Ich liebe

–спина не болит? — медик стоял рядом с кушеткой, набирая раствор в шприц. Решил все таки не смешивать образец клеток скаута и привезенный Манн.ко материал. Хотел посмотреть на результат просто так, без примесей, хотя мысль о том, что его любимый будет сегодня в роли подопытного кролика немного.... Напрягала. –немного... Только если надавить. А это больно? — Джереми снова лежал на кушетке, пока еще на спине, закинув ногу на ногу и глядя на дока снизу вверх. Он старался выглядеть серьезно и уверенно, но страх во взгляде его выдавал. Предыдущий укол он помнил слишком ярко, и повторять его, конечно, не хотелось... Но выбора не было. Ведь тогда получится, что до этого он зря корчился от боли и зря пропустил целый мордобой с красными в трех актах! А эта мысль, что все было зря, неприятно сильно била по самооценке. –больно, — кивнул док, выбивая пузырьки воздуха из шприца.. — лидокаин прислали... Но я не уверен, что он поможет. Хочешь попробовать? –обезбол, да? — медик кивнул, украдкой кидая взгляд на скучающего скаута. — давай. Ну его нахер, вторую такую пытку я не выеесу и помру, честное слово. Медик хмыкнул, откладывая шприц в сторону. –не бойся, meine Liebe, не помрешь, даже если захочешь. Я тебя вытащу в любом случае –даже если я этого не хочу? –что за настрой, Hase? Ты все меньше походишь на самого себя. Может, ты на самом деле Heimtückische französische Kröte, а не Mein süßes kleines Häschen? Настроение у людвига было сегодня на удивление позитивное. Может, так на него действовала расцветающая на улице весна, а может, что-то совсем другое. Вероятно, просто хотелось поднять Джереми настроение. Ну хоть немного, чтобы он просто искренне улыбнулся, как раньше! Этот унылый взгляд ему совсем не идет, а кривые попытки сделать вид, что он улыбается, делают ситуацию только хуже. Разведчик закатил глаза, но все же весело фыркнул, кажется, уловив суть сказанного. –ниче я не французиш кро́тэ... Мне просто скучно. Хочется чего-то такого, ну... такого, знаешь... –я понял тебя, маленький адреналиновый наркоман. Потерпи немного, скоро все будет как раньше, — повозившись еще немного, он подошел ближе к Джереми, жестом попросив его перевернуться на бок. — ложись. Но я не обещаю, что сработает. И будет больно, когда обезбол отойдет. –да хер с ним, давай хоть как-нибудь уже, только побыстрее. –как скажешь, Meine Liebe, — вздохнул Людвиг, склонившись над разведчиком. — постарайся не дергаться. Скаут успел лишь коротко угукнуть перед тем, как ледяная сталь обожгла сначала кожу, а следом и тело. Жидкость, которую вводил медик, казалась колючей, словно тюремная проволока. Она царапала кожу и плоть под ней, растекаясь по спине и проникая в каждую доступную клеточку, до которой только могла дотянуться. Джереми зажмурился, стиснув зубы до скрежета, но не закричал — пока терпимо. Док ласково поглаживал свободной рукой холодную кожу на худом боку, второй медленно вводя препарат; в этот раз под правильным углом. –надо подождать минут пять, пока подействует, — медик вытащил иглу, откладывая инструмент на столик с препаратами. Сталь блестела в солнечных лучах, которые просачивались в лазарет через мутные оконные стекла. Мужчина сел на табуретку рядом с кушеткой, рассматривая уже другой шприц с мутно-бесцветной жидкостью внутри. — боишься? –нет конечно, — фыркнул разведчик, стискивая в пальцах армейские жетоны. Соврал — боялся, как ребенок боится кабинета стоматолога. Если сам медик не знает, чего ожидать от результата, как вообще можно сохранять трезвость мыслей и рассудка? — я же не ссыкло. –необязательно быть ссыклом, чтобы было страшно. Это вполне естественный человеческий