Schlaf ein

Свет тусклой настольной лампы проходил сквозь маленькую баночку с тельцем сильно недоразвитого эмбриона в желтовато-коричневой жидкости, похожей на йод. Растворимый кофе, по вкусу напоминавший крысиный яд, уже давно остыл, словно намекая на то, что пора ложиться спать. Но медик явно не собирался, даже не отвлекаясь на воркование Архимеда, сидевшего на краю столешницы. Слишком много работы еще нужно проделать, и слишком мало времени на это осталось. Усталость шла скорее фоном, мимолетными мигренями напоминая доктору о том, что до своих лет он дожил чудом, и если продолжать в том же духе — чудеса закончатся навсегда. Но сегодня день-исключение. Сегодня можно действительно в последний раз пообещать себе, что "с понедельника начну соблюдать режим дня и спать 8 часов в сутки". Хотя и было одно "но": только в том случае, если скауту станет лучше. Звенящая тишина давила на голову сильнее любых мигреней, а ведь должна была наоборот, помогать сконцентрироваться на такой важной работе; никто и никогда раньше не пытался пересадить клетки младенца взрослому человеку сразу в костный мозг, чтобы восстановить работу нервных окончаний. И Джереми будет первым, хочет он этого или нет. Потому что его никто не спрашивал. И потому что выбора у него просто нет. Но и винить его в этом нельзя — с характером (в его-то возрасте) что-то делать уже поздно. Раз требует душа адреналина, так почему бы и нет? Главное, что есть кому расхлебывать последствия, а остальное само срастется. Людвиг вздохнул и устало потер глаза, глядя на два раствора в стоящих рядом колбах. Как их хранить? Хрен его знает. Сделает ли это лучше? Ну... Возможно. Будет ли это адски больно для самого скаута? Однозначно. От последней мысли медик поморщился. К боли пациентов он относился терпимо. Хотя, скорее, к их болезненным крикам. Конечно, ребят из команды он любил, и нельзя сказать, что намеренно желал им всем мучений. Просто, ну... Взрослые же люди, можно и потерпеть как-нибудь укол, второй, случайное вырывание ребра без лишней траты обезболивающего, которое поставляют раз в месяц. И или ещё лучше — вообще по праздникам, вместе с отвратительным шотландским виски одного вечно пьяного циклопа. Вот только почему-то именно мысль о том, что его скаут будет снова корчиться от боли... Невероятно пугала. Джереми мучить было сложнее всех. Глаза у него становились слишком... Жалобные. Как у щеночка. Может, разведчик никогда и не плакал (по крайней мере он это яростно отрицал и доказывал всем и каждому, что это слишком по-девчачьи), но по этому блестящему взгляду можно было смело заявить, что вот-вот он откажется от собственных слов и зарыдает в три ручья. И после этого взгляда продолжать операцию совсем не хотелось. Хотелось его обнять, успокоить, сказать что все будет хорошо, и обязательно вколоть обезболивающее. Или еще лучше, когда он отворачивался, прикусив нижнюю губу, закрывал глаза и тихо-тихо что-то бормотал себе под нос, стараясь отвлечься от боли. Или тихо пытался разговаривать с медиком, чтобы отвлечься. Людвиг любил болтать во время операций. И музыку включать. Но с Джереми история повторялась. Каждый раз, когда он открывал свой чертов рот, его голос ломался и слушать его без чувства вины за причиненные мучения становилось невозможно. И у медика ломалось что-то в груди. Хотя он продолжал улыбаться и поддерживал разговор, но работать начинал гораздо быстрее, чтобы закончить для скаута все возможные мучения как можно раньше. А сейчас что-то подсказывало, что ничего уже не поможет. Кроме обезболивающего... И то не факт, ведь кто знает, сработает ли