Руки и сердце

Принципы в конце концов увлекают людей в бездну.

Здесь и дальше – Виктор Гюго «Человек, который смеется»

Очередной город, который и городом трудно назвать. Вокруг во все стороны поля, что не охватить взглядом. Золотистые колосья гнутся к земле и шуршат на ветру. Ветер гонит по ним волны – и это, единственный звук в этой пасторальной картинке. Воздух пахнет солнцем, жаром нагретой за день земли, покрытой глубокими рытвинами трещин затянувшейся засухи. Красиво. Пусто. Скучно. Они привезли с собой лязг железа и запах яблок в густой карамели. Дым ночных костров. Визгливый плач каллиопы. Чтобы стряхнуть пыль и оцепенение с этого захолустья и двинуться дальше. Карнавал подолгу нигде не стоит. Нигде не стоит. Не здесь. Точно не здесь. Плохо – думал Бен – это плохо. Горячий воздух душил, а полуденное солнце нещадно напекало голову. Оно накаляло металл, застилая глаза маревом – миражами, плывущими над бескрайним желтым полем вокруг. От грузовика шел жар, его тело не остывало, хотя он, черт возьми, уже которые сутки оставался мертв. Добиблейский зверь, выброшенный из родной морской стихии на сушу. Агонизирующий. И без особых инженерных познаний это было понятно, но Бен отчего-то продолжал торчать на адском солнцепеке и таращиться под капот скоропостижно почившей монструозной машины. А отец говорил – научился бы ты, малец, чему-то полезному. Старик все звал присоединиться к нему в гараже, вызывая лишь кривую усмешку. Хоть посмотрел бы, как там все это устроено, говорил отец. Вдруг пригодится. Совсем ты, старый пень, без мозгов, - огрызался Бен. – У меня, старый ты идиот, руки не из того места, знаешь ли. Он этим больше ранил себя. Стальное крошево рикошетило так, что осколки до сих пор сидели под кожей. - Ну и чего ты тут болтаешься, здоровяк? – в пыли прошаркали шаги Хакса-младшего, - не лезь лучше, окончательно все испортишь. - Тогда сделай что-нибудь с этим, - рявкнул Бен. Он приложил ладонь козырьком, прикрываясь от солнца, чтобы посмотреть на наглого, рыжего проходимца. Чертов ирландец. Сам ни черта не смыслит. И чего лезет, спрашивается? С машинами всегда возился старик Ларри. Жаль, что его зимой закопали. Трудновато без него приходится, а замена так и не нашлась. - В город надобно идти, вот что, - сказал Хакс. Он выудил из кармана брюк, белых от пыли, пачку сигарет. Прикурил и предложил Бену. Поморщил густо усыпанный веснушками нос, подслеповато щурясь от солнца. - Рано. Они не совались к местным до наступления темноты. Только нервировать эту деревенщину. Нечего им глаза мозолить, пока представление не готово. Но в этот раз рыжий ублюдок был прав. Они тут застряли. Нужен механик. Карнавал подолгу нигде не стоит. - Может, и работенка какая найдется, - проговорил Хакс с выражением. - Это вряд ли, в такой глуши. - Узнаем, - Хакс повторил с нажимом, будто задумчиво, - работенка. Бен рассвирепел, хотел огрызнуться, но сдержался. Едва ли ирландцу самому все это по нраву. Он от одного вида крови становится белый, как мел, дрожит, как девчонка. Все ради общего блага, чтобы вбросить в общак хоть какие-то крохи. Пусть грязные, кровавые, но крохи. Сейчас время такое – выбирать не приходится. Но не рыжему же руки марать. Не ему предстоит ломать носы и выкручивать чьи-то суставы. Он – дрессировщик бешеного, опасного зверя. Дрессировщик решает. А мнение дикой твари, как правило, не учитывается. Тварь все стерпит. Тварь насытится кровью, а потом уползет в свою берлогу зализывать раны. Ребро, сломанное в последний раз, правда, как-то плохо срослось. Бен и без осмотров врача это знал, оттого надеялся повременить с сомнительным заработком. Времени минуло прилично, но когда за стенами фургончика бушевал ветер, что-то тянуло в груди. Да к черту. Ему все это так надоело! Кочевая жизнь, убогие подработки, круговорот одинаковых городов, призывный вой каллиопы, ярмарочные зазывалы и безмозглые зеваки. Пыльные дороги, которые ведут в пустоту. Смерть – свобода, даруемая вечностью. - Ладно, - сдался он. Бен не ошибся – это место не дотягивало до звания города. Так, поселение фермеров. И свезло же им застрять здесь – тут и представление давать нет смысла, едва ли кто-то придет. Деревня в два десятка домов, деревянная церковь, неприметная лавка. Именно туда они и направились. Не в церкви же искать механика, в конце концов. В магазинчике смотреть было особенно не на что – пустые полки, да скучающий дед за деревянным прилавком с доисторическим кассовым аппаратом. Сквозь грязное, засаленное стекло пробивались лучи вездесущего, палящего солнца и проглядывались