фактор. –думаешь? –знаю, — "потому что мне тоже страшно. Страшно, что я не смогу тебе помочь, или сделаю еще хуже." — так что не переживай об этом, если что. –не переживаю, но... Спасибо. –Bitte, mein Freund. Разведчик помолчал, наверное, секунд 10, постукивая пальцем по стали жетона. Тишина ему никогда не нравилось. А молчать с медиком — еще хуже. Странное напряжение давило на голову каждый раз, стоило кому-то из них замолчать. Хотелось слышать его голос, даже когда он ругался илм был расстроен — просто чтобы знать, что он рядом. Даже если непонятно, о чем он говорит и что значат все эти странные умные слова. –слушай, аа... — юноша нервно прикусил губу, рассматривая белую стену перед своим носом слишком внимательно, учитывая то, сколько раз он ее уже видел за этот месяц. — что за штуку ты будешь мне колоть? Ну и типа, как это ваще работает? –ты ни слова не поймешь, — хмыкнул док, поднимая глаза на скаута. — оно тебе надо? –надо, — Джереми уверенно кивнул, прикрыв глаза. По спине начало медленно разливаться неприятное тепло обезболивающего, пощипывая кожу изнутри. — мне же, ну... Интересно, че ты ваще со мной делать собрался. А то мало ли... –ладно, я постараюсь попроще... — медик откашлялся, снова вернувшись к изучению шприца в своих руках. — во время развития ребенка в утробе матери, тело... Будущего младенца состоит из особых клеток, которые подстраиваются под ту область, где они будут находиться. Если уж совсем грубо говоря — это как тесто, из которого будут печь... Не знаю, что-нибудь. Они могут стать чем угодно, но только на ранних этапа развития ребенка. И если эти клетки взять и влить тебе, то по сути должна обновиться... Мммм... Особая система, которая отвечает за болевые ощущения в твое теле, назовем это так. И, следовательно, твое тело перестанет запоминать болевые ощущения... Но так еще никто не делал, хотя звучит вполне логично. — медик вдруг весело рассмеялся, едва закончив предложение и ярко улыбнувшись. — по сути, я тебя сейчас буду пичкать чьим-то нерожденными детьми. Забавно, правда? –блять, фу... — лицо скаута вытянулось, хотя до последней фразы он выглядел вполне себе довольным и даже удивленным — все сказанное звучало как фантастика и что-то из недостижимо далекого будущего. А по итогу просто какая-то мерзость... Но медик продолжал смеяться еще ярче от реакции своего пациента, заставляя разведчика невольно вздрогнуть. — док, ты... Бля, это че ваще за хрень??! –Wissenschaft, mein Freund, наука... — сквозь смех пробормотал Людвиг, стирая слезы с уголков глаз. –а можно еще отказаться?? Я не хочу чтобы ты колол в меня, блять, детей! — Джереми хотел было дернуться, но спину неприятно свело; лидокаин подействовал. Как вовремя. –к сожалению, другого пути нет, meine Liebe, — док склонился к скауту, придерживая его за талию и внимательно глядя на место предыдущего укола, где был виден яркий синяк. — эти Arme ungeborene Kinder должны прекрасно справиться с твоим телом и своим предназначением. Сейчас, возможно, будет больно, так что Sei nicht sarkastisch. –доок, ну бляя, нашел время... Я не хочууу! — простонал скаут, содрогаясь от одной только мысли о подобном ужасе. Ну и гадость! –но ты хочешь быть здоровым, и чтобы у тебя ничего не болело. Geduld bringt Huld, Hase. В конце концов, я не тянул тебя за язык и ты сам сказал, что тебе интересно, так что я не виноват в том, что ты это узнал. Разведчик страдальчески уткнулся лицом в локоть, невнятно пробормотав что-то ругательное себе под нос. –ну, ты же не заживо младенца сожрал. Готов? –нет... –отлично, — медик ласково погладил бледную кожу разведчика, будто пытаясь так его успокоить. И, больше не оттягивая