Часть 12. Миссис Чон

Бомгю смотрел на экран телефона, который лежал рядом с палитрой и то и дело вспыхивал от новых уведомлений. Пальцы по самую фалангу были перепачканы в титановых белилах и кобальте, так что разблокировать его он всё равно бы не смог, даже если бы горел желанием пообщаться. А он не горел. — Придурки, — беззлобно пробормотал он, глядя на очередную капслоковую истерику Ёнджуна на заблокированном экране, и кончиком мизинца сдвинул телефон подальше, чтобы тот не отвлекал. Отвечать сейчас значило бы пустить шумный Сеул в этот хрупкий вечер на веранде, а Бомгю отчаянно жадничал, стараясь удержать каждую минуту. — Друзья потеряли? — подал голос Кай. За четыре часа они продвинулись невероятно далеко. Нижняя часть Хоку уже полностью утонула в глубоком, бархатистом ультрамарине, поверх которого легли первые закручивающиеся гребни волн. Линия разлома больше не выглядела как уродливый шрам — Бомгю густо проложил вдоль трещины смесь белого акрила и голубого люминофора, растушевав границы так, словно изнутри доски пробивался мягкий неоновый свет. Оставалось самое кропотливое: детальная прорисовка верхней части и сотни мелких светящихся точек, но база была готова, и даже в таком сыром виде от борда было сложно оторвать взгляд. Кай за это время перебрался вплотную к Бомгю, улёгшись животом на полу, и заворожённо следил за тем, как тонкая кисть-лайнер выводит очередную изящную дугу пены. — Угу, — отозвался Бомгю, не отрываясь от работы и слегка прикусив нижнюю губу от усердия. — Паникуют. Считают, что если я не жалуюсь на жизнь в чате каждые четыре часа, то меня либо съела акула, либо унесло течением. Один, правда, выдвинул более точную теорию, но подтверждать я её, конечно же, не буду. Кай тихо рассмеялся, но смешок быстро стих, сменившись задумчивым молчанием. Он подпёр щёку кулаком, рассматривая профиль Бомгю, на котором играли тёплые персиковые отсветы начинающегося заката. — У тебя потрясающе получается, — негромко сказал Кай спустя пару минут. — Я серьёзно. Я видел, как расписывают доски местные ребята в Халейве, но это… это вообще другой уровень, мне кажется. Как будто вода на ней сейчас начнёт двигаться. Почему ты вообще начал рисовать? Обычно на такие вопросы Бомгю по-дурацки отшучивался. Говорил, что просто не хотел идти на физкультуру в школе или что надеялся с помощью портретов производить впечатление. Но после недавнего срыва и после того, как Кай буквально собрал его развалившуюся выдержку своими руками, стерев слёзы с щёк, отгораживаться привычным сарказмом казалось какой-то глупой фальшью. Эмоциональная броня всё равно уже лежала где-то на дне океана. Бомгю остановил кисть, окунул её в банку с мутной водой и медленно вытер о бумажное полотенце. — В детстве у меня в голове было слишком шумно, — начал он, глядя на разводы краски на воде. — Я рос довольно тревожным ребёнком. Постоянно что-то накручивал, плохо спал, цеплялся за каждую мелочь. Родители водили меня по разным секциям, чтобы я выплёскивал энергию, но от шума и толпы становилось только хуже. А потом бабушка подарила мне огромную коробку акварельных карандашей и альбом. Бомгю кривовато, но тепло улыбнулся своим воспоминаниям. — Я тогда случайно намочил кончик карандаша водой и провёл по бумаге. И цвет вдруг стал таким ярким и начал расползаться именно так, как я этого хотел. Я понял, что когда рисую — мир вокруг просто выключается. Есть только лист и то, что я сам решаю туда поместить. Там всё зависело только от меня, понимаешь? Никакого хаоса. Он перевёл взгляд на Кая. Тот слушал, ловя каждое слово с бережным вниманием. — Позже это переросло в какую-то одержимость, — Бомгю пожал плечами, возвращаясь к палитре. — Я изрисовывал всё: поля в школьных тетрадях, свои кеды, стены в комнате, за что мне дико влетало от отца. Мне нравилось, что я могу поймать какой-то момент и запереть его в цвете. Правда, потом я совершил фатальную ошибку и решил сделать это своей профессией. И тогда это превратилось в бесконечные правки от заказчиков и споры о том, какой оттенок серого подойдёт лучше. — Но сейчас ты не выбираешь оттенок серого, — заметил Кай, кивнув на Хоку. — Сейчас — нет, — Бомгю посмотрел на светящийся голубой разлом посреди ночного океана и вдруг понял, что впервые за последние полтора года у него не ноет шея от напряжения, когда он держит кисть. Кай улыбнулся уголками губ, а потом его взгляд скользнул по перепачканным в краске пальцам Бомгю. — А гитара? — с любопытством спросил Кай. — В тот вечер у костра ты играл так, будто не выпускал её из рук лет десять. Тоже способ выключить шум в голове? Бомгю тихо, немного смущённо фыркнул и снова взялся за кисть, делая вид, что ему срочно нужно подправить абсолютно идеальный завиток волны. — О нет. С гитарой история куда более прозаичная и глупая. Там в голове был не шум, а сплошной сквозняк. Мне было шестнадцать, и я просто хотел произвести впечатление. ​— Ого, — Кай оживился, подаваясь вперёд и расплываясь в хитрой улыбке. — На кого? ​— На капитана школьной баскетбольной команды, — со вздохом признался Бомгю, закатывая глаза от собственной подростковой глупости. — Он был на год старше и совершенно не замечал моего существования, хотя я носился по школе, словно в одно место ужаленный. Да и рисованием в том возрасте некого было удивить. Бомгю макнул кисть в кобальт и принялся аккуратно растушёвывать край волны, глядя на доску. — В общем, однажды я случайно подслушал в столовой, как он говорил друзьям, что обожает инди-рок и считает людей, которые умеют играть на гитаре, невероятно крутыми. И всё. Мой шестнадцатилетний мозг решил, что это мой шанс. Я выпросил у старшего брата старую акустику, закрылся в комнате и два месяца разучивал какие-то сопливые баллады по видео в интернете. Думал, выйду на школьном фестивале, сыграю, он посмотрит на меня и тут же поймёт, что я любовь всей его жизни. — И как, сработало? — с улыбкой спросил Кай, хотя в его тоне мелькнула едва уловимая, совершенно очаровательная нотка ревности. — Наполовину, — усмехнулся Бомгю. — На фестивале я действительно сыграл, и он действительно подошёл ко мне после выступления. Сказал, что это было супер круто, похлопал меня по плечу своей огромной лапищей… а потом попросил научить его играть три аккорда, чтобы он мог спеть песню девчонке из соседней школы, за которой бегал полгода. Кай тихо охнул, приложив ладонь ко рту, с выражением искреннего сочувствия, хотя в глазах плясали смешинки. — Жестоко. — Не то слово. Я проревел не меньше часа прямо за кулисами актового зала, — драматично вздохнул Бомгю. — Даже хотел со злости сломать эту гитару об угол школы, как рок-звезда, но побоялся, что брат меня