оно вообще при проколе позвоночника практически в то же самое место? Может, препарат просто выльется на ветер, и разведчику это не поможет от слова совсем. А может, все таки... Из раздумий мужчину вывел хриплый голос скаута, раздавшийся из дальнего угла лазарета, где стояли койки. Он звучал так, будто сейчас умрет второй раз, но на этот раз уже безвозвратно. –медик?.. Док, чувак, ты где?... Людвиг вздрогнул от неожиданности, но без ответа юношу не оставил, все еще упорно рассматривая две колбы. А может, их вообще не нужно смешивать? –сейчас подойду, Meine Liebe... — он со вздохом поднялся из-за стола, все же оставив препараты нетронутыми, и направился к своему единственному за последние недели пациенту. Сейчас лучше развеяться и посидеть немного со скаутом; все равно голова едва работает в такой поздний час. Док прошел к кровати разведчика, наконец приветливо улыбнувшись — впервые за прошедший день, пока скаут был в отключке. –Guten Morgen, meine Seele. Выспался? Ничего больше не болит? Разведчик выглядел взъерошенно и растерянно. Он помотал головой, заодно пытаясь понять, сколько сейчас времени и что он пропустил. –да. То есть, нет... Вроде выспался, но все еще болит. Но уже меньше. А сколько сейчас времени? — медик покосился на наручные часы. –2:40 ночи, — заметив, как скаут обрадовано дернулся на кровати, док опустился на край матраса, и, осторожно положив ему руку на плечо, уложил обратно. — рано радоваться собрался, Meine Liebe. Вчерашний бой ты и так проспал, а сегодня я тебя никуда не пущу. –че?? В смысле вчерашний?! Я че, весь день дрых? Да ну блиииин! – разведчик расстроенно упал головой обратно на подушку, шикнув от боли; в спине снова что-то предательски стрельнуло. –ну... Не совсем. Ты периодически просыпался, нес какую-то ахинею и заваливался обратно. Пару раз вставал, я тебя поймал чтобы накормить и... все. А в остальном да, ты действительно спал. Но это даже лучше, потому что все должно было зажить гораздо быстрее. Скаут страдальчески простонал, закрыв лицо руками. –мог бы и разбудить... Сложно что-ли было? Все не на столько плохо, чтобы я... –Nein. Du wärst sowieso nirgendwo hingekommen. Я тебя все равно не отпустил бы. Тебе нужен сон и отдых сейчас, чтобы потом ты разносил всех налево и направо. — медик снял очки и протер их о край халата, хмуро поднимая глаза на разведчика. Нихрена не видно, но зато выглядит убедительнее некуда. — Несколько дней терпения ты потом отработаешь в три раза быстрее, чем отработал бы сейчас. Скаут руки от лица не убрал, но сквозь раздвинутые пальцы все таки посмотрел на доктора. И серьезный такой главное... Хотя вроде звучит логично. –обещай. –что именно я должен тебе пообещать, Mein Freund? –что я их всех разнесу в щепки после этой херни. И что эта херня мне вообще поможет. И что оно того, блять, стоит. –обещаю, Meine Liebe, обещаю. –точно? — разведчик все еще выглядел обиженно и уязвимо. Будто у ребенка конфету отобрали, и он смотрел прямо в глаза своему обидчику. Док опять поежился, отмахиваясь от фантомного чувства вины. Пусть обижается сколько влезет, потом все равно будет только благодарен, что бы сейчас себе ни выдумывал. –точно. И не смотри на меня так, я с тобой еще ничего противозаконного не сделал. — "хотя иногда очень хочется, даже если это уже несколько лет как законно." Скаут закатил глаза, снова нахохлившись. Но молчать долго не смог, довольно быстро оторвавшись от разглядывания окна. –ладно, хер с ним... А че в итоге-то? Мы же победили, да? А теперь настала очередь медика отводить глаза. –ну... Как тебе сказать... Нет, но зато мы выяснили почему.