момента, ввел иглу буквально в половине сантиметра от места предыдущего укола. Интуитивно сощурился, ожидая такого же болезненного крика скаута, как и в прошлый раз, но его не последовало. Вместо этого разведчик лишь недовольно захрипел себе в локоть, крепче сжав в пальцах прохладный жетон. — не больно? –пока нет... Долго еще? –почти все, meine Liebe. Но восстанавливаться примерно день, полагаю... Посмотрим по твоему состоянию. Медик, закончив, осторожно вытащил иглу, потянувшись за ваткой со спиртом. –все еще не болит? –не. А че, все что ли? –да, скоро отпущу тебя. И настоятельно рекомендую никак не напрягаться, особенно на случай если анестезия начнет отходить. Я не собираюсь постоянно тратить на тебя обезболивающие, auch wenn ich dich liebe... — эту фразу Людвиг проговорил очень быстро, практически шепотом. Он наконец прижал ватку к месту укола, обматывая талию разведчика бинтом; не слишком слабо, но и не туго. В самый раз. Может, хотя бы это заставит его оставаться на месте и не рваться носиться по всему лазарету. — это просто транжирство. –тран-че... Бля, да я не сахарный, док! Само пройдет. –в прошлый раз настолько "само прошло", что ты предпочел просто умереть, — медик усмехнулся, закрепляя бинт. Навык постоянно кого-то бинтовать в условиях фронта настолько въелась в руки, что он делал это практически моментально. –ну, обошелся же как-то без таблеток этих твоих дурацких. И щас обойдусь. Людвиг тихо вздохнул, наконец отпустив бинт. –как скажешь, meine Liebe. Свободен. Сам дойдешь до койки? –хороший вопрос... — Джереми поправил майку, приподнимаясь на локтях. Он кое-как сел на кушетке, прислушиваясь к ощущениям в собственном теле и пытаясь понять, болит что-то или нет. Медик поднялся во весь рост, протягивая юноше руку. Скаут помотал головой, чуть поморщившись. — да не, я сам наверное... Вроде норм. Разведчик кое-как встал, медленно но верно пытаясь нащупать ногами пол. Сосредоточенно глядя вниз, юноша сделал резкий рывок, встал и... Через несколько секунд полетел на пол. Ноги подкосились, на удивление хозяина оказавшись совершенно ватными. Доктор громко выругался, подхватив пациента под руки до того, как он приземлился лицом в плитку. –Scheiße! Dummkopf! Bist du komplett verrückt?! Нельзя так резко вставать, Schweinehund! Скаут зажмурился, схватившись за рукав белого халата. –ну я привык так, не ори. –Du Idiot, ohne mich kannst du gar nichts tun! Du Vollidiot... — медик все же заговорил чуть тише, но спокойнее от этого не стал. — был бы ты здоровый, врезал бы тебе. В глазах потемнело? –не... Ноги просто как-то, ну... хз, я их не чувствую. Ну типа, не, чувствую, но чета они не мои. Ватные в смысле. Бля... Людвиг немного раздраженно вздохнул, бережно придерживая разведчика за спину. Будто он все же сахарный и действительно может развалиться. Нет, все же, сам он до койки вряд ли дойдет. Особо не церемонясь, медик поднял скаута на руки, крепко сжав чужое плечо. Джереми вскрикнул, автосатически вцепившись в руку медика, чтобы не упасть. –блять, док, че за хрень?? Отпусти! –не нерничай, — шикнул док, направляясь к временной койке скаута. — лучше так, чем если бы ты грохнулся лицом на кафель. Весишь ты, конечно, меньше медигана, но если ты будешь дергаться лучше ты вообще не сделаешь. –да я и сам могу дойти, блин, я не маленький! — разведчик выглядел скорее смущенно, чем недовольно. Он сощуренно сверлил лицо медика слегка сердитым взглядом. Слишком близко, но отстраняться было некуда, да и не очень то хотелось. От Людвига все так же приятно пахло цитрусами, только с такой дистанцией — еще ярче. Кажется, цитрусы начинают ему нравиться. Скаут завороженно