убьёт. А потом как-то втянулся. Баскетболист через год выпустился и забылся, а гитара осталась со мной до конца школы. — Знаешь что? — задумчиво протянул Кай, глядя на него снизу вверх. — Этот твой баскетболист был полным идиотом. — Абсолютным, — легко согласился Бомгю, встречаясь с ним взглядом, и вдруг понял, что рассказывать о прошлом совсем не больно и не неловко. — Зато у него был отличный вкус в музыке. ​Он снова отложил кисть и повернулся к Каю всем телом, прищурившись: ​— Теперь твоя очередь. Кто был твоей первой любовью? Только давай сразу договоримся: без твоих шуточек про океан или русалок. Я серьёзно спрашиваю. Кай рассмеялся, и задумчиво потёр подбородок, глядя куда-то в сторону темнеющего сада за перилами веранды. ​— Если без океана, то ты сильно урезаешь мне список вариантов, — протянул он, но тут же поймал выразительный взгляд Бомгю. — Ладно, ладно! Была одна девочка. Мне тогда было лет девять. Бомгю скептически выгнул бровь. ​— Девять? ​— Эй, не обесценивай мои чувства! — с жаром возразил Кай, широко улыбаясь. — Она была дочкой друга моего отца, и, кажется, на два года старше. Вечно с разбитыми коленками. Но она стояла на доске так, что у всех пацанов на пляже челюсти отвисали. Делала развороты с брызгами, совершенно не боялась рифа! Я постоянно таскался за ней хвостом, носил ей воск и даже отдал свою самую красивую ракушку, которую нашёл на дне лагуны. А потом она с родителями переехала на Большой остров. Сейчас видимся иногда на контестах. ​— Кай, тебе было девять, — фыркнул Бомгю. — Это вообще не считается! В девять лет все влюбляются в тех, кто круто катается на скейте или доске. Я спрашиваю про нормальные отношения. Когда ты уже вырос. Улыбка на лице Кая ослабла. Он опустил взгляд на Хоку. ​— Если честно… ничего по-настоящему серьёзного. ​— Но почему? ​— Сначала просто не до того было, — Кай пожал плечами, словно рассказывал о чём-то совершенно обыденном. — Потом… тоже не до свиданий. Помогал маме. Сразу после школы бежал на пляж: мыл прокатные доски, потом начал понемногу учить туристов на мелководье за чаевые. Потом поступил в университет в Гонолулу. Мотался туда на автобусе каждый день по два часа в одну сторону. Но пришлось бросить учёбу и устроиться в нашу школу на полную ставку. Так что у меня не было ни времени, ни сил. Да и, если честно… я не встречал человека, ради которого мне бы захотелось перекроить всю свою жизнь. Кай повернул голову и посмотрел прямо в глаза Бомгю. В закатных лучах его взгляд казался до невозможности тёплым и медовым. ​— До прошлой недели, — тихо добавил он. Бомгю тут же отвёл взгляд, чувствуя, как от слов Кая внутри всё переворачивается. Солнце тем временем окончательно утонуло в океане, заливая веранду густыми фиолетовыми сумерками. Рисовать дальше при искусственном свете не имело смысла — уличная лампа желтила и безбожно врала с оттенками, да и базовому слою акрила нужно было хорошо просохнуть до завтра, прежде чем браться за мелкие детали и лак. Они молча убрали рабочее место. Кай помог отмыть кисти, пока Бомгю аккуратно накрывал доску от ночной сырости и песка. Когда с уборкой было покончено, Кай посмотрел на время и с явной неохотой вздохнул. ​— Мне пора, — сообщил он. — Если я не появлюсь дома и сегодня, мама точно решит, что мой «друг» взял меня в заложники. Плюс мне нужно нормально разобрать накладные, которые дала Мэг, иначе завтра она заставит меня драить все учебные доски зубной щёткой. — Звучит вполне в её стиле, — хмыкнул Бомгю, провожая его к входной двери. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и уже приготовился к долгому прощальному поцелую, как вдруг Кай, уже взявшийся за ручку двери, остановился и обернулся. На его лице проступило странное выражение — смесь лёгкой неловкости и осторожной надежды. — Слушай… — Кай почесал затылок, отводя взгляд на секунду, а потом снова посмотрел прямо на Бомгю. — Раз уж я упомянул маму. Она тут узнала, что ты помогаешь реставрировать Хоку и очень загорелась идеей познакомиться с тобой лично. Она собирается готовить большой домашний ужин и… в общем, спросила, не захочешь ли ты прийти к нам завтра вечером в гости? ​В прихожей повисла звенящая тишина. Даже океан за окном, казалось, притих, ожидая ответа. Мозг Бомгю, до этого момента пребывавший в состоянии умиротворённой, слегка меланхоличной неги после откровенных разговоров, мгновенно выдал системную ошибку и ушёл в глухую перезагрузку. Мама. Ужин с мамой. Ещё пару часов назад они сидели на полу, в слезах и прощаясь друг с другом авансом, потому что их роман был обречён разбиться о расписание авиарейсов. Но в какой вселенной «курортный роман без будущего» включает в себя знакомство с родителями за семейным ужином?! Внутри Бомгю с новой, утроенной силой вспыхнула совершенно дикая паника. Одно дело — прятаться в их личном вакууме на арендованной вилле, и совсем другое — прийти в настоящий дом Кая. Сесть за один стол с женщиной, которая вырастила его, которая приехала сюда из Пусана и осталась. Смотреть ей в глаза, улыбаться, нахваливать еду и знать, что ты — тот самый человек, из-за которого её сын через несколько дней будет смотреть на океан совершенно сломаным. К тому же, мама Кая была кореянкой! А для любого корейца привести кого-то домой на ужин к маме значило примерно одно и то же, что и заказать свадебный банкет на триста персон! — Бомгю? — осторожно позвал Кай, глядя на то, как лицо художника стремительно бледнеет, а глаза округляются до размера чайных блюдец. — Ты как, дышишь? Если это слишком, или ты не хочешь, я могу сказать ей, что ты занят… — Твоя мама? — сдавленным, севшим голосом переспросил Бомгю, напрочь игнорируя пути к отступлению. Пальцы сами собой вцепились в край собственной футболки. — Ужин? Завтра?! Кай, ты в своём уме?! Как ты себе это представляешь: «Здравствуйте, миссис… — он вопросительно посмотрел на Кая, осознав, что не знает имени его матери. — Чон, — подсказал Кай. — Чон Ёнджу. — «Миссис Чон, — продолжил Бомгю, — у вас прекрасный дом, спасибо за еду, кстати, я сплю с вашим сыном и послезавтра улетаю обратно в Корею, было приятно познакомиться»?! Бомгю оттолкнулся от косяка и начал мерить прихожую короткими нервными шагами, размахивая руками. — И вообще, она же из Пусана! Она наверняка видит людей насквозь! Она посмотрит на меня и прибьёт половником прямо на пороге! И в чём мне идти?! У меня из одежды только футболки и шорты! Я не могу пойти знакомиться с твоей мамой в шортах, Кай! Кай не выдержал, глухо фыркнул в кулак и сделал шаг навстречу, решительно прерывая хаотичную траекторию Бомгю по прихожей. Его ладони мягко легли на его плечи, буквально заземляя на месте. — Эй, выдохни, — сказал