черные шпили церкви. Дед за прилавком был неподвижен, будто давно испустил дух. Но, заслышав заискивающее покашливание Хакса-младшего, все-таки встрепенулся. Причмокнул беззубой пастью и воззрился на них мутными бусинами глаз. - Вы не местные, - озвучил он. Рыжий, конечно, состроил кислую мину – оценил по достоинству потуги скудного ума старикашки. Но удержал свой поганый язык за зубами. Если станет хамить, помощи им не видать. - Да, отец, - подтвердил ирландец, - мы тут проездом. Странствующие артисты. Ну да, - поморщился Бен, - артисты. Поэтому роль переговорщика брал на себя Хакс, а не он. Ирландец худо-бедно, но мог в дипломатию. Он зарабатывал языком, а не руками. Тощий, хлипкий, жилистый. Его бы убили к чертовой матери в первый же вечер. Давно убили за гадкую пасть. Бена он всегда таскал с собой для безопасности, для сохранности своей драгоценной шкуры. Он внушал людям трепет. Даже когда прятал руки в карманах. - Скажи, отец, - заговорил Хакс, - есть у вас тут какой-нибудь человек толковый? Кто смыслит в машинах. - Да откуда, - развел руками продавец, - у нас тут, знаете ли, и машин то нет. И то верно – машин в поселении не наблюдалось. Стоял душный смрад от экскрементов скотины, где-то били копытами куцые, костлявые лошаденки. Невежественная деревенщина. Они, поди, перед механизмами испытывают суеверный ужас. Паршивое место – подумал Бен – надо убираться отсюда. Он поглубже засунул руки в карманы и обернулся на вход, прислушиваясь. - Как это? – тем временем недоумевал Хакс, - а как без них? Вы же фермеры, так? - Все по старинке, малец, - откликнулся старик, искривив уродливый рот в пародии на улыбку, - мы ж не горожане какие-то. Так, простые люди. Руками. Сброд. Хакс страдальчески закатил глаза, обернулся, чтобы переброситься разочарованным, полным отвращения взглядом с Беном, и замер. Заметил, что его спутник весь обратился в слух, как крупный хищник, приметивший добычу. - А это тогда что? – подал голос Бен. Старик покосился на него, напрягся. Здоровый, угрюмый мужик со звериным оскалом доверия не внушал. Шрам через лицо впечатление лучше не делал. Продавец моргнул, отвел взгляд. - А, это, - брезгливо обронил старый хмырь, - это не наши. Он тоже услышал этот звук – гул мотора и шорох шин. - Явилась сука, - прошипел старик. Он нагнулся под прилавок, выудил оттуда дробовик и двинулся к выходу, но Хакс шустро преградил ему дорогу. Продавец, поднявшись на ноги, оказался совсем крошечным – едва доставал ему до плеча. - Эй, постой, старый, - потребовал ирландец, - «не ваши»? А кто? - Никто, - буркнул дед, дергаясь, чтобы освободиться от рыжего, - не связывайтесь. Уходите. Нечего вам тут делать. Вот как ты запел – подметил Бен. Ему наскучило слушать препирательства деда с ирландцем, он плечом толкнул дверь и вышел на улицу. Солнце тут же ударило в глаза, мешая разглядеть причину развернувшегося спора. Картинка поплыла бензиновыми разводами гало. Но там, определенно, был автомобиль. Весь в пыли – старый, на вид не менее мерзкий, чем все вокруг. Урчание мотора затихло. - Спросим? – Хакс кое-как отбился от воинственного старика и тоже вышел, - на безрыбье рак – рыба. - Это точно, - подтвердил Бен и кивком указал на машину, - вперед. Рыжий решительно пошел к транспортному средству, но пары шагов не дошел до цели. Остановился, как вкопанный, стоило хозяину омерзительной колымаги показаться на улице. Хозяйке. Впрочем, по первой, беглой оценке, трудно было сделать окончательный вывод о половой принадлежности водителя. Существо. Очень уродливое существо. Бен, конечно, за годы своих скитаний насмотрелся всякого, но настолько безобразной бабы еще не встречал. Ей бы и самой уйти с карнавалом, ей там самое место. Пугать детишек. И грима не надо – вот она, злая колдунья из сказок. Крошечная и сгорбленная, тварь неуклюже спрыгнула с подножки и с силой хлопнула скрипучей дверцей. Прихрамывая на одну ногу, она направилась к ним, и чем ближе она подходила, тем отвратительнее казалась. Крошечное тельце наглухо скрывали серые, невзрачные тряпки, не оставляющие и дюйма кожи. При виде ее сморщенного, желтого лица, покрытого нарывами и шрамами, Хакс не сдержался. Выругался себе под нос. Бен насмешливо подтолкнул его плечом. Навстречу этому безобразному существу. Спрашивай – ты спрашивать собирался, как бы напомнил он. Но ирландец как язык проглотил – спасибо, что не перекрестился. Так что Бену пришлось взять огонь на себя. Хотя переговорщик из него был паршивый. Он вообще ненавидел общаться с людьми. Но с другим монстром, наверное, будет легче. Его не пугало