поморгал, рассматривая неожиданно красивые синие глаза дока вблизи. Странно, ему всегда казалось, что это серый цвет... Хотя это не так важно, как сам факт того что медик, блин, несет его на руках! Приятно, конечно, ощущать силу чужих рук, но как-то это все равно не очень правильно. Что-то не так. Что-то здесь неправильно. — отпусти, блин! –успокойся, meine Liebe. Это моя работа – следить за твоим состоянием и не позволять ситуации стать хуже. — док опустил разведчика на кровать, глядя на него с железным спокойствием сквозь очки. –поднимать меня на руки как девку вот вообще не надо было! — Джереми все же зарделся, возмущенно скрестив руки на груди. –Джереми, Bitte sei still. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы лишний раз напрягать спину... Да и напрягаться вообще. Потому что я понятия не имею, как эти несчастные сто метров до кровати могут повлиять на тебя. Такие операции никто и никогда до меня даже не думал делать! Мне просто думать страшно о том, что с тобой произойдет, если это не поможет. Так что мне гораздо проще отнести тебя на руках, чем допускать вероятное ухудшение твоего состояния, — мужчина склонился к разведчику, ласково заглядывая ему прямо в душу. Юноша медленно отполз к изголовью кровати, отведя взгляд куда-то в сторону, нервно сглотнув. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, но он упрямо делал вид, что все в порядке. — поэтому пожалуйста, mein süßes Häschen, потерпи еще немного спокойствия и просто полежи здесь, ладно? Я понимаю, что не хочется, но сделай это хотя бы ради меня. Ich will dich nicht auf so eine dumme Art verlieren Скаут послушно закивал, поднимая руки, мол, сдаюсь. –да ладно, ладно, не кипятись, че ты блин... –я не кипячусь. Я просто хочу чтобы ты знал, что и зачем я делаю. — Людвиг вздохнул, кинув короткий взгляд на настенные часы. Время близилось к полудню. Быстро они. Почему-то казалось, что времени прошло гораздо больше. — я, наверное, пойду. Зови если что. –стой, погоди! — разведчик схватил медика за рукав, не позволив ему даже развернуться в другую сторону. — можешь, пожалуйста, принести мне блокнот из моей комнаты? А то я помру здесь от скуки... Медик кивнул. –принесу, meine Liebe. Я же говорил, что не позволю тебе умереть. Мужчина широким шагом вышел из лазарета в пустующий коридор, уловив краем уха лишь секундный протест вдруг побледневшего скаута. Разведчик сел в кровати, провожая доктора долгим взглядом, полного почему-то неприятного ожидания. В коридоре было пусто и давяще тихо. Команда почти всегда держалась вдалеке от лазарета, но сегодня эту негласную традицию будто выкрутили на максимум. В груди у медика что-то неприятно кольнуло, когда он остановился перед запертой дверью. На каждой двери висел значок с символом класса, чтобы было проще ориентироваться, но даже так комнату скаута было видно за километр; в первый же день он гордо прицепил табличку с кроваво-красной надписью "keep out", которую привез из дома. Чувствовалось, что он еще не повзрослел до конца, как бы ни пытался выглядеть иначе. Мужчина коротко выдохнул, взявшись за ручку двери. Она неприятно кольнула током по пальцам, скрипнув после короткого толчка вперед. Медик никогда здесь раньше не был, и готов был увидеть что угодно. Мысленно поставил на полнейший свинарник, в котором яблоку негде упасть среди мусора и грязных вещей по всему полу. И он почти угадал. Комната встретила гостя неожиданно приятным запахом любимого энергетика скаута и "базуки", слабо перекрывая запах дешевого дезодоранта. Банки ядреного "Bonk!"