Кай, заглядывая в его перепуганные глаза. — Никто не будет бить тебя. Моя мама вообще-то очень милая. И для протокола: на этом острове прийти на ужин в шортах и, к примеру, в гавайской рубашке — это практически смокинг. Если ты придёшь в чём-то более официальном, она решит, что ты из налоговой. — Это не смешно! — простонал Бомгю, но попыток вырваться не предпринял, наоборот, машинально шагнул чуть ближе, впитывая чужое спокойствие. — Кай, у нас в стране знакомство с родителями — это… это официально! Это серьёзный шаг! А мы… мы просто… Он осёкся, не в силах произнести вслух слово «временные». Кай понял его без слов, но улыбка на его губах даже не дрогнула, а большой палец правой руки начал медленно поглаживать ключицу Бомгю поверх ткани футболки. — Я знаю, — негромко произнёс он. — Но для мамы это просто ужин. Она знает, как много для меня значила Хоку, и просто захотела сказать тебе спасибо лично. И накормить нормальной едой, потому что тётушка Кейлани, кажется, ей всё растрепала. О, ну конечно, куда же без этой островной информационной сети. Бомгю жалобно простонал, утыкаясь взглядом куда-то в район воротника футболки Кая. — Но она же всё поймёт. Мамы всегда всё понимают. Один взгляд — и мы спалились. — И что с того? — спросил Кай, склонив голову, чтобы снова поймать его взгляд. — Даже если поймёт. Она знает меня лучше всех на свете, Бомгю. Она увидит, что я счастлив рядом с тобой здесь и сейчас, и этого для неё будет более чем достаточно. Честно. Бомгю прикусил внутреннюю сторону щеки. Звучало это до отвратительного логично, разумно и… совершенно не по-корейски. В его картине мира мамы так себя не вели. Но с другой стороны, на этом чёртовом острове вообще всё работало вверх тормашками. — Я не знаю, — выдохнул он, чувствуя, как от недавнего всплеска адреналина начинает гудеть в висках. — Это всё слишком быстро. Вчера меня чуть не утопила Мэг, сегодня она устроила мне допрос с пристрастием, а завтра я должен сидеть за столом с твоей мамой и делать вид, что у меня не трясутся поджилки. Моя нервная система на такое не подписывалась. Кай негромко рассмеялся и подался вперёд, оставляя короткий, успокаивающий поцелуй на кончике его носа, а затем мягко прижался губами к губам, делясь теплом. — Я не давлю, — прошептал Кай ему в губы, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо. — Правда. Если тебе от этой мысли некомфортно, мы просто всё отменим. Я скажу, что ты плохо себя чувствуешь после тренировок, или что мы решили доделать доску. Никто не обидится. — Ладно, — Бомгю шумно втянул воздух, прикрыв глаза на секунду. Отказываться прямо сейчас, глядя в эти тёплые, внимательные глаза, почему-то казалось трусостью. — Я… я подумаю, хорошо? Дай мне переварить эту информацию до утра. Если к завтрашнему уроку я не сойду с ума и не куплю билет на паром до другого острова — обсудим. — Договорились, — Кай просиял так, словно Бомгю уже согласился не только на ужин, но и на переезд. Он ещё раз коротко поцеловал его в щёку, отступил к двери и взялся за ручку. — Отдыхай. И постарайся сегодня лечь до полуночи. Мэг завтра не будет делать тебе скидок. — Не напоминай мне про этого демона на ночь глядя, — буркнул Бомгю. — Доброй ночи. — Сладких снов, художник. Дверь мягко щёлкнула, отсекая тёплый вечерний воздух и оставляя Бомгю одного в внезапно ставшей слишком большой и пустой прихожей. За окном прорычала Лило и после на виллу опустилась плотная, густая тишина. И вот тут-то всё и началось по-настоящему. Пока Кай был рядом, его спокойная уверенность действовала как анестезия. Но стоило ему уйти, как внутренний тревожный механизм радостно взвыл сиреной и заработал на полную мощность. — Подумаю я, как же, — пробормотал Бомгю в пустоту и поплёлся в спальню. Первым делом он с остервенением распахнул дверцы шкафа. К концу отпуска вся та небрежно вываленая из чемодана куча одежды соизволила развеситься по плечикам, но помочь ему ничем не могла. Среди футболок и рубашек с коротким рукавом не было ничего, чтобы сочла приличным даже его мама. — Катастрофа, — констатировал Бомгю, захлопывая шкаф. Он направился в ванную, чтобы попытаться смыть въевшуюся под ногти краску, и, пока методично тёр пальцы, в его голове крутились один сценарий хуже другого. Что, если мама Кая заговорит с ним на корейском? А у неё же пусанский диалект! Что, если он от нервов перепутает вежливые формы речи и ляпнет какую-нибудь фамильярную глупость? Что, если нужно принести подарок, а на Северном берегу из магазинов только сёрф-шопы и лавки с ананасами? Прийти с ананасом?! «Здравствуйте, вот вам фрукт, не судите строго». Бред. Полный бред. Подняв взгляд на своё отражение в зеркале, Бомгю зацепился за собственную шею, где чуть выше левой ключицы, на бледной, слегка тронутой загаром коже отчётливо проступало потемневшее пятно — немой привет от сегодняшней ночи и того самого «дружеского» общения. В полумраке веранды или под закрытым воротом лайкры на воде его было не видно, но за ярко освещённым обеденным столом? В рубашке с открытым воротом? — Я труп, — глухо сообщил Бомгю своему отражению, прижимая холодные пальцы к отметине. — Я официально покойник. Нужно купить водолазку. На Гавайях вообще продают водолазки?! Следующие два часа превратились в пытку. Бомгю лежал в огромной кровати, на которой ещё сегодняшним утром так бессовестно дрых Кай, и смотрел в потолок. Простыни всё ещё едва уловимо пахли им, и от этого запаха внутри становилось одновременно невероятно тепло и до ужаса тоскливо. Он ворочался с боку на бок, взбивал подушку, пытался считать про себя оттенки синего из каталога Pantone, но мысли упрямо возвращались в одну и ту же точку. Дело ведь было вовсе не в рубашке, не в пусанском диалекте и даже не в дурацком засосе на шее. Бомгю перевернулся на живот, зарывшись лицом в подушку, и глухо застонал. Самым страшным было то, что ему хотелось туда пойти. Хотелось посмотреть на дом, где вырос Кай. Увидеть его детские фотографии на полках — наверняка он там совсем мелкий, без переднего зуба и в обнимку с доской, которая больше него самого в два раза. Хотелось попробовать ту самую еду, которую готовит его мама, увидеть эту их настоящую, некурортную жизнь изнутри. И именно это пугало до чёртиков. Потому что заглянуть за эту дверь значило сделать Кая ещё более реальным. После такого он уже точно не сможет вернуться и сделать вид, что Гавайи были просто красивым сном. Экран телефона мигнул — видимо, друзья всё ещё не теряли надежды дождаться ответа. Бомгю тяжело вздохнул, натянул тонкое одеяло до самого подбородка и крепко зажмурился, твёрдо решая, что подумает об этом завтра. Если, конечно, вообще сможет уснуть.