уродство. Не пугало, но и жалости не внушало. - Мэм, - окрикнул он, - простите за беспокойство… Закончить он не смог – взгляд жуткого создания вцепился ему прямо в лицо. Какой-то слишком ясный. Без катаракты и черт подступающего безумия. Глаза вообще на этом лице казались чужими и неуместными. Что-то было не так. - Пошла вон, ведьма! – завопил у Бена за спиной продавец. Пока они с рыжим пялились на явление страшной женщины, дед вывалился из магазина и принялся опять размахивать своим дробовиком. Бен сработал на чистом инстинкте. Оттеснил старика к стенке, ухватив за горло. Мелкие глазки того тут же сползли вниз, на руку, сжимавшую его скользкую от пота, морщинистую шейку. Его губы задрожали. - Уроды, уроды, - зашипел он. Бен чертыхнулся, оттолкнул от себя старика. Поспешно спрятал руку в карман, но было поздно. На него таращился уже не только продавец, но и та ужасная баба. Она чуть прищурилась, будто бы с любопытством. А потом кивнула на свою машину. - Пойдем, - сказала она неожиданно звонким, чистым, как у молодой девчонки, голосом, - подброшу вас. - Спасибо, мэм, - отмер Хакс. Он подцепил Бена за локоть и подтолкнул к машине, остерегаясь, как бы стычка между ним и продавцом с дробовиком не закончилась катастрофой. Он был скользкий гад, но умный. Понял, что лучше воспользоваться предложением чужого монстра, чем лишиться своего, ручного. Они забрались в салон машины. Бен сзади, Хакс на сидение рядом с водительским. И ведь подонок даже не пытался скрыть брезгливость, которую у него вызывала их внезапная спасительница. Отводил глаза в сторону. Сжимал узкие губы в нитку. Хромая завела мотор. - Вы не отсюда, - повторила она слова продавца, - это плохое место, нечего тут делать. Что вы здесь позабыли? - Мы странствующие артисты, - затянул свою песню рыжий, - но у нас сломалась одна из машин, мэм. Ищем механика, чтоб починить и уехать. - А, ясно, - кивнула старая ведьма. Она покосилась на Бена в зеркало заднего вида, но его руки прятались глубоко в карманах куртки. – Да, - кивнула она, - я видела вашу стоянку, когда подъезжала. Механика вы тут не найдете. Местные – страшная темнота. Бен все больше хмурился, вслушиваясь в ее голос. Слишком приятный голос для такого невообразимо отвратительного создания. Мягкий и мелодичный. И речь у нее была поставлена, не в пример старику-продавцу и всякой глухой деревенщине. В ее манере изъясняться сквозил ум, возможно не какой-то там особенный, незаурядный, но ум. Образованность. Что-то тут было не так. И пахло в машине свежо. Уж точно не разлагающимся, немытым телом мерзкой старухи. Ну, по крайней мере, общаться с ней приятнее, чем с тем дедом, - мрачно усмехнулся Бен. А внешность… это пустое. Сам он таким похвастаться не мог – и смотреть, и разговаривать с ним было одинаково сомнительное удовольствие. Ну, он так думал. И это его вполне устраивало. - А что за поломка? – светским тоном поинтересовалась хромая. - Да черт его разберет, - дернул плечом ирландец. Он всеми силами старался глядеть на дорогу, на бескрайние золотые поля, а не на женщину рядом. Это начинало порядочно раздражать, такая бестактность. Хотелось рыжего пристыдить, но Бен молчал. Предпочитал лишний раз не привлекать к себе внимания, как и всегда. Не после того, как эта мутная дамочка стала свидетельницей демонстрации некоторых… его особенностей. - Вы, быть может, какого механика знаете? – спросил Хакс, - у кого-то же машину чините, если что не так. - Нет, не знаю, - старуха покачала головой, - все сама. Ирландец хмыкнул – ну очень нарочито. Обернулся к Бену, якобы предложить ему закурить, а на самом деле поделиться скепсисом во взгляде. Хромой он тоже предложил, вспомнил о какой-никакой вежливости. Она благодарно кивнула и закурила. Бен проследил за ее рукой, сжимающей сигарету, лежащей на руле и подметил, что в такую жару она носит перчатки из плотной кожи. Что она там скрывает? Еще какое уродство? Но, судя по всему, пальцев у нее было нужное количество, а кисть была крошечная, без дефектов. Странно все это – подумал он, чувствуя, как тревожится все больше. Это ему не нравилось. Эта мерзкая деревня. Эта мутная старуха, или кто она там. И угораздило же их здесь застрять. Хромая остановила автомобиль на краю лагеря, дальше уже было не проехать – грузовики слишком сильно развозили рыхлую колею. Женщина с любопытством посмотрела на разбросанные подле большого шатра фургончики и машины. Вокруг простиралось поле. Ветер гонял по его поверхности золотистые волны. - Я могла бы вам помочь, - сказала старуха с молодым голосом, - я в этом кое-что, да