***

Солнце еще не успело подняться высоко, но было уже около полудня. А это значило, что совсем скоро начало раунда. Медик в последний раз покосился на вроде как уснувшего скаута, прежде чем выйти из лазарета и закрыть за собой дверь. И стоило Людвигу выйти в коридор, как он услышал крики солдата, затиравшего что-то пьяному подрывнику. Что-то про то, что он позорит честь Америки своим пьянством, и что остается здесь он по простой случайности. За прошедшие несколько часов умиротворения и покоя док даже соскучился по крикам. С ними было спокойнее, какая бы сильная мигрень потом ни была. –Hallo, meine Herren, — медик появился на проходе в гостиную, напугав своим появлением даже шпиона, который от неожиданности чуть не грохнулся с подлокотника кресла, выронив сигарету изо рта. — прошу минуточку внимания... Солдат, кажется, затыкаться не собирался, совершенно игнорируя появление медика. Людвиг вздохнул, но перед тем как он успел сказать хоть что-нибудь еще, как Хэви вдруг подошел к Доу и треснул его по затылку. Солдат оскалился, злобно зыркнув на пулеметчика, но заткнулся, потирая ушибленное место под каской. Медик сдержал улыбку и благодарно кивнул Михаилу. –Danke, mein Freund. Итак... У меня есть для вас печальные новости. — он закинул руки за спину, окинув команду внезапно серьезным взглядом. — Herr Скаут сегодня не сможет с нами участвовать в битве, поэтому придется пересмотреть сегодняшний план атаки красных. –это еще почему?! — хмуро осведомился инженер, немного побледнев. Скаут если не шел на пролом и не стрелял из-за угла в связке с Манди, то довольно часто ошивался рядом с турелями Делла, в последнее время вообще зачастив с попаданиями в рассеянного шпиона красных. Будто чуйка на родную кровь включалась. Разумеется, как говорил сам Джереми, делал он это не по доброй воле а скорее из-за стоящих рядом раздатчиков, но инженеру не было дела до таких подробностей — главное, что турели в порядке. Снайпер тоже от такого заявления насторожился, удивленно подняв глаза на доктора, приподняв шляпу с лица и чуть более "собрано" сев в кресле, уперевшись локтями в колени. Людвиг вздохнул, но послушно начал объяснять; в самом деле, оставлять команду без деталей как-то... Некультурно даже. –к сожалению, мне придется закрыть его на несколько дней в лазарете до его полного восстановления после небольшой операции. Не знаю, сколько времени на это уйдет, но ближайшие два-три дня он будет под моим строгим контролем... И нам придется выкручиваться без Джереми. Повисла тишина. Наемники молча переглядывались, явно не особо представляя, что их ждет за эти несколько дней. Стоило хотя бы одному члену команды отсутствовать в раунде — все сразу летело коту под хвост. Победа мгновенно меркла, и все становились ужасно мрачными. Потому что каждый понимал, что без полного состава будет гораздо тяжелее хотя бы банально сравнять счеты, что уж говорить о выигрыше. И сейчас ситуация та же. Как бы кто к Джереми ни относился, было ясно — без него будет очень, очень тяжко. Молчание прервал шпион. Француз плавно поднялся с кресла, поправляя немного съехавший пиджак в безупречный вид. Он остановился у доктора, поджигая новую сигарету. Док немного недовольно покосился на него, — не любил запах табака, пусть даже и от вроде качественной французской "цыганки", но промолчал. И промолчал тогда, когда француз будто бы намеренно выдохнул клуб дыма практически в лицо Людвигу; открытое окно сдувало неприятный никотиновый запах прямо в его сторону. –джентльмены. Я понимаю, это может показаться вам неприятным, но что такое три дня? Для нас с вами — это ни о чем. Мы все равно должны оставаться командой, не смотря на количественный перевес противника. Мы будем брать качеством, а не количеством. Даже без нашего Un collègue agile, у каждого из нас есть свои преимущества. И нам предстоит выкрутить их на максимум на все те дни, сколько он будет отсутствовать. И это нужно делать каждый раз, когда состав нашей команды не полный. Это, — он кивнул в сторону лазарета. — не повод проигрывать и опускать руки. Вы сами разве не устали постоянно проигрывать? Un pour tous et tous pour un, джентльмены, неужели это так сложно применять на практике? Мне надоело видеть ваши кислые рожи каждый раз, когда что-то идет не так. Твари мы дрожащие или возьмем себя в руки уже наконец? Ярче