-а были разбросаны повсюду. Разумеется, здесь было не так чисто и убрано, как у, допустим, шпиона или самого медика, но все же лучше, чем вообще могло быть. Разбросанные вещи выглядели на удивление гармонично в общей атмосфере комнаты; для полной картины не хватало самого скаута. Стены увешаны плакатами с какими-то бейсболистами. Кое-где даже были автографы. Вряд-ли настоящие, но сам факт того, с каким трепетом разведчик к этому относится вызывал невольную улыбку. Алюминиевая бита с синими полосками и черной рукояткой стояла в углу комнаты, рядом с приоткрытым шкафом. На тумбочке у кровати, среди банок энергетика и недоеденных чипсов покоилась потрепанная ловушка и белый мячик с перекрашенными в синий цвет швами. И все это — практически без единой пылинки, в отличие от тех же чипсов, которые здесь валяются, судя по всему, не первую неделю. Хоть за чем-то он в этом хаосе способен уследить. Доктор перешагнул через лежащую на полу одежду, остановившись у наспех заправленной кровати, рассматривая тумбочку рядом чуть ближе. Ящик был открыт — там валялись разнообразные блокноты, набор карандашей и несколько банок "облученной ягоды". Медик мрачно хмыкнул. С такой любовью к ядерным (причем буквально!) энергетикам его сердце долго не протянет. Как он вообще еще не заработал лучевую болезнь или на крайний случай язву? Хотя такое количество содовой явно объясняет наличие у Джереми постоянной энергии на безостановочную беготню. Скетчбук, за которым пришел медик, лежал на кровати, под наушниками и какой-то кофтой; его было заметно только благодаря торчащему белому уголку открытой страницы. Края блокнота были ощутимо потрёпаны – чувствовалось, что разведчик использует его довольно часто. Людвиг осторожно вытянул скетчбук, моментально изменившись в лице, как только он увидел открытую страницу. Высокая фигура в белоснежном халате склонилась над столом. Медик сразу же узнал самого себя. Острые черты лица, длинный нос с горбинкой, длинные пальцы державшие очки... Над головой нимб, а в углу страницы — корявое сердечко и мелкая-мелкая подпись: "люблю". Док бы в жизни не подумал, что кто-то видит так. Весь этот набросок был пропитан невероятной нежностью, с которой скаут вырисовывал каждую линию. Ей был пропитан каждый штрих... Да куда уж там — вся страница, если не весь блокнот! Медик помнил этот момент. Может, неделю назад к нему пришел разведчик, просто чтобы поболтать. Людвиг уже не помнил, чем был тогда занят, но он отсадил юношу на кушетку и попросил не мешать минут 15. И он не шумел, не бегал, а послушно сидел на одном месте и что-то рисовал, болтая свешенной с кушетки ногой. Вот почему он иногда поднимал на дока глаза, почему так спокойно сидел, почему выглядел тогда особенно умиротворенным и расслабленным... Неужели любит? Медик вдруг резко захлопнул блокнот, не заметив как голова начала кружиться; возможно из-за духоты в помещении, а возможно из-за слишком внезапного осознания того, как слеп он был все это время. Этот маленький набросок расставил все на свои места, ответив одновременно на тысячу крутившихся в голове вопросов. Кто знает, сколько еще таких рисунков успел сделать скаут? 10? 50? 100? Листать дальше нельзя — просто некультурно и неприлично, но... Черт возьми! Мужчина, осторожно выудив из ящика тумбочки набор карандашей, вышел из комнаты так же быстро, как и вошел, перешагивая через вещи разведчика, крепко держа в руках блокнот. Звук собственных шагов рикошетил от стен сразу в голову, разливаясь по напряженному потоку мыслей. Поговорить с ним определенно стоит, — не пускать же все на самотек! — но явно не сейчас. Нужно решить как, когда, где, и самое главное — как к этому разговору вообще прийти. А сейчас уже сил на серьезные раздумья не было. Вернее, силы-то