______

Бомгю появился на пляже в 8:45. Он торчал у стойки с досками, уже намазанный кремом с ног до головы, в натянутой лайкре и с таким видом, словно готовился к расстрелу, но решил встретить его с гордо поднятой головой. Бессонная ночь, проведённая в бесплодных попытках выбрать между паникой и смирением, подарила ему лёгкие тени под глазами. Мэг, вышедшая из подсобки, при виде него даже остановилась и демонстративно сверилась со своими спортивными часами. — Надо же, — протянула она вместо приветствия. — Кто-то научился пользоваться будильником. — Доброе утро, Мэг, — преувеличенно вежливо отозвался Бомгю. — Я тоже безумно рад тебя видеть. Мэг только хмыкнула, но в её взгляде больше не было вчерашнего колючего льда. И сам урок, к огромному удивлению Бомгю, прошёл совершенно иначе. Нет, Мэг не превратилась в добрую фею и не начала сыпать комплиментами — она всё так же требовательно гоняла его по пикам, заставляла глубже садиться в коленях и безжалостно указывала на заваленный корпус. Но исчезла та звенящая, агрессивная натянутость. Она больше не орала на него так, словно он лично оскорбил всех гавайских духов, а в середине занятия, когда Бомгю наконец-то чисто вырезал дугу на зелёной стенке и не потерял скорость на выходе, она даже коротко свистнула и кивнула: — Неплохо, турист. Ещё немного, и за тебя будет не стыдно на людях. По меркам Мэг это, кажется, тянуло на вручение олимпийской медали. Между ними словно установилось негласное перемирие двух людей, которые знают одну общую, не слишком весёлую тайну, и это странным образом помогало работать на воде. Выходя на берег после полутора часов гребли, Бомгю даже не чувствовал желания немедленно умереть прямо в прибое. Он бодро отстегнул лиш, подхватил доску под мышку и направился к хижине, высматривая знакомую высокую фигуру за прилавком. Однако подойти сразу не получилось. У стойки «Wave Theory» было оживлённо. Перед прилавком стояли две девушки в крошечных ярких бикини и распахнутых пляжных рубашках, явно только что сошедшие с какого-нибудь туристического буклета. Одна из них, блондинка с идеальным калифорнийским загаром, чуть ли не полностью перегнулась через деревянную столешницу, накручивая на палец мокрую прядь волос и заливисто смеясь над чем-то, что только что сказал Кай. Вторая активно хлопала ресницами, подпирая щёку ладонью. Бомгю замедлил шаг, остановившись в паре метров у стойки для проката, и принялся очень тщательно вставлять свой учебный борд в паз, беззастенчиво прислушиваясь. — …и вы правда тут каждый день? — мурлыкала блондинка, стреляя в Кая взглядом. — Должно быть, ужасно скучно сидеть в тени, когда вокруг такой океан. Может, составите нам компанию вечером? Мы с подругой нашли отличный бар в Халейве, но совершенно не знаем местных… Кай стоял за стойкой, опираясь руками о журнал записи, и улыбался. Это была та самая солнечная, безупречно вежливая улыбка, от которой у половины пляжа подкашивались колени. — Спасибо за приглашение, звучит круто, — его голос звучал дружелюбно, но Бомгю, который за эти недели изучил почти все его интонации, мгновенно услышал в нём гладкую, отполированную до блеска броню. — Но боюсь, вечером я буду совершенно занят. Очень важные дела. — Оу, неужели свидание? — игриво надула губы вторая, подаваясь ближе. — Или вы просто набиваете себе цену, инструктор? — Просто работа над одним сложным проектом, — Кай протянул им две ярко-розовые квитанции. — Вот ваши талоны на завтрашнюю группу в десять утра. Ваш инструктор — Джейк, он вон там, у синих лонгбордов. Уверен, он с радостью расскажет вам всё про бары в округе, а также, где продают самый лучший кофе. Хорошего дня! Девушкам ничего не оставалось, кроме как забрать бумажки и с лёгким разочарованием удалиться в сторону пляжа. В голове Бомгю тут же всплыли вчерашние слова Мэг. Значит, не преувеличивала. Но даже несмотря на то, как изящно и бесповоротно Кай только что отшил обеих, при виде того, как эта девица вешалась на прилавок, внутри у Бомгю всё равно противно и собственнически кольнуло. Он с самым независимым и безразличным видом подошёл к стойке, бросил мокрое полотенце на край и взял бутылку воды. — Популярное у вас заведение, — как бы между делом заметил Бомгю, откручивая крышку и глядя куда-то поверх плеча Кая, на полки с воском. — От клиентов отбоя нет. Кай, который в этот момент что-то записывал в журнале, поднял голову. Его взгляд скользнул по напряжённым скулам Бомгю, по плотно сжатым губам, и в тёмных глазах мгновенно зажглись знакомые лукавые черти. — Сезон в разгаре, — невозмутимо отозвался Кай, откладывая ручку. — Все хотят научиться стоять на доске. — Угу. Я заметил. Особенно в местных барах. Отличное место для отработки стойки, наверное. Уголки губ Кая дёрнулись вверх. Он подался вперёд, перегнувшись через прилавок ровно на том самом месте, где минуту назад висела блондинка, и понизил голос: — Чхве Бомгю. Ты что, ревнуешь? Бомгю быстро проглотил воду, с громким стуком поставил бутылку и смерил Кая уничтожающим взглядом. — Что за бред? — фыркнул он. — С чего бы мне ревновать? Просто факт: у вашей школы агрессивный маркетинг. То руки заламываете, то торгуете лицом администратора. Надеюсь, Мэг доплачивает тебе за это. — Обязательно попрошу у неё надбавку, — Кай усмехнулся, не сводя с него тёплого, абсолютно разоблачающего взгляда, от которого вся оборона Бомгю трещала по швам. Пока рядом никого не было, он быстро протянул руку и кончиками пальцев задел запястье Бомгю, легко проведя по влажной коже. — Но вообще-то я сказал им чистую правду. У меня действительно очень важные планы на вечер. Бомгю закатил глаза, хотя сдержать рвущуюся наружу глупую, довольную улыбку стоило огромных трудов. Зараза. Всё-то он видит, всё понимает. — Утро наступило. Урок ты пережил, на паром до другого острова, вроде бы, не сбежал, — тон Кая стал серьёзнее, а пальцы на секунду задержались на пульсе Бомгю, прежде чем отпустить. — Что скажешь насчёт ужина? Мама спрашивала, сколько мяса ей мариновать. Бомгю шумно выдохнул, глядя на него. Вспомнились вчерашние метания перед шкафом и то щемящее желание увидеть жизнь Кая без дурацких туристических декораций. Отступать было некуда, да и, если совсем честно, не хотелось. — Скажи ей, чтобы мариновала с учётом одного нервного корейца, — буркнул Бомгю, отводя взгляд к океану, но тут же снова посмотрел на Кая и ткнул в него пальцем. — Но у меня условие! — Любое, — тут же согласился тот, расплываясь в широкой улыбке. — По дороге мы заедем в какой-нибудь нормальный магазин, потому что я не пойду в гости с пустыми руками, меня бабушка с того света проклянёт, — Бомгю перехватил свой рюкзак поудобнее. — И сначала я закончу с твоей доской. Хочу положить финальный слой и покрыть её лаком, чтобы за ночь она высохла. — Идёт. — Кай быстро сверился с настенными часами за спиной и с лёгким сожалением кивнул на журнал записи: — Мне осталось ещё часа три отработать, так что заскочу за тобой примерно в пять. Будь готов, художник.