смыслю. - Не, спасибо, - быстро откликнулся Хакс, выпрыгивая из машины. Он опомнился, - спасибо, что подвезли. Приходите на представление. - А это вы зря, - обронила хозяйка автомобиля, не понятно, что имея в виду, - лучше вам тут представления не давать. Местные… не поймут. - Представления все любят, - отрезал ирландец. Она уехала, окатив их напоследок снопом придорожной пыли. Рыжий протер лицо рукавом, откашлялся и швырнул окурок себе под ноги. - Нахера ты отказался? – возмутился Бен, наблюдая, как автомобиль исчезает среди колосьев, становится черной точкой. Он вернул рыжему его же слова, - «на безрыбье и рак рыба». - Да ладно, - поморщился Хакс, - что смыслит в машинах эта хромая уродина? Она ж баба. Испоганила бы все окончательно. Я лучше тебе гаечный ключ доверю, - поддел он, - чем ей. Вряд ли там, наверное, понадобится гаечный ключ – подумал Бен, но спорить не стал. Не было у него познаний во всем этом инструментаре, которого у отца был целый шкаф. Он и не хотел в этом разбираться. Не видел смысла. А вот колкость его задела. Но обидно стало не за себя – за хромую. Она им, вроде как, и правда хотела помочь. Может она и монстр снаружи, но поступила вполне по-человечески. - Благодаря этой «хромой уродине» мы избежали проблем с местными, - напомнил он, - хотя бы пока. Ирландцу это не понравилось, он дернул Бена за плечо, вынуждая посмотреть в свои злые, прищуренные от солнца глаза. Холодные и цепкие. Сейчас это он был хищником, учуявшим след. Слабость, всякое человеческое, простое – пахло для него аппетитнее крови. Разве что слюна изо рта не потекла, в предвкушении пиршества. Так его воспитал отец – старый ирландец. Из всяких подобных вещей можно сотворить шоу. - А чего ты ее защищаешь? – вкрадчиво заговорил рыжий, - приглянулась? Думаешь, с такой рожей у нее есть, на что посмотреть под этими обносками? Да там все давно заросло и пылью покрылось, - он не засмеялся свой же грязной шутке. Придирчиво считывал реакцию Бена. А Бен думал – как легко сломать тощую шейку ирландца. Выудить руки из карманов куртки и сжать. Хрустнуло бы, как яичная скорлупа. Но он сдержал свою ярость, даже выловил в этом мареве одну четкую мысль: Хакс не понял. Не обратил внимания на голос. Кем бы ни была эта несчастная женщина, она не старуха. Неизвестно кто. Возможно, ей тоже не повезло. Как и ему. - Расслабься, старик, - примирительно сказал ирландец. Толи испугался, толи понял, что перегнул палку. Он хмуро добавил, - не будь наивным. Никто никому просто так не помогает. Ей что-то нужно. А нам нечем платить. - Это верно, - согласился Бен. Он решил отложить убийство рыжего на неопределенный срок. До следующего раза, когда выведет из себя. Они не стали давать вечернее представление. Хакс-старший счел это нецелесообразным, учитывая скудное количество потенциальных зрителей. Слишком мало народа. Слишком недоверчивые. А сбежать, в случае чего, они могли лишь без одного грузовика – самого большого, а значит, самого ценного. Невосполнимая потеря. Все устали. Голод, жара, неопределенность – как-то не способствовали рабочему настрою. Продукты пока предпочли экономить – неизвестно насколько они тут застряли, без возможности выручить копейку, чтобы пополнить припасы. Зато алкоголь лился рекой. Уже к обеду добрая часть путешественников была безбожно пьяна. На подъехавший автомобиль не обратили внимания – все скрывались от солнца в фургончиках и трейлерах. Она все же приехала – странная уродливая женщина. Перебросилась парой слов с Хаксом-старшим и принялась за дело. Бен украдкой за ней наблюдал – из-под тени шатра, стараясь не выдать себя. Хромоножка притащила с собой чемоданчик с инструментами. В ее движениях сквозила уверенность, будто она и правда знала, что делает. Иногда она бегала к своей машине, копалась в багажнике и возвращалась с каким-то инвентарем. Ее было жаль – с каким упорством и усердием она возилась с грузовиком под палящим солнцем. Ей, в ее закрытых одеждах, с косынкой на голове, должно быть, было чудовищно жарко. И некому было предложить ей хотя бы воды. Потому Бен решил плюнуть на нежелание вступать с кем-либо, тем более с ней, в диалог и поступить по-человечески. Он набрал жестяную кружку из почти опустевшего бака. И приблизился к хромой, неловко протягивая ей воду. - Ой, спасибо, - весело сказала она, утирая пот с бугристого лба, - но у меня все с собой. Она похлопала по фляжке, прицепленной к поясу. Он сразу отметил – перчаток на ней не было, они бы осложняли работу. Руки у нее были нормальные, хоть и перемазанные в машинном масле, но, как ни