были, вот только сконцентрироваться на них никак не получалось толком. Все возвращалось к осознанию. Любит. По крайней мере — влюблен. Все остальное на фоне этого моментально меркло, как бы медик ни хотел сохранить трезвость рассудка. Гребаный окситоцин. Перед тем как зайти в лазарет, Людвиг остановился в десяти шагах и глубоко вдохнул уже более стерильный воздух, более-менее приведя себя в чувства. Ничего критичного. Сейчас нужно продолжать вести себя естественно, будто он ничего не видел и ни о чем не догадывается. А потом, может, к следующей неделе, он обязательно придумает, как можно обсудить... Вот это вот все. Медик вдохнул еще раз, безуспешно попытавшись унять бешено колотящееся в груди сердце, и наконец зашел в лазарет. Джереми лежал на койке закинув ноги на спинку кровати и ласково поглаживая по грудке уютно устроившегося на коленке Архимеда. Заслышав шаги разведчик дернулся, чтобы подняться на встречу доктору. –куда собрался, Dummkopf? — гаркнул док, остановившись перед койкой пациента. Скаут послушно вернулся в прежнее положение, с какими-то трепетом в глазах смотря на медика. Людвиг протянул ему блокнот и карандаши, всеми силами стараясь выглядеть как прежде, но в лазурных глазах что-то заблестело иначе. И это было заметно. — Лежать будешь до тех пор, пока не полегчает. Держи. –а ты не...? — осторожно начал разведчик, настороженно глядя на закрытый скетчбук. Док помотал головой, предугадав вопрос. –ничего не трогал и нигде не копался. Сдалась мне твоя берлога... Только пожалуйста, meine Liebe, уберись у себя в комнате сразу, как я тебя отпущу, ладно? Еще немного и это будет самая настоящая антисанитария. Разведчик весело фыркнул, наконец забрав свои драгоценности. Он случайно задел пальцы Людвига своими, неожиданно резко отдернув руку, будто кипятком ошпарили. Но все равно благодарно улыбнулся, пальцем потирая корешок блокнота. –я подумаю. Спасибо. –не за что, Hase. Зови если что. Джереми послушно кивнул, и сразу после того, как медик развернулся, уткнулся носом в скетчбук, одной рукой все еще методично гладя Архимеда. Видел? Не видел? Скаут ведь ясно помнил, что оставил скетчбук открытым на этой самой долбанной странице... Или в самом деле закрыл? –бля, пизда мне... — еле слышно пробурчал себе под нос разведчик, открыв незаконченный рисунок и взявшись за карандаш. А хрен с ним, если честно. Само как-нибудь сложится.

***

Впервые за долгое время его разбудила не боль, не крики солдата, а тишина и ощущение бодрости. Ощущение того, что он — выспался. Скаут медленно открыл глаза, все еще немного сонно глядя в потолок. Ждал, когда в позвоночнике привычно стрельнет от давнего удара вражеского шпиона. Ждал, когда колено начнет сводить от "удачно" прилетевшей липучки красного подрывника. Ждал, когда желудок изнутри начнет разъедать от залпа огнемета, который почему-то он запомнил ярче всего остального. Но всего этого не последовало. Тишина в теле даже пугала. Скаут поморгал, прислушиваясь к самому себе. Может, он просто все еще спит? Приподнялся на локтях, довольно быстро взбодрившись свежим запахом лекарств и йода. Плечо не ныло от всаженного одномоментно десятка пуль красной турели. Разведчик, не веря собственным чувствам, ущипнул себя за руку. Не проснулся. А значит — действительно помогло. Разведчик резко сел на кровати, свесив ноги на холодный пол и все еще пытаясь прийти в себя. Покачал ногой, согнул ее в колене и прижал к груди, заметив, что шрамы за ночь рассосались почти окончательно. Глаза засветились практически детским восхищением и радостью, будто он увидел своего кумира в магазине у дома. –охренеть, это сработало... — разведчик подскочил с