_____

Оставшиеся до пяти часов время Бомгю провёл на веранде в полном одиночестве, и, как ни странно, это было именно то, что требовалось его расшатанным последними событиями нервам. Он сосредоточено работал, выплёскивая всё накопившееся внутри волнение на поверхность пластика. Тонкая кисть выводила последние штрихи: крошечные вкрапления люминофора, рассыпанные по гребням волн, складывались в причудливые созвездия, которые плавно стекали к линии разлома. Когда с краской было покончено, Бомгю дал ей схватиться на жарком послеполуденном солнце, а затем взялся за баллон с прозрачным яхтным лаком. Едкое облако аэрозоля с шипением легло на акрил, и случилось то самое маленькое чудо, ради которого он любил свою работу: матовая, шероховатая краска мгновенно напиталась глянцевой глубиной. Тёмно-синий стал бездонным, как ночной океан за рифом, а излом посередине доски буквально вспыхнул изнутри холодным неоновым огнём. Бомгю опустил баллончик, вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной запястья и медленно выпрямился, чувствуя, как хрустнула поясница. Бросив взгляд на часы, он тихо выругался. Четыре двадцать. В ванную он буквально влетел. Акрил легко смывался водой, но вот въедливый, сладковато-ацетоновый дух лака, казалось, намертво впитался в кожу и волосы. Бомгю вылил на себя, наверное, треть флакона геля для душа с каким-то тропическим кокосовым ароматом, яростно оттирая пальцы до тех пор, пока кожа не порозовела. Дальше начался второй раунд битвы со шкафом. Методом мучительного исключения из него были извлечены светлые льняные шорты до колена — единственные, которые не выглядели так, будто в них только что спали или плавали — и свободная рубашка из тонкого хлопка спокойного голубого цвета. Бомгю застегнул пуговицы почти под самое горло, критически осмотрел себя в зеркале и чуть сдвинул ткань влево. Тёмное пятно на ключице, которое беспокоило его уже второй день, надёжно скрылось из вида. — Выгляжу как примерный отличник-ботаник, — мрачно заключил Бомгю, одёргивая край рубашки. — Миссис Чон, ваш сын совратил паиньку. Ровно в пять часов со стороны подъездной дорожки раздался хруст гравия и характерный рык мощного мотора. Бомгю схватил телефон, бумажник и вышел на крыльцо ровно в тот момент, когда Кай уже поднимался по ступенькам. Увидев его, Бомгю на секунду замер. Кай тоже переоделся после смены, сменив выцветшие шорты на простые тёмные джинсы и чистую белую футболку, а вечно спутанные от соли волосы аккуратно уложил, открывая лоб. Выглядел он до неприличия свежим и красивым. — Ого, — Кай остановился на нижней ступеньке, медленно скользнув взглядом по Бомгю сверху вниз. — А ты точно ко мне домой едешь, а не на встречу с губернатором штата? — Заткнись и вези меня в магазин, — отрезал Бомгю, подходя к чёрному открытому джипу, который Кай судя по всему одолжил у Нико, забрался на промятое сиденье и нервно пристегнулся. — Где у вас тут продают вещи, которые не стыдно подарить взрослой женщине? Кай вслед за ним плюхнулся за руль и повернул ключ в замке зажигания. — В Халейве есть неплохой рынок и пара магазинов рядом, — предложил он, выруливая на узкую дорогу вдоль океана. — Но я правда не понимаю, зачем ты так заморачиваешься. — Затем, что меня воспитывали в приличной семье, — ответил Бомгю, вцепляясь в ручку над дверью, когда джип бодро подпрыгнул на кочке. — Идти в дом к старшим с пустыми руками — это моветон. Даже если мы на Гавайях. Даже если тут все ходят босиком. Дальнейшие полчаса, проведённые в небольшом, но оживлённом фермерском маркете у въезда в Халейву, Бомгю смело мог бы назвать проверкой их отношений на прочность. Потому что Кай в качестве консультанта оказался абсолютно, катастрофически бесполезен. Бомгю метался между деревянными стеллажами, уставленными местными деликатесами, с лицом сапёра, выбирающего, какой провод перерезать, а Кай лениво плёлся следом, засунув руки в карманы, и откровенно развлекался. — Может, кофе? — Бомгю снял с полки две увесистые, красиво упакованные пачки с золотистым тиснением и повернулся к Каю. — В Корее все с ума сходят по хорошему кофе. Что скажешь? Кай наклонил голову, рассматривая пачки. — Отличный выбор. Правда, наш сосед держит кофейную плантацию на Большом острове и присылает нам эти зёрна пятикилограммовыми мешками каждые полгода. У нас ими половина кладовки забита. Но ты бери, маме понравится упаковка. Бомгю смерил его тяжёлым взглядом и с глухим стуком вернул пачки на полку и шагнул к винному отделу. — Ладно, может, вино? Какое она пьёт? Красное? Белое? Сухое? — Бомгю, она не пьёт вино, у неё от него голова болит. Возьми упаковку корейского персикового чая, вон там на нижней полке, она будет в восторге. — Ты издеваешься надо мной? — зашипел Бомгю, поворачиваясь к Каю, который в этот момент с невинным видом рассматривал связку сушёных бананов. — Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне прийти знакомиться с твоей мамой с чаем за три доллара? Ты хочешь, чтобы она меня прямо с крыльца спустила? Почему ты мне вообще не помогаешь?! Ты её сын! Ты живёшь с ней двадцать с лишним лет! Ты можешь просто ткнуть пальцем в то, что она любит, и избавить меня от этих мучений?! — Я же говорю: она любит гостей и когда её еду хвалят, — невозмутимо ответил Кай, подходя ближе и понижая голос до заговорщического шёпота. — Если ты съешь две порции её пулькоги и попросишь добавки кимчи, она официально усыновит тебя. — Я тебе сейчас этим кокосом по голове настучу, — пообещал Бомгю, указывая на соседний прилавок. — В Корее дарят фруктовые корзины! Высококачественные, дорогие фрукты в красивой сетке! — Бомгю, — Кай мягко взял его за локоть, разворачивая к окну магазина, за которым прямо вдоль парковки росли две огромные папайи и раскидистое манговое дерево. — Если ты хочешь подарить местному жителю фрукты, то мы можем нарвать их по дороге совершенно бесплатно. Бомгю прикрыл глаза, делая глубокий вдох и мысленно считая до пяти. Спокойствие. Только спокойствие. Он выдернул локоть из тёплых пальцев Кая и свернул в отдел с местной выпечкой и сладостями. Его взгляд зацепился за небольшую витрину, где лежали аккуратные коробки из плотного крафтового картона, перевязанные бечёвкой с маленькими живыми орхидеями под узлом. Внутри через прозрачное окошко виднелись ровные ряды песочного печенья в форме досок для сёрфинга, наполовину покрытые тёмным шоколадом и посыпанные дроблёным орехом макадамия и крупной морской солью. Выглядело это стильно, дорого и совершенно не так, будто это можно случайно вырастить в собственном огороде. В соседнем ряду обнаружились пузатые стеклянные баночки с густым кремовым мёдом — продавец за прилавком как раз расписывал какой-то паре туристов, какой это редкий и полезный сорт, собираемый только на склонах вулканов. — Вот, — безапелляционно заявил Бомгю, хватая самую большую коробку печенья и баночку мёда, и развернулся к Каю, выставив покупку перед собой как щит. — Только попробуй сказать, что ещё один ваш сосед держит пасеку на вулкане, а печенье вы печёте по ночам. Кай посмотрел на набор, и на его лице впервые за всё время их похода по магазину появилось выражение неподдельного