всех на неожиданно чуткий монолог шпиона отреагировал Тавиш, судя по всему даже протрезвевший. Шотландец поднял бутылку вверх и прокричал что-то воодушевляющее на пьяном британском, прежде чем залпом допить все, что осталось. Не так важно, что именно он хотел этим выразить, но все же суть была ясна, причем всем находящимся в этой комнате. Хэви уверенно улыбнулся, коротко похлопав в знак уважения к лягушатнику; это подхватили и остальные. –умеешь же ты речи толкать, когда надо, — хмыкнул Делл, вдруг поднимаясь с дивана и подходя к кофейному столику с рулоном бумаги в руках. — а теперь давайте думать, что у нас остается по плану без скаута. Француз лишь улыбнулся в ответ, делая глубокую затяжку. Он обернулся к медику и коротко хлопнул его по плечу, прежде чем подойти к остальным. –передавай ему, чтобы быстрее выздоравливал. Если мы и завтра Tombons à plat ventre, боюсь, меня поднимут на вилы, а на еще одну пламенную речь меня просто не хватит. — док рассеянно кивнул в знак согласия, следуя за ним к карте, где им предстоит проверить свою стойкость и командный дух сегодня. Бой шел на удивление легче, чем обычно; то ли действительно все немного собрались, то ли настолько воодушевились речью шпиона. Но так было до момента, пока они не захватили третью точку подряд. Красные, судя по всему, взбесились, и начали отбиваться куда более агрессивно. Медик едва успевал бегать по полю и хоть немного подлечивать своих, но и это почти ни к чему не приводило — и в него, и в его пациента при любом "удобном" случае прилетало ракетой вражеского солдата или сразу целая обойма патронов красного пулеметчика. До конца финального раунда оставалось пять минут — об этом известил резкий голос Администраторши, привычно резанув по ушам обеих команд. Медик уже как-то нехотя тащился от респавна к месту сражения, потирая раненную руку; успело прилететь липучкой от каким-то чудом оказавшегося на пути обратно красного подрывника. Сил не осталось, а весь боевой дух, подаренный перед началом первого раунда шпионом испарился примерно после середины сражения. В самом деле, без задорных подбадриваний скаута на респавне все выдыхаются в разы быстрее. Оптимизма ему не занимать... Интересно, как он там сейчас? Все еще дрыхнет или, может, пришел в себя наконец? Задумавшись, медик не заметил стоящего у стены снайпера, который его, между прочим, пытался подозвать к себе жестами уже секунд сорок. Не выдержав, Манди резко схватил доктора и подтащил его за рукав к дверному проему, ведущему в своеобразный подвал. Людвиг дернулся слишком поздно, успев только выхватить пилу и приставить ее к горлу снайпера, не успев понять, что происходит. Австралиец шикнул, отодвинувшись от доктора и отойдя на несколько шагов назад, перед этим убедившись что ни одна красная морда за ними сюда не спустится. –свои, свои, не кипятись. Хуевая у тебя реакция, конечно, но ты мне не за этим нужен. –Schweinehund! Предупреждай в следующий раз, Dummkopf! — Людвиг убрал пилу, хмуро глядя на мужчину. — ты не выглядишь раненным. Что случилось? –я по поводу скаута, — сердце невольно пропустило удар, но медик лишь вопросительно приподнял брови. Мик смотрел серьезно и встревоженно одновременно. — ты не сказал, что с ним. –операция. Медиган с таким не справляется. Все в порядке, он... –какая может происходить херня с человеком, с которой бы не справился медиган? –это долгая история, и ты выбрал не самое удачное время для распросов. — медик интуитивно дернулся в сторону, услышав за спиной звук взрыва ракеты, отойдя от прохода и оттянув за собой снайпера. — с ним все будет в порядке и я его верну на поле боя сразу же, как будет такая возможность. Мне, знаешь ли, нет нужды приковывать его к батарее в лазарете и никуда не отпускать. Но здесь он для всех нас будет гораздо полезнее в здоровом состоянии, и я надеюсь что ты это понимаешь. Geduld, mein Freund. Мик хмуро всматривался в лицо доктора еще несколько секунд, перед тем как хрипло вздохнуть. –давай быстрее с ним заканчивай только, потому что это реально пиздец, как бы воодушевляюще ни пиздел этот лягушатник. У меня начинают сдавать нервы без его докапываний. –зайди ко мне после раунда, я тебе ромашку отдам. Как раз привезли новый чай. –я не буду, спасибо. У меня свои методы расслабления, — медик многозначительно выгнул бровь, но тактично