кровати, подпрыгнув наконец с ужасно приятной легкостью в теле. Радость разливалась по грудной клетке, наполняя каждую клеточку его тела той родной энергичностью, по которой скаут успел соскучиться. — сработало, черт возьми! Док? Док! Джереми нашел своего героя быстро; медик сидел за столом с какими-то чертежами, совершенно отдалившись от окружающего мира. Он заторможенно поднял глаза на скачущего рядом разведчика, словно сам все еще спал одним глазом. Скаут потянул дока за руку на себя, излучая наконец искреннюю радость. И Людвиг послушно поднялся, смутно понимая, что вообще происходит. –что-то случилось, meine... –эта хрень которую ты мне вчера вколол сработала! Он улыбался слишком ярко. Медику на секунду показалось, что он сейчас ослепнет. Мужчина слабо улыбнулся, мягко сжав в ответ чужую руку. Он более-менее начал приходить в себя, взбодрившись от энергичности, которую скаут излучал, словно радиацию. –это же прекрасно, Has... Джереми не дал ему договорить, повиснув на чужой шее истиснув дока в крепких объятиях, уткнувшись носом ему в грудь. Медик чуть не упал, с трудом удержав хоть какое-то равновесие лишь после того как ухватился за край стола. –док, у меня просто слов нет, как я тебе благодарен! Я, блин, по гроб теперь тебе обязан! Ты волшебник, черт возьми! Разведчик отстранился, поднимая блестящие глаза на все еще не проснувшегося доктора. Довольная и самая счастливая улыбка, которую только видел медик, сияла на лице. Но даже она меркла по сравнению с тем, что читалось в его глазах. Да хотя, если честно, такого влюбленного взгляда док тоже никогда не встречал. Медик открыл было рот, чтобы что-то сказать, но скаут вдруг поцеловал его, резко притянув ближе к себе. Прикрыл глаза, зарываясь тонкими пальцами в темные, растрепанные за ночь волосы дока. Вышло как-то резко, жадно и... До дури приятно. Искусанные до мяса губы встретили ароматный привкус сладкого лимона с душевной искренностью, которую от скаута в обычные дни совсем не ожидаешь увидеть. Он целовал так, что становилось ясно — хотел сделать это не первый день. И не первую неделю. И, наверное, даже не первый месяц. Целовал так, словно это последний раз, когда они вообще видятся. Целовал так, будто потом ему за это влетит. И поэтому действовал без оглядки, на полную катушку. Как, впрочем, и всегда. Не поняв толком, что происходит, Людвиг осторожно положил руку на плечо Джереми, второй все еще держась за стол. И даже не попытался оттолкнуть, а наоборот, лишь прижал его ближе к себе, неосознанно отвечая на поцелуй. Понял все это док только тогда, когда Джереми отстранился, опустив руки на чужие плечи, довольно облизывая губы и глядя на мужчину с вызовом. Медик лишь продолжил изумленно моргать, не отпуская чужого плеча из рук. –только не ругайся, ладно? — почему-то хрипло прошептал скаут, завороженно рассматривая лицо доктора. –с чего ты вообще взял, что я собираюсь ругаться? Меня все устраивает, вообще-то. Gänse... — Людвиг слабо улыбнулся, только сейчас проснувшись до конца. –ты разве не... — он запнулся на слове. Пальцы дрогнули на чужих плечах, пока скаут лихорадочно что-то пытался сообразить. Голос сорвался на высокую ноту, которая довольно часто проскакивала в напряженные для разведчика моменты. Это было забавно слышать. — погоди, чего?? Медик не сдержался и весело фыркнул, положив и вторую руку юноше на плечо, заглядывая ему в глаза. –а ты что думал? Что я ругаться буду? –ну, типа, блин, ты же это... — Джереми отвел глаза и прикусил губу, забавно сощурившись в попытке подобрать слова. — это неправильно как-то! Я же типа вот ваще не похож на того, кто может тебе нравиться. Я только раздражаю