одобрения. — Ну вообще-то… это реально крутая штука, — признал он, кивая на мёд. — Мама такой обожает, но вечно жалеет на него денег. И за печенье с солью она душу продаст. Бомгю победно выдохнул, чувствуя себя так, словно только что в одиночку закрыл сложнейший проект перед советом директоров, и почти вприпрыжку направился к кассе. Остаток пути до дома Кая занял меньше десяти минут, которые показались Бомгю одной бесконечной секундой. Он сидел на пассажирском сиденье, мёртвой хваткой вцепившись обеими руками в заветный бумажный пакет с подарками, и смотрел в окно. Пляжи и туристические лавки остались позади; джип свернул на тихую улочку, утопающую в густой тропической зелени, где небольшие одноэтажные дома с широкими верандами прятались в тени раскидистых деревьев плюмерии и манго. — Приехали, — сообщил Кай, сворачивая на подъездную дорожку у аккуратного светло-жёлтого дома с белыми перилами и старым полуразобранным пикапом, припаркованным у самого входа. Из открытых окон уже тянуло невероятным, до боли родным ароматом жареного на кунжутном масле мяса и чеснока. Кай заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно, как у входной двери тихо позванивают на ветру ракушечные колокольчики. Бомгю не шевелился, продолжая гипнотизировать взглядом бумажный пакет на своих коленях. Сердце колотилось где-то в горле. Кай не спешил выходить. Он повернулся к нему всем корпусом и накрыл своей тёплой ладонью его побелевшие от напряжения пальцы. — Эй, — негромко позвал Кай, дожидаясь, пока Бомгю поднимет на него взгляд. — Всё будет хорошо. Обещаю. Идём? Бомгю судорожно втянул воздух, кивнул и, перехватив бумажный пакет так, словно внутри лежала хрупкая династическая ваза периода Чосон, выбрался из джипа. Деревянные ступеньки крыльца тихо скрипнули под ногами. Кай толкнул незапертую сетчатую дверь, пропуская Бомгю вперёд. — Мам, мы пришли! — громко крикнул он вглубь коридора, небрежно сбрасывая кеды у порога. В ответ из глубины дома донёсся звон посуды и бодрый женский голос: — Проходите! Я на кухне, сейчас выйду! Бомгю аккуратно разулся, поставив свою обувь параллельно стене с точностью до миллиметра, и огляделся. Гостиная была небольшой, залитой мягким предзакатным светом и удивительно уютной. Вместо строгой минималистичной мебели, к которой он привык в Сеуле, здесь царил тёплый, обжитой беспорядок: плетёные кресла с ворохом ярких подушек, полки, заставленные ракушками, книгами и фотографиями в деревянных рамках, и множество цветов. Но в следующую секунду взгляд Бомгю скользнул в угол комнаты, к широкому проходу в коридор, и замер. Там, аккуратно сложенное у стены, стояло инвалидное кресло. Не старое больничное, а современное, облегчённое, с потёртыми от частого использования ободами на колёсах. Внутри у Бомгю всё мгновенно застыло, но не успел он переварить увиденное, как из кухни послышались неторопливые, неравномерные шаги, сопровождаемые глухим постукиванием. В проёме появилась женщина. На вид ей было не больше пятидесяти — невысокая, хрупкая, в простом домашнем платье и завязанным на талии фартуком. Волосы с редкими серебристыми нитями были собраны в мягкий пучок на затылке. Правой рукой она опиралась на деревянную трость с резной ручкой, заметно прихрамывая на одну ногу, но когда она подняла глаза на гостей, её лицо озарила такая тёплая, открытая и светлая улыбка, что у Бомгю не осталось никаких сомнений, от кого именно Кай унаследовал своё умение согревать пространство вокруг себя. — Ох, вы как раз вовремя! Я только сняла мясо с огня, — произнесла она с едва уловимым акцентом, и тут же перевела внимательный, лучистый взгляд на застывшего у порога гостя. — Должно быть, ты Бомгю. Тело среагировало раньше мозга — спина рефлекторно выпрямилась, и Бомгю согнулся в безупречном, почтительном поклоне на девяносто градусов. — Здравствуйте, миссис Чон, — выпалил он на одном дыхании, тут же выпрямляясь с пылающими ушами, и выставил перед собой пакет обеими руками. — Спасибо большое, что пригласили меня сегодня, мне очень приятно с вами познакомиться! Это… вот. Это вам. Наступившую тишину в гостинной прервало сдавленное фырканье Кая за спиной. Бомгю мысленно пообещал себе наступить ему на ногу при первой же возможности. Чон Ёнджу негромко рассмеялась и, подойдя ближе, свободной рукой приняла пакет. Заглянув внутрь, она искренне, совсем по-девчоночьи охнула: — О боже, это же тот самый мёд с Мауна-Лоа! И печенье с макадамией! — она с искренним восторгом провела пальцами по крафтовой коробке, а затем с мягким укором посмотрела на Бомгю. — Но зачем было так тратиться? — А я говорил ему, — наябедничал Кай, подходя к матери, чтобы забрать у неё тяжёлый пакет и поцеловать в висок. — Иди садись за стол, мам, мы сами всё принесём. Ни Кай, ни сама миссис Чон ни словом, ни взглядом не акцентировали внимание на том, как медленно она переставляет ноги. Кай не кидался поддерживать её под локоть с тревожным лицом — просто шёл чуть позади, подстраиваясь под её темп с такой естественной, отточенной годами бережностью, что у Бомгю закололо в груди. Он тоже изо всех сил старался вести себя максимально непринуждённо, хотя, садясь наконец на стул, боялся лишний раз скрипнуть ножкой. Стол, который они накрыли прямо на террасе с другой стороны дома ломился от еды так, словно здесь ждали не одного нервного художника, а целую делегацию. В центре возвышалась большая жаровня с дымящимся пулькоги, щедро посыпанным кунжутом, вокруг которой теснились десятки маленьких пиал с панчанами. У Бомгю, который последние недели питался в основном поке, тостами и рамёном, от одного этого запаха едва не потекли слюнки. — Угощайся, не стесняйся, — Ёнджу ловко подхватила палочками самый лучший, прожаренный кусочек мяса и положила его прямо поверх горячего риса в пиале Бомгю. — Надеюсь, ты голоден. Кай говорил, что на воде вы тратите много сил. Бомгю покорно принял угощение, чувствуя, как от этого простого, по-матерински бесцеремонного жеста внутри начинает растворятся комок нервов. Мясо оказалось просто потрясающим — нежным, в меру сладким, с лёгкой остротой, от которой моментально потеплело в груди. — Это очень вкусно, миссис Чон, — искренне произнёс он. — Правда, вкуснее, чем во многих ресторанах дома. Женщина просияла, и за столом завязалась неторопливая беседа. Она расспрашивала о Корее с тем особым, светлым любопытством человека, который давно покинул родину, но сохранил о ней самые тёплые воспоминания. Спрашивала, как изменился Сеул, правда ли, что старые районы вдоль реки Ханган теперь застроены небоскрёбами, и как сейчас выглядят рынки в Пусане. Бомгю, окончательно расслабившись под воздействием вкусной еды и её мягкого тона, рассказывал о новых ветках метро, о модных кофейнях, вытесняющих старые лавочки, и о том, как город теперь никогда не спит. Кай сидел рядом, уплетая за обе щёки свою порцию, почти не вмешиваясь в разговор, а под столом его колено в какой-то момент как бы случайно коснулось колена Бомгю — и так и осталось там, согревая сквозь тонкую ткань шорт. Когда основные блюда были почти съедены, а на столе появились нарезанные фрукты и холодный чай, Ёнджу подпёрла щёку ладонью и внимательно