странно красивые. Простые женские кисти – изящные, но сильные, с мозолями от грубой работы. Нет, так нет. Он засобирался убраться подальше, но поздно. Хромая явно стремилась завязать разговор. Ей, наверное, было скучно возиться одной. Едва ли у нее вообще много друзей и знакомых. Вряд ли у нее есть семья. Бену показалось, что ей особо не с кем поговорить, с такой то наружностью. - Синдактилия? – спросила она, не отрываясь от работы, не глядя в его сторону. И этот вопрос мигом стряхнул с Бена все сострадание. Он захлебнулся от гнева. - Не лезьте, куда не просят, - на автомате огрызнулся он. Женщина не оскорбилась, на ее жутковатом лице не дрогнул ни один мускул. Но она как-то хитро прищурилась, покосившись на него из-под капота. - Ты чудовище лицом, я чудовище душой, - вдруг процитировала она, - может быть не обязательно к этому стремиться? - К чему? – опешил Бен. Теперь он растерялся – не ожидал, что она наизусть знает изречения из его любимой книги, одно из тех, что он криво выделил для себя карандашом. Но ее заносчивость раздражала. Он уже имел несчастье общаться с такими умниками, у которых на любой случай была заготовлена какая-нибудь, да цитатка. - Быть чудовищем и телом, и душой, - закончила женщина свою мысль. Она распрямилась, испытующе глядя на него. Принялась вытирать руки куском тряпицы. В ее до того сгорбленной, жалкой фигурке теперь сквозила какая-то стать, какое-то чувство превосходства. За это Бену захотелось шваркнуть ее уродливой физиономией о двигатель грузовика. Стереть это. Ах ты, высокомерная сука. Он не ошибся, заподозрив за ней неладное, как минимум, наличие какого-никакого ума. Поди подготовилась, направляясь в логово отверженных. Подобрала подходящую книжку, полистала, чтобы пристыдить любого, кто посмеет бросить в нее камень за ее безобразную внешность. Поставить на место. - Да пошла ты нахер, - рявкнул он. Швырнул на землю кружку, которую до того держал в руках, разбрызгав всю драгоценную воду. А ведь хотел как лучше. Бен впал в сильную ярость. Заперся в фургончике, который делил с парой других странников, чтобы найти злосчастную книгу, выволочь на улицу и сжечь. И плевать, что книги, при их то образе жизни - огромная редкость. Единственное лекарство от тоски, от скуки, мрачными, одинокими вечерами. Уродливая тварь посмела отобрать у него эту. Как на зло, самую любимую. Выскочив на улицу, он врезался в Хакса-младшего. Бен тут же огляделся, проверяя, уехала ли жуткая баба. У грузовика ее не было, но на краю стоянки все еще виднелась ее машина. Она плавала в столпах дрожащего от жары воздуха, размытая, как мираж. Черная на золотом фоне пшеничного поля. - Чего тебе? – зарычал Бен. - Зайди к отцу, - распорядился рыжий. И его кислая мина, как и безрадостный голос ничего хорошего не сулили. - Ну, пойдем. Он распалялся все больше, прикидывая причину, по которой понадобился вдруг старому ирландцу, заправлявшему карнавалом. Как правило, хрен, пропахший джином и дрянным табаком, не сильно интересовался судьбой навязанного ему подопечного. Воспринимал, как игрушку своего непутевого сына. Ручную зверушку. Пользы от Бена было мало, но он отрабатывал хлеб и кров, выполняя роль вышибалы. Усмирял на представлениях разбушевавшуюся деревенщину. Контролировал, чтобы не лезли к артистам. Кабы чего не было. О подпольных боях Хакс-старший, скорее всего, тоже знал. Но не лез. Деньги вливаются в общак – и ладно, плевать, что кровавые. Не с чего ему вдруг вызывать Бена для разговора. Одно объяснение – уродина потребовала приструнить зверя. Наказать за грубость. Старый ирландец был изрядно пьян – вальяжно растекся в кресле, дымил трубкой. Его взгляд был слегка отсутствующим, как и всегда. Но Бен не позволял себя обмануть. Он давно понял – хрыч только казался совсем невменяемым. Соображал он неплохо. Хакс-младший уходить не спешил, протащившись за Беном весь путь до отцовского фургона. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу в дверях, намереваясь подслушать. - Что стряслось? – первым начал Бен, - это из-за этой жуткой бабы? Старый ирландец покривил губы. Дрожащей рукой он наполнил свой бокал каким-то мутным пойлом, похожим на деревенский самогон. Пригубил, с видом истинного ценителя. - Присядь, Бен, - распорядился он. Но сидеть – последнее, чего сейчас хотелось Бену. Он принялся нервно ходить в узком помещении, так вымещая свое беспокойство. Голубые, стеклянные глаза Хакса-старшего проследили за ним, прежде чем опуститься к столу. Словно виновато. - Дело такое… - обронил он, - деликатное. Бен обернулся на младшего из ирландцев, но тот отвел взгляд. Скользкий гаденыш. - Жуткая баба, как ты выразился, - наконец заговорил Хакс-старший, - оказала нам услугу, починив грузовик. - Хорошо, - кивнул Бен, - значит, можем уехать. Нечего нам тут задерживаться. В милях сорока отсюда есть город покрупнее, там… - Это да, - оборвал его старый ирландец, - так и сделаем. Я уже распорядился начать погрузку. - Хорошо, - беспомощно повторил Бен, уже догадываясь, что услышит. Ничего хорошего. Хакс-старший покрутил бокал в руке, без особого интереса наблюдая, как внутри трепещет мутная, мерзкая даже на вид, жидкость. Он сделал еще глоток – еще один, пока не вылакал напиток до дна. С драматичным вздохом он отставил стакан в сторону. Ну ты и говнюк – подумал Бен, будто тебе не плевать. И ты раскаиваешься. Грош цена такому спектаклю. - Ну что еще, - поторопил он. - Ты остаешься, - сказал старый ирландец, - извини, Бен. Ничего личного, это необходимость. Нам, знаешь ли, трудно приходится. Время тяжелое. Народу много – всех не прокормить. Представления приносят копейки. Но ты не пропадешь, не волнуйся, - добавил он с гадливой улыбкой, - у тебя будет работа. Работа – это хорошо, это большая удача. - Какая нахер работа?! – выкрикнул Бен. - Так получилось, - Хакс-старший пожевал губы, - нам нечем платить той леди, да она и не просила денег. Сказала, что вдова, что владеет фермой, с которой ей одной не управиться. Ей нужен работник и… - И вы не придумали ничего лучшего, чем продать ей меня?! – нет, он отказывался в это верить. Это слишком. Даже для Хаксов – и сына, и отца. Они мерзкие люди, ожесточенные трудностями выживания, мелочные, жадные, но не работорговцы. Обитатели карнавала в каком-то извращенном смысле были семьей. Друг за друга держались. Совсем, что ли, этот старый хмырь пропил свои мозги? Или и правда решил, что заключает выгодную сделку? И от лишнего рта избавился, и грузовик починил, и обманул эту несчастную, подсунув ей самого бесполезного работника из всех возможных. Бен вмазал кулаком в стену фургончика. Оба Хакса вздрогнули от того, как сотряслась хрупкая перегородка и звякнули бутылки в шкафу рядом с ней. - Продали – не совсем верное слово, - пробубнил старший ирландец, - у тебя же есть выбор… - Какой к чертям собачьим выбор? – перебил Бен, - остаться здесь, в этой дыре, чтобы меня забили камнями? Или вернуться домой – закончил он. Нет. Точно нет. Ни за какие коврижки он туда не вернется. - Или принять предложение этой леди, - встрял Хакс-младший с очень серьезным видом. Леди? С каких это пор «хромая уродина» превратилась в леди? Бен едва подавил нервный смешок. Вот ведь чудесная трансформация! Но в этом был весь рыжий – он держал нос по ветру. И ветер приказывал ему проглотить свое отвращение и слащаво подпевать песне отца. - Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, - заверил младший ирландец и заговорил увещевательным тоном, - Бен, это большая удача. Ферма в глуши, никто тебя не побеспокоит. Простая работа, ничего такого, с чем бы ты не справился. А старуха, быть может, долго не протянет, все хозяйство будет твое. Я бы и сам не прочь… - доверительно добавил он, но осекся. Хакс-старший недовольно покачал головой при этих словах. Никуда он своего ненаглядного ублюдка не пустит. Не под юбку хромоногой бабенки. Она не старуха – возразил Бен про себя, поражаясь тому, как рыжий так легко позволил ввести себя в заблуждение. Он ведь не дурак. Ушлый, гадкий, но не тупой. С этой бабой явно что-то неладно. Ее уродство и хромота - лишь фасад для отвода глаз. И лучше не знать, что там, под ним, за чертовщина. Бен устал. Ужасно устал от этого разговора. От охватившей его тревоги и смутного, неопределенного предчувствия беды. Он приложил ладонь ко лбу, остужая разгоряченную голову. - Она хоть знает, что за работника вы ей продали? – хмуро спросил он, заметив, что старший ирландец беззастенчиво пялится на его руку, - бракованный товар. - Конечно, - со странной улыбкой ответил тот, - она сама настояла. - Потрясающе, - обронил Бен. Он собрал свои немногочисленные пожитки в старый чемодан, с которым когда-то покинул отчий дом, уверенный, что просто уйдет. Будет идти, прямо через поля, через хлещущую по ногам пшеницу, пока не сотрет ноги в кровь. Не свалится замертво от перегрева. Куда угодно, лишь бы не к этой подозрительной твари. Но почему-то Бен сел с ней в машину, гневно зашвырнув поклажу в багажник. За всю дорогу они не обмолвились и парой слов. Хромая была напряжена. Она стискивала руль так, что хрустели ее кожаные перчатки. Бен провожал глазами удаляющиеся разноцветные