промолчал. — Просто верни его в действии и как можно скорее. –обязательно. А теперь пойдем отсюда, пока еще есть время хотя бы попытаться что-то сделать. Снайпер молча выскользнул обратно из подвала, поднимаясь через ступеньку и на ходу доставая пистолет-пулемет; прятаться по крышам больше не было смысла, все равно они уже проиграли. Людвиг пошел за ним, положив руку на шприцемет. Но мысли были заняты чем угодно, кроме происходящего сейчас. На базу вернулись, конечно, не совсем в трауре — проигрыш был не в сухую, но все равно... Неприятно. Шпион почему-то выглядел самым помятым. Странно было видеть его таким недовольным, особенно учитывая то, что он громче всех говорил о победе и командном духе. Француз съехал вниз в кресле, недовольно держа лед у виска; медик старался не использовать медиган на базе без срочной необходимости или если не проводит операции. А у лягушатника, кажется, постепенно начинали проявляться симптомы, как у Джереми. Вообще, по-хорошему, всем стоит как-нибудь дружно уйти на отпуск и восстановить здоровье одновременно, ведь пойдет так дальше, по цепочке. Потом инженер, хэви, солдат... Неизвестно только, кто будет лечить самого медика. Вытягивать костный мозг из самого себя не так просто, как пересаживать сердце, да и ситуация тут несколько... другая. Медиган, как и респавн, не распространяются на нервные клетки — только на внешние повреждения. Проверялось годами, между прочим. Был бы иначе Пиро таким же ненормальным, если бы респавн восстанавливал еще и менталку? Нет конечно. Но это не так важно, а вот отдых, — ну хотя бы одну недельку! — очень даже. Теперь уже снайпер сидел на подлокотнике кресла, периодически придерживая шпиону лед, когда у того замерзала рука. Инженер, сидя на диване, крутил в руках гаечный ключ, с напускным интересом рассматривая царапины на металле. По его лицу всегда было сложно что-то понять; что он думает, что его волнует. А вот сейчас — особенно. Он моментально становился хмурым и каким-то непроницаемым. Костюм пиро расплавится быстрее, чем кто-то правильно угадает, что на уме у Делла в такие напряженные минуты. Сам пиро, кстати, сидел рядом, положив инженеру голову на плечо. С краю дивана сидел солдат, непривычно молчаливый и тихий. Ночью наверняка наберется сил, патриотизма и с утра будет выносить всем окружающим мозги — до того момента, пока ему не прилетит сковородкой по голове от пулеметчика или снайпера. В общем... Никакого позитива не оставалось. Только откуда-то с кухни раздавалось шебуршание, перерастающее в звон бутылок. Медик, облокотившись о стену, окинул команду взглядом; не хватало только Тавиша и, собственно, Михаила. Он вздохнул, поправляя очки на носу. –Herren, чего вы так притихли? Мир на этом не заканчивается. Что вы как в первый раз? Ну продули и черт с ним, наверстаем потом. Шпион закатил глаза, скрестив руки на груди и вжавшись в излюбленное кресло еще сильнее. –Va en enfer, espèce d'idiot... –не я виноват в том, что ты полез в самый центр вражеской команды и в тебя прилетело ракетой. Я бы за тобой так далеко все равно не полез, так что радуйся хотя бы тому, что мы продержались дольше. И все благодаря твоим пламенным речам. И вообще, ты... — договорить Людвигу не дали; из кухни в гостиную приполз, — буквально, одной рукой держась за стенку, — подрывник, держа в свободной руке ящик своего ядовитого пойла. Медик всегда сомневался в том, что этот ужас вообще можно пить, но печень почти у всех на осмотрах оставалась в рабочем состоянии. Неизвестно только, каким образом. –гспда, яя вм предлгаю не дуумать о кких-т бесплезных краснх и... Идиотах. Они все у нас сосууутт!! — мужчина икнул, поставив ящик со спиртным на кофейный столик. Шпион, сидевший ближе к этому всему, тут же подобрался, несмотря на боль сев в не самое удобное (судя по его недовольному лицу) положение, отодвинувшись вместе с креслом несколько дальше от алкоголя. Утонченные французские вкусы не позволяли ему даже в таких условиях пить плохой алкоголь и курить плохие сигареты — только проверенные бренды, только высокое качество, только изыск. И всех тошнило от его привередливости, но никто и не заставлял его выбирать обратное — так же, как он не заставлял никого курить свой французский пакиш и дегустировать дорогущие винные напитки вечерами у камина. Но все, кажется, кроме класса