посмотрела на Бомгю. — Ты такой худенький, Бомгю-я, Кейлани была права, — вдруг произнесла она на чистом, певучем корейском с тем самым мягким, характерным пусанским акцентом, который невозможно было ни с чем перепутать. — Ешь ещё манго, не оставляй на тарелке. Бомгю от неожиданности растерялся, но перейти на родной язык оказалось удивительно легко, словно с него наконец сняли груз необходимости постоянно переводить мысли в голове. — Спасибо, тётушка, я правда уже так наелся, что сейчас лопну, — с улыбкой ответил он на корейском, вежливо склонив голову. — Я так давно не ел настоящей домашней еды. Сидевший между ними Кай перевёл подозрительный взгляд с матери на Бомгю и обратно. — Эй, подождите-ка, — возмутился он, нахмурив брови. — Что происходит? Меня решили обсудить? — Мы тебя вообще не обсуждаем, мелкий хвастун, — безмятежно отозвалась Ёнджу всё так же по-корейски, ласково потрепав сына по макушке, а потом перешла на английский специально для него: — Не возмущайся, солнце. Дай матери поговорить на родном языке с воспитанным человеком, а то от тебя я слышу только сёрферский сленг. — Я знаю «машиссоё»! — в свою защиту заявил Кай, но Бомгю только тихо фыркнул в кулак. — Вот видишь, с чем мне приходится жить, — с притворным вздохом пожаловалась Ёнджу. — Сходи лучше и принеси ещё льда для чая. Поднявшись с обречённым видом из-за стола и прихватив пустой кувшин, Кай послушно скрылся в доме. Как только его шаги стихли, улыбка Ёнджу стала чуть более мягкой и пронзительно понимающей. Она отложила палочки, сложила руки на столе и посмотрела прямо в глаза Бомгю. Вся её расслабленная весёлость вдруг сменилась мудрой, взрослой серьёзностью. — Он ведь у меня совсем не умеет прятать свои чувства, правда? — тихо произнесла сказала Ёнджу. Бомгю замер со стаканом в руке. Сердце глухо ударилось о рёбра, а пальцы мгновенно похолодели. Значит, он не ошибся вчера: мамы действительно видят всё насквозь. Ей даже не нужно было замечать никаких следов на шее — ей хватило получаса за одним столом. Он опустил взгляд в тарелку, чувствуя, как к щекам приливает густая краска стыда и неловкости. — Простите, тётушка, — едва слышно пробормотал Бомгю на родном языке, боясь поднять глаза. — За что ты извиняешься, глупый мальчик? — голос Ёнджу прозвучал так ласково, что Бомгю невольно вскинул голову. На её лице не было ни тени осуждения. Она протянула руку через угол стола и легко, по-матерински накрыла его напряжённую кисть своей тёплой ладонью. — Я не видела, чтобы мой сын так улыбался, с тех пор как не стало его отца. Последние годы он взвалил на себя этот дом, мою болезнь, школу… Он всё время пытался быть взрослым и сильным для всех вокруг. А рядом с тобой… его глаза никогда не светились так, как сегодня. Бомгю судорожно сглотнул. Сердце забилось о рёбра с бешеной скоростью. — Тётушка, я… — он попытался оправдаться, попытался сказать ту самую правильную, трусливую фразу про то, что скоро улетит и всё закончится, но слова застряли в горле. Ёнджу чуть крепче сжала его пальцы своими, останавливая извинения. — Не надо бояться того, что происходит, Бомгю-я. И не вини себя. Знаешь… двадцать пять лет назад я точно так же сидела с чемоданом в гостинице и билетом в руках. Я тоже до смерти боялась и убеждала себя, что я здесь просто туристка, а дома меня ждёт правильная, распланированная жизнь. Она снова улыбнулась, и у её глаз собрались точно такие же лучики морщинок, как на лице Кая. — И я ведь тогда улетела обратно в Пусан, — тихо призналась она. — Честно пыталась жить как надо. Хватило меня ровно на два месяца, прежде чем я поняла, что оставила своё сердце посреди Тихого океана. Так что не загадывай наперёд, ладно? Жизнь гораздо длиннее и интереснее одного отпуска. На терассу вернулся Кай с полным кувшином льда, подозрительно щурясь на их сцепленные руки. Бомгю быстро, но осторожно высвободил пальцы, делая вид, что просто потянулся за салфеткой, а Ёнджу с самым невинным видом откинулась на спинку стула. — О чём вы тут шептались? — Кай поставил кувшин на стол и с прищуром перевёл взгляд с безмятежного лица матери на раскрасневшегося Бомгю, вытирающиего уголки глаз. — Ничего особенного, дорогой, — Ёнджу переключилась обратно с такой лёгкостью, словно ничего не произошло, и как ни в чём не бывало взяла из коробки печенье в форме сёрф-борда. — Просто сказала Бомгю, что хочу показать ему твои детские фото, где ты голый в тазу с пеной. — Мам, нет! — Кай страдальчески застонал, прикрывая лицо рукой, а Бомгю, наконец-то сбросив остатки оцепенения, рассмеялся.

_____

Попытки Бомгю помочь с мытьём посуды были решительно пресечены на корню. Ёнджу буквально вытолкала их обоих из кухни, заявив, что у неё с посудомоечной машиной свои счёты, а Кай вообще обещал показать гостю свою комнату, вот пусть и показывает. Комната Кая находилась в самом конце коридора и оказалась ровно такой, какой Бомгю её себе подсознательно и представлял: насквозь пропитанной океаном. Здесь царил тот самый уютный, творческий беспорядок, в котором у каждой вещи тем не менее было своё законное место. На спинке стула висели пара выцветших от соли футболок, на широком подоконнике в творческом беспорядке громоздились причудливые куски выбеленного морем плавника и банки с воском. В углу, у широкого окна, стояла короткая деревянная доска. Бомгю с любопытством прошёл вглубь, оглядываясь. Вся стена над низкой кроватью была увешана хаотичным коллажем из десятков полароидных снимков и распечатанных фотографий. Вот совсем мелкий, чумазый Кай с щербатой улыбкой сидит на плечах у высокого, широкоплечего мужчины с точно таким же прищуром и шапкой выцветших на солнце волос — сомнений не было, это отец. Вот Мэг с короткими кислотно-зелёными волосами показывает в камеру язык на фоне только что покрашенной хижины. Вот Ёнджу смеётся на пляже, кутаясь в огромный плед на закате. Вся жизнь, распятая на канцелярских кнопках. Чуть правее фотографий, на специальном деревянном креплении, висело небольшое укулеле из тёмного дерева с потертым у резонаторного отверстия корпусом. Бомгю остановился напротив него, засунув руки в карманы шорт, и склонил голову набок. — И как её зовут? — спросил он, кивнув на инструмент и оборачиваясь к Каю, который в этот момент сгребал со стула вещи, освобождая место. — Кого? — не понял тот. — Укулеле? Никак. Бомгю притворно возмутился, приподняв бровь: — Да ладно? Я думал, ты всем своим вещам даёшь имена. Доска — Хоку, мотоцикл — Лило… А эту малышку обделил? — Имена получают только те, с кем я рискую жизнью, — усмехнулся Кай, подходя к стене и ловко снимая инструмент с крючка. — А эта штука просто терпит моё бренчание по вечерам. Он провёл большим пальцем по четырём нейлоновым струнам, извлекая мягкий и удивительно солнечный аккорд, а потом протянул инструмент Бомгю: — Держи. Попробуешь? Бомгю инстинктивно отступил на полшага, выставляя ладони вперёд, словно ему предлагали подержать живого краба. — О нет, пас, — категорично замотал он головой. — Гитара и укулеле — это две совершенно разные вселенные. У неё всего четыре струны, и строй вообще другой… — Да ладно тебе, не прибедняйся, — Кай с подначивающей улыбкой шагнул