всех, и... –ну и что? Да, ты громкий. Под руку постоянно лезешь. Ведешь себя несерьезно, нос суешь куда не надо. И что? Это же не мешает мне петь тебе колыбельные, слушать твои крики по вечерам и вообще тебя любить? — Людвиг улыбнулся, заметив, как лицо скаута покрывается румянцем. — я тебе, между прочим, говорю уже который месяц подряд, а ты даже не подумал в эту сторону, судя по всему. Разведчик дернулся как ошпаренный, стиснув плечи дока изо всех сил. Он выглядел ужасно смущенным и запутанным; док снова хмыкнул. –когда?? Не было такого! Я бы, блин, понял, я же не идиот! –не идиот, но немецкий все равно не знаешь. И ведь даже ни разу не спросил. Как я, по-твоему, называл тебя все это время? –ну... Я думал ты, типа, просто так, или у вас там в вашей этой немеции принято так пациентов называть... А че это? Я, блин, только щас понял, что не знаю... –дурак ты, Джереми, — улыбнулся медик, вдруг притянув скаута к себе в крепкие объятия. Разведчик охнул, едва успев убрать руки с чужих плеч, чтобы нормально обнять в ответ. И снова легкие наполнились приятным ароматом лимона и каких-то препаратов, убаюкивая разбушевавшиеся чувства. — не важно, что это значит, Meine Liebe. Важно, что я наконец-то это тебе сказал. –блин, не, док, это тоже важно! Мне теперь еще интереснее, че ты там на своем немецком болтаешь! А еще... — он вдруг смутился пуще прежнего, крепче сжав в пальцах ткань чужой рубашки. Но все равно тихо продолжил. — мне очень нравится, как это звучит. И вообще всегда нравилось... Можешь повторить, а? Пожалуйста? Людвиг удивленно вскинул брови, но все равно улыбнулся, послушно склонившись ближе к скауту. –Du bist so schön wie ein Diamant, meine Liebe. —он старался говорить как обычно, но голос почему-то все равно упал до полу-шепота, который заметно выбивался в такой напряженно-личной обстановке. — Пойдет? Ноги у разведчика внезапно подкосились, от всей этой влюбленной нежности, которую он заметил только сейчас. Он довольно закивал, с трудом держась на ногах. –а что это значит? — еле выдавил из себя Джереми, подняв поплывший взгляд на Людвига. –ты красив словно бриллиант, моя любовь, — со вздохом продублировал медик, перед тем, как поцеловать его, все так же крепко держа за плечи. Чтобы еще раз ощутить на губах привкус спекшейся крови и вишни. Чтобы убедиться в том, что это не сон и не бред сумасшедшего. Чтобы потом еще разок увидеть очарованный взгляд скаута и поверить наконец в то, что это действительно реальность. А Джереми так и стоял, завороженный окончательно, не сразу поняв что на поцелуй, вообще-то, нужно отвечать, хотя смысла в этом не было от слова совсем; за эти несчастные пять минут он, до сих пор не пришедший в себя, кажется, разучился целоваться совсем, искренне чувствуя себя полным идиотом. Отстранившись, скаут снова уткнулся носом в грудь медика, прикрыв глаза и шумно вдохнув полюбившийся за последние недели запах. –охренеть можно... –на здоровье, Meine Liebe. Охреневай сколько влезет, я не против. Ich hoffe, du bist glücklich. Людвиг поднял глаза на окно, ласково поглаживая разведчика по спине. Солнце медленно поднималось, продолжая заливать своим светом весь лазарет, дотягиваясь до самых дальних уголков. И даже оно все равно не могло светить ярче влюбленной до невозможности души Джереми, которая разнеженно разливалась по телу своего хозяина. В лазарете опять стояла тишина. Но в этот раз по-настоящему спокойная и умиротворенная, что редко случалось в том помещении, где находился скаут. И эту звенящую тишину, таившуюся в каждой пылинке действительно стоило послушать. Она приносила самые яркие ощущения. Она сводила с ума. Она хранила в себе любовь.