поддержки, отнеслись к происходящему с воодушевлением. Всегда именно дешманский (и бесконечный, судя по всему; никто не знал, откуда подрывник брал столько отвратительного пойла) алкоголь помогал команде поддерживать хоть какой-то настрой. Но это, опять же, не считая класса поддержки — они почти всегда держались особняком. Слишком правильные. Слишком спокойные. Слишком трезвые. И слишком отстраненные, хотя без этих троих невозможно было бы провести ни одного раунда в привычном понимании этого слова. Бутылки постепенно разбирались, только Пиро никогда не пил, и то только из-за противогаза. Но всегда участвовал, даже если и сидел в уголке, издалека наблюдая за посиделками "коллег по цеху". Француз, не выдержав запаха спиртного, резко поднялся с кресла, и, придерживая лед уже самостоятельно, выскользнул из гостиной, что-то бурча себе под нос на французском. Манди поколебался с несколько секунд, но последовал его примеру, уходя в том же направлении, что и шпион; выход из базы к фургону и комната шпиона находились в одном крыле базы. Людвиг остался. Но, как оказалось, тоже не на долго. Пить с ними не хотелось, да и никакой алкоголь не сравнится с любимым немецким пивом, которое он по праву считал настоящим алкогольным напитком. Да и травить свой организм практически чистым скипидаром тоже не хотелось. Уж лучше выглядеть бешеным трезвенником, чем выбирать такой откровенный метод садомазохизма. Присматривать за пьющими он тоже устал. Надо будет — позовут. Не надо будет — сами справятся, еще лучше. Не маленькие, в самом деле. Медик стоял здесь до первого тоста, но потом в сердце что-то снова неприятно кольнуло. Тогда, когда под звон бутылок раздалось дружное "за наше здоровье, и за здоровье всех здесь отсутствующих!". Ушел не потому, что противно или скучно, а потому, что нужно об этом позаботиться. Чтобы у "отсутствующих" действительно было это самое здоровье. Хотя бы временное.

***

Разумеется, Людвиг ничего слово в слово не пересказывал. Просто коротко передал, что команда за него переживает и без него на поле боя действительно было тяжело. В любой другой ситуации скаут бы расцвел от счастья, и начал бы кричать, мол, "а я говорил! Говорил! Говорил ведь, что вы без меня никуда! Кто мне, бля, доказывал, что я заноза в заднице, а? Попиздите мне потом еще, ага! А кто здесь герой-то в итоге? Ну-ну, давай, признай это!". Но сейчас он лишь слабо улыбнулся. Просто улыбнулся. Это уже ни в какие ворота не лезет, черт возьми! Док закинул ногу на ногу, глядя на Джереми с особой настороженностью. Он ощущался душевно больным, когда был таким спокойным, как бы приятно это ни выглядело со стороны. –чувак, ты не представляешь как это клево, когда тебя нет и ты типа нужен всем сразу становишься. Это охренеть как клево. — он все таки улыбнулся чуть более самодовольно, немного успокоив явно напрягшегося медика. — а чет еще было? –нет, не было, — мужчина вдруг мысленно укорил себя за то, что так и не поговорил с Манди — почему-то вспомнил об этом только сейчас. Но в остальном он был прав; больше ничего особенного Джереми не пропустил, кроме очередного проигрыша и вероятно пьяной драки в гостиной этим вечером (а судя по крикам, которые Людвиг слышал аж из лазарета — так и было). — теперь ты ляжешь спать дальше? Это звучало не как упрек за болтовню, ни в коем случае! Просто скорее... Живой интерес, будет ли док ему как-то мешать или нет. Разведчик задумчиво поднял глаза в потолок и покачал головой. –мне кажется, я больше не усну... Я уже задолбался спать. — он помолчал, но ответить Людвигу тоже не дал, медленно и тихо спросив; — слушай, а вот... Помнишь ты мне когда-то давно штуку такую рассказывал... На немецком. Тоже я чет уснуть не мог, а ты ее вот... Взял, рассказал и я чета уснул сразу... Можешь, кароче, повторить ее, а?... С каждым сказанным словом скаут краснел все больше и больше. Медик аж начал сомневаться, точно ли они из одной команды, но ничего против не сказал, лишь мягко улыбнувшись в ответ. Как мило... Мало того, что помнит, так еще и просит повторить. Ну вот и как его, такого солнечного и ужасно падкого на хоть какую-то ласку, можно не любить? Когда он тает от любого случайного поглаживания по плечу, когда смущается от иногда странных комплиментов, когда спокойно сидит и наблюдает за голубями или когда слушает болтовню