вплотную и буквально вложил невесомый деревянный корпус ему в руки, садясь на край кровати и утягивая Бомгю за собой. — Принцип тот же самый. Зажми вот здесь, третью струну… Нет, не мизинцем, безымянным, на третьем ладу. Это самый простой «До мажор». Ну, давай. Бомгю со вздохом прижал маленькую деку к груди — после привычной массивной акустики укулеле казалось совсем кукольным. Его пальцы, привыкшие к широкому грифу, с трудом уместились на узких ладах. Он неуверенно дёрнул струны. Раздался глухой, дребезжащий звук, похожий на предсмертный кашель чайки. — Потрясающе, — с каменным лицом оценил Бомгю. — Почти Джими Хендрикс. Кай тихо засмеялся, пересаживаясь вплотную, так что его бедро плотно прижалось к бедру Бомгю, и накрыл его левую кисть своей ладонью, направляя пальцы на струнах. От его кожи шёл жар, а дыхание коснулось виска, мгновенно сбивая всю концентрацию. — Ты слишком сильно жмёшь, — негромко сказал Кай прямо над его ухом, переставляя пальцы Бомгю на другой лад. — Возьми «Фа мажор». Вот сюда указательный, а сюда средний… И просто мягко проведи вниз. Бомгю послушно провёл пальцем по струнам, но из-за того, что вся его нервная система сейчас была сосредоточена исключительно на тёплой ладони Кая поверх его собственной, подушечка пальца случайно задела соседнюю струну, и вместо мелодичного перебора комната снова наполнилась глухим, дребезжащим «бздынь». — Всё, забирай это орудие пыток, — фыркнул Бомгю, с горящими ушами вручая инструмент обратно владельцу и откидываясь спиной на подушки, уложенные у стены. — У меня сегодня выходной от позора, мне хватило Мэг на утреннем уроке. Лучше сам сыграй. Кай не стал спорить. Он устроился рядом, закинув одну ногу на кровать и прислонившись плечом к плечу Бомгю, начал негромко, почти машинально перебирать струны. Под его длинными пальцами крошечный инструмент мгновенно ожил, наполняя полумрак спальни мягким, убаюкивающим перезвоном, который удивительно гармонировал с далёким шумом ночного прибоя за открытым окном. Некоторое время Бомгю молча наблюдал, за тем, как двигаются загорелые кисти с выгоревшими на солнце волосками и тонкими белыми шрамами от рифов на костяшках. В голове крутился недавний разговор за столом, и вопрос, который тактичность не позволяла задать весь вечер, сам собой попросился наружу. — Кай, — тихо позвал Бомгю. — А что… что случилось с твоей мамой? Если ты не хочешь об этом говорить, то не надо, просто… Перебор струн на секунду стал чуть медленнее, но не прервался. Кай опустил взгляд на корпус укулеле, его лицо в тёплом свете лампы было всё таким же спокойным. — Всё нормально. Тут нет никакого секрета, — негромко ответил он. — На самом деле, врачи в Гонолулу до сих пор разводят руками, когда смотрят её снимки. Физически с её позвоночником и суставами нет ничего критического, что объясняло бы такую слабость в ногах. Они говорят, что это во многом психосоматика и последствия нервного истощения. Бомгю внимательно слушал, боясь пошевелиться. — Когда папа погиб… — Кай сделал короткую паузу, аккуратно приглушив струны ладонью, но тут же снова пустил пальцы в плавный перебор. — Первые два года мама как будто запретила себе горевать. Нужно было платить по счетам за дом, за страховку. Она работала администратором в небольшом отеле неподалёку и начала брать вообще все смены, какие только могла. Без выходных, без отпусков. Уходила, когда я ещё спал, возвращалась за полночь. Она просто загоняла себя до предела, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. А однажды утром просто не смогла встать с кровати. В груди у Бомгю болезненно сжалось. Он представил себе пятнадцатилетнего Кая — совсем ещё мальчишку, который сначала в одночасье потерял отца в океане, а потом оказался один на один с тем, что угасает самый близкий человек. — И как вы… как ты справился? — выдохнул он. На губах Кая тронулась слабая, но очень тёплая улыбка. — Я бы один и не справился, — честно признался он, меняя аккорд. — Я же говорил тебе про Северный берег. Когда соседи узнали, что случилось, дом буквально взяли в осаду. Таскали еду, помогали с бытом. Друзья отца нашли хорошего реабилитолога в городе и оплатили первые месяцы терапии. Сейчас ей уже намного лучше. Коляска стоит в углу на случай плохих дней, когда погода меняется или она слишком долго проводит на ногах — как сегодня ради тебя, например. Врачи говорят, что со временем всё может восстановиться почти полностью. Бомгю слушал, глядя в его тёмные, спокойные глаза, и понимал, откуда в этом парне столько света и несгибаемой силы. Его вырастила не просто семья — его вырастил целый берег. Он просто впитал всю эту любовь и заботу и теперь щедро раздавал её обратно всем вокруг. И Бомгю в том числе. Мелодия, которую Кай всё это время перебирал пальцами, вдруг сменилась. Пальцы скользнули по струнам в медленном и до мурашек знакомом мотиве. Звук тянулся, как тёплый вечерний ветер над водой — одновременно светлый, нежный и пронзительно-грустный. Бомгю прислушался, хмуря брови. Он слышал этот мотив десятки раз: в фильмах, в каких-то старых записях, кажется, даже в аэропорту Гонолулу, когда только прилетел сюда. — Подожди, — сказал он, глядя на пальцы Кая. — Я знаю эту мелодию. Что это? Кай посмотрел на гриф и мягко взял протяжный аккорд, позволяя струнам долго вибрировать в тишине комнаты. — «Алоха Оэ», — ответил он. — Наверное, самая главная песня на островах. — Она звучит… печально, — прошептал Бомгю. — О чём она? Мелодия полилась чуть тише, заполняя пространство между ними. — В ней поётся о дожде, который скользит по утёсам, и о цветке, который распускается в долине, — голос Кая звучал низко, почти интимно. — И о двух влюблённых, которым приходится расстаться. Кай взял последний, долгий аккорд, позволяя звуку медленно растаять под потолком комнаты, и положил ладонь поверх струн, окончательно глуша вибрацию. Он повернул голову к Бомгю. — У нас на островах не говорят «прощай» так, будто это навсегда, Бомгю, — тихо сказал он, глядя прямо в его глаза. — Даже в этой песне главное не то, что они расстаются, а то, что они ждут момента, когда встретятся вновь. Бомгю смотрел на него, и внутри всё звенело от такой щемящей, невыносимой нежности, что слова казались абсолютно лишними. Он вспомнил то, что сказала ему за столом Ёнджу, посмотрел на тёплые карие глаза напротив, в которых не было ни капли страха, либо упрёка. Не говоря ни слова, Бомгю подался вперёд. Кай едва успел перехватить гриф и отложить маленькую укулеле на край смятой постели, прежде чем руки Бомгю обвились вокруг его шеи. Он прижался к Каю всем телом, отчаянно пряча лицо в изгибе его плеча. Руки Кая сомкнулись на спине Бомгю, притягивая его к себе с такой уверенной, нежной силой, что между ними не осталось ни единого миллиметра свободного пространства. Одна его ладонь легла между лопаток, успокаивающе поглаживая напряжённую спину, а вторая зарылась в тёмные волосы на затылке, бережно прижимая ближе. Они замерли, переплетясь в густой тишине. Бомгю закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте, в тепле чужого тела и в мысли о том, что даже если им придётся сказать «прощай», это будет означать «до свидания».