фургончики карнавала. Мысленно желая им всем сгореть, сдохнуть голодной смертью, огрести от каких-нибудь суеверных селян. Скоро золотые поля сменились хмурым, неприветливым лесом. Кроны над узкой дорогой сплетались, образуя узкий тоннель, куда практически не проникал солнечный свет. Сразу повеяло прохладой – влажной землей и прелой листвой. Здесь легче дышалось. Хакс не обманывал – ферма расположилась максимально далеко от любого другого населенного пункта. Глушь, так глушь. По-другому не скажешь. Уродливый дом, обитый грязно-желтым деревом, с черными квадратами окон, терялся среди деревьев. Чуть поодаль примостился кособокий сарай, в чаще – темнели строения неопределенного назначения. Перед крыльцом были разбиты несколько клуб с чахлыми цветами. Возле покосившейся беседки росли пухлые тыквы. Вот уж действительно жилище старой ведьмы, - мрачно усмехнулся Бен. Да, кстати об этом. Надо бы разобраться. Хромая заглушила мотор и собралась выбраться из машины, но он удержал ее за предплечье. - А вот теперь заканчивай свой блядский маскарад, - потребовал он. И подцепил большим пальцем – единственным из всех, годящимся для тонких манипуляций, густую корку на ее физиономии, содрав целый пласт. В салоне было темно, но чтобы разглядеть, что это такое, света хватило. Воск. Женщина вжалась в дверцу и гневно сверкнула глазами. - Как ты понял? – зашипела она. Теперь ее лицо выглядело еще страннее – часть все еще была покрыта восковой накладкой, но там, где больше не было маскировки, проступала гладкая, золотистая кожа. - О, а ты надеялась, что купила себе тупое животное? – поддел Бен, - ты не так умна, как думаешь, раз повелась на уговоры рыжих ублюдков. Кто ты нахрен такая? – вопрос так и остался без ответа. Женщина выскочила из машины, хлопнув дверцей так сильно, что с ближайшего дерева взметнулись перепуганные птицы. Здесь было очень тихо. Этот звук казался противоестественным в вязком безмолвии леса. Бен нагнал беглянку в пару крупных шагов. - Кто ты такая? – повторил он. Она подобралась, распрямила спину, и воинственно сощурила глаза, бесстрашно глядя на него. Ей, наверное, не рассказали, как ему легко этими ужасными руками ломать чужие шеи. Потолще, чем у нее. - Ну, вообще-то меня зовут Лорейн. Или просто Рей, - выпалила она, - вот и познакомились. Если ты об этом. - Нет, не об этом, - возразил Бен. Он сделал глубокий вдох, успокаиваясь, ибо понимал, что запугивая ее, ничего не добьется. И уже мягче продолжил, - зачем все это? Зачем ты прикидываешься уродливой старухой, зачем изображаешь хромоту. Зачем тебе вообще я? Что-то в ее глазах промелькнуло такое беспомощное, загнанное, тоскливое. Но она тут же взяла себя в руки и вернула на лицо маску невозмутимости. - Ты не так умен, как думаешь, - передразнила она, - раз задаешь такие вопросы, - она окинула рукой мрачный дом, - я одинокая женщина, живущая в глуши. Я легкая добыча для бандитов и разного сброда. Думаешь, они не приходили, чтобы разграбить мой дом, изнасиловать или убить меня? Как часто, по твоему, среди ночи мне приходится хвататься за ружье? А теперь пораскинь мозгами и сам ответь на свой вопрос. Зачем мне неотесанный, злобный громила. Тупой громила, - запальчиво добавила она, - раз тебя хватило лишь на то, чтобы прочитать всего одну книжку за целую жизнь. - Не одну, - обиженно возразил Бен. Она фыркнула. Повела плечом, брезгливо сбрасывая его хватку, и решительной походкой двинулась к дому. Прихрамывая. Бену стало неловко, он понял, почему она стушевалась, когда он на нее набросился. Сейчас у нее уже не было необходимости притворяться. Она правда хромала. Но спину держала прямо, гордо, не горбилась, как старуха, не пыталась сжаться в комок. Даже с этим изъяном несла себя с особым достоинством. Он выругался себе под нос, забрал чемодан из машины и нагнал эту ее уже у крыльца, пока она возилась с громоздкой связкой ключей. - Ладно, хорошо, - заговорил он, - это звучит разумно. Но с какой стати ты решила, что мне можно доверять? Что я не попытаюсь тебя ограбить, убить и сбежать, - он повторил почти все из сказанного ей, опустив лишь одну неловкую деталь, невольно засмущавшись озвучивать такое, - что буду тебя защищать. Я же, как ты сказала, «неотесанный, злобный громила». Завела бы лучше собаку. Она нервно хохотнула, задумчиво подковырнула краешек воска на лице. Но глаза у нее сделались совсем печальные. - Пробовала, не работает, - искренне пожаловалась она, - я знаю, что даже бешеные псы умеют быть благодарными, ведь я тебя, как-никак вызволила из ада на колесах. А что до обычных… - она