доктора на медицинском жаргоне, из которой понимает только междометия и союзы, но все равно слушает — чтобы было честно, ведь до этого сам медик слушал его рассказ о чем-то таком же, чего не понимал совершенно. Он прекрасен. –могу, Meine Liebe. Ляг поудобнее. Скаут хотел было зарыться в мягкую подушку, но вдруг резко поднялся с кровати, и, упрямо игнорируя неприятные ощущения в пояснице (которые было видно за километр по тому, как сильно он скривился), сполз вниз по кровати, неожиданно для Людвига устроившись у него на коленях. Юноша укрылся лишь маленьким огрызком одеяла, блаженно закрыв глаза и вытянув руки вперед, будто собрался обнимать медика за талию, но рук за его спиной так и не сомкнул. Док, полностью опешив от такого, тупо смотрел на разведчика сверху вниз, боясь лишний раз пошевелиться не так. Это было странно. И это было последнее, чего вообще можно было ожидать от скаута. –я весь внимание, док, — промурлыкал бостонец, поджав колени к груди и устроившись как-то так, что в спине перестало неприятно стрелять. Медик кашлянул, осторожно запустив одну руку в слегка отросшие волосы разведчика, второй оперевшись о кровать. Джереми часто засыпал под его немецкую речь, будь это сказки, колыбельные или просто чтение немецкого учебника по анатомии вслух. Почему-то его очень успокаивал немецкий... Или просто голос Людвига. Наверняка узнать это было сложно. Но какая вообще разница, если скаут добровольно засыпает у него на коленях, сам ластится к каждому прикосновению даже сквозь полудрему, а пару раз вообще обнимал дока за руку и никуда не отпускал, пока спал крепким сном младенца? Сейчас самое главное — не спугнуть. Не налажать. И, разумеется, усыпить. –Der Mond ist aufgegangen, Die goldenen Stemlein prangen Am Himmel hell und klar; Der Wald steht schwarz und schweiget, Und aus den Wiesen steiget Der weiße Nebel wunderbar. Петь медик никогда толком не умел. По крайней мере — профессионально. Но почему-то именно в такие моменты голос не надрывался, оставался ровным и спокойным, как никогда прежде. –Wie ist die Welt so stille Und in der Dämmerung Hülle So traulich und so hold Als eine stille Kammer, Wo ihr des Tages Jammer Verschlafen und vergessen sollt. Людвиг вырисовывал пальцем на виске юноши какие-то бессмысленные узоры, рассматривая его умиротворенное лицо. Он старался не просто говорить тихо, а уловить идеальный баланс — чтобы было слышно, чтобы голос не ломался, и чтобы не было слишком громко. И, судя по довольной улыбке разведчика, ему это удалось. –Seht ihr den Mond dort stehen Er ist nur halb zu sehen Und ist doch rund und schön So sind wohl manche Sachen, Die wir getrost belachen, Weil unsere Augen sie nicht sehen. Док не знал, откуда он знает эту колыбельную. Он не помнил ни своего детства толком, ни школьных лет, но четко знал, что с ним никто не сюсюкался (особенно учитывая то, что происходило в стране в те времена) и некому было рассказывать сказки на ночь, петь колыбельные и успокаивать маленького Фрица. Но почему-то именно эту песню он так полюбил, и самое странное — что именно во взрослом возрасте. И эту же песню всегда напевал скауту, стоило ему только заикнуться про боль или недосып. Уже только потом шли всякие разные таблетки и прочие препараты, но стоит отметить, что зачастую можно было действительно обойтись без них. –So legt euch denn, ihr Brüder, In Gottes Namen nieder Kalt ist der Abendhauch Verschone uns, Gott, mit Strafen Und lass uns ruhig schlafen Und unseren kranken Nachbar auch. Последний куплет медик не любил, да и в бога особо не верил. По крайней мере в традиционном смысле этого выражения. По церквям не ходил, посты не соблюдал, заповеди нарушал... Но что-то личное все равно оставалось тлеть в груди на этот счет. А что именно — сформулировать никак не получалось. Но все равно не останавливался и не вырезал его; так текст будет ощущаться неполноценным. А еще Джереми часто начинал засыпать только к этому моменту... Как, впрочем, и сейчас. Людвиг улыбнулся, рассматривая уже задремавшего скаута с приятным теплом в грудной клетке. Сидеть было не очень удобно, но будить разведчика — еще хуже. Поэтому мужчина даже и не дернулся, лишь откинув голову наверх и рассматривая белый потолок, как это зачастил делать сам Джереми. –Gute Nacht, meine Liebe. Mögest du nur schöne Träume haben.