особенного, просто потерял сознание... Наверное. Людвиг лишь устало вздохнул, подхватив скаута на руки. Всегда казалось, что он весит больше, как минимум — в пределах нормы. А это даже на вскидку ощущалось гораздо меньше. Откуда он вообще берет столько энергии, если весит килограмм 50? Мужчина осторожно прижал ослабшее тело к груди и вышел из кабинета в общее помещение лазарета. Архимед, словно почувствовав состояние хозяина, вспорхнул с двери и устроился у него на плече, ласково потеревшись клювом о проступающие седые пряди в волосах медика (заработанные больше от стресса, чем от возраста). Доктор слабо улыбнулся, остановившись у застеленной кровати в части лазарета, отделенной ширмой — специально для подобных случаев, и бережно уложил скаута на матрас. Повозился немного с одеялом, специально подкладывая ткань между колен — чтобы спина быстрее восстановилась после аспирации. И снова слегка замешкался, прежде чем оставить короткий поцелуй на его губах. Сейчас это казалось единственным способным вариантом быть рядом с Джереми не только в роли коллеги и доктора; ловить короткие и ужасно болезненные моменты, когда он слаб, беззащитен и явно не в сознании. Хотя мании к сомнофилии или ее разновидостям медик у себя не наблюдал. Просто не хотелось говорить о своих чувствах, выяснять что-то, давить на него... Но вот чувствовать его рядом, даже не в сексуальном плане — всегда. И сейчас это казалось единственным выходом. Давно хотелось большего, чем просто сомнительных намеков на дружбу; скаут со всеми вел себя одинаково громко и ярко, даже сходу нельзя было сказать, есть ли среди команды кто-то, кому он доверяет больше остальных. И нельзя было на это претендовать. Это казалось банально неправильным — лезть вперед и заявлять о себе... Как, впрочем, с остальными повседневными вопросами справлялся сам разведчик. Но явно не в этом случае. Людвиг отстранился, ласково поправив скауту одеяло. И прежде чем уйти к рабочему столу, развернулся, задержавшись взглядом на расслабленной фигурк разведчика. –Ich hoffe, du kannst dich etwas ausruhen, meine Liebe. Gute Nacht.