прикусила губу, - эти уроды убили уже двух моих собак. Не хочу больше их хоронить. Представь, как мне приходится попотеть, чтобы вырыть яму достаточной глубины. Бен так и не нашелся, что ответить. Ее слова глубоко тронули его. Трудно было не представить эту хрупкую особу, с лопатой в руках, с красными от злых слез глазами, закапывающую среди леса очередного верного друга. Единственного, судя по всему, друга. Она страшно одинока – понял он. Это, конечно, не оправдывало ее желания «купить» себе ручного циркового уродца, но помогло ему хоть сколько-то проникнуться к ней состраданием. Хромая открыла дом и скрылась в темноте прихожей. Он последовал за ней, уцепившись за одну мысль. - Ад на колесах, - повторил он, - с чего ты вообще взяла, что мне там плохо жилось? - Ты хрипишь, когда дышишь, - ответила она, - я могу ошибаться, но это похоже на недавнюю травму грудной клетки. Вряд ли ты получил ее, разгружая грузовик. Больше она ничего не сказала, рассудив, что с тупого громилы хватит и этого объяснения. Бен частенько потом вспоминал слова Хакса-младшего, сулившего ему заманчивые перспективы. И вынужденно соглашался – знал ли рыжий, как обстоят дела, или плел на ходу – он не ошибся. Жизнь на ферме оказалась не так уж плоха. Тишина и свежий воздух умиротворяли. Работа была Бену вполне по плечу. Дом – снаружи омерзительный, как и его хозяйка, изнутри очаровывал чистотой, уютом и благородством убранства. Там были веселые занавески с подсолнухами, камин, книги и пианино. Только старуха старухой совсем не была, а потому помирать не спешила. Под восковой маской обнаружилось лицо очаровательной, еще совсем юной особы. Не зря она затеяла свой маскарад – ее правильные черты невольно притягивали взгляд. И горбилась тоже не зря, скрывая под лохмотьями старой ведьмы точеную девичью фигурку. Такую даже мертвый захочет. Конечно, эта Лорейн – Рей – остерегалась посягательств деревенских. И правильно делала. Но Бен, к несчастью, и сам не был мертвым. Он сразу понял, что ее внешность станет проблемой, впервые взглянув на девушку без маскировки. Ее красота будила в нем низменную, звериную натуру. Так, что рот наполнялся слюной и путались мысли. От того он огрызался и смотрел волком. Рей бесилась – недовольная грубостью, которой он платил за доброе отношение. Не ведая, что он лишь пытается ее уберечь. От себя. Ты чудовище лицом, я чудовище душой – вспоминалось ему. Не к месту. Хозяйка фермы была прекрасна, и телом, и душой. И не оставляла попыток приручить несчастного зверя. Стать его другом. Она частенько ходила в лес. Разбиралась во всяких целебных травах и снадобьях. На этот раз она долго возилась, приготавливая какую-то зловонную мазь. - Я устала слушать, как ты хрипишь через стенку, - пожаловалась Рей, поставив банку с зеленоватой субстанцией на стол, - с этим пора разобраться. - Что? – глухо отозвался Бен, догадываясь, к чему все идет. И ему это не нравилось. Он избегал любых, пусть и случайных, невинных тактильных контактов. А она, напротив, будто к ним стремилась. Придумывала повод. Убедительный повод – его и самого порядочно измучили последствия старой травмы. Пришла осень, а в холода все сильнее тянуло в груди. Конечно, Рей была абсолютно права. Она выглядела очень серьезной. Очаровательно-серьезной и соблазнительной. Даже в глухой одежде, с собранными в скромную прическу волосами. Но на свою беду, Бен видел эти красивые волосы распущенными, когда как-то ночью она выходила на опушку леса – в шерстяной шали, наброшенной поверх рубашки. Одинокая фигурка на фоне сгущающейся тьмы. - Надо заняться лечением, нельзя запускать, покуда хуже не стало, - строго сказала девушка. Она побарабанила пальчиками по банке с мазью. Скомандовала, - ну, разденься. Мазь нужно втирать, а не есть ложкой, если ты не знал. Бен взвился, но не из-за невинной издевки, а испугавшись ее посягательств. Еще чего. Он не собирался раздеваться в ее присутствии, демонстрировать ей усыпанную старыми шрамами кожу. И тем более подставляться под прикосновения ее нежных рук. Но и хамить не хотел. А гадкие, злые слова, сами собой полезли наружу. Беспомощные слова. - Вот, значит как, - протянул он, скалясь, - такие услуги мы не оговаривали. - Какие еще услуги? – растерянно переспросила девушка, застыв со злосчастной банкой. Ее взгляд тут же стал колючим. Все она поняла, да не верила, что он мог такое сморозить. - Что ты себе надумала? – продолжал Бен, - что купила игрушку, с которой можешь делать все, что захочешь? Раз я цирковой уродец, у меня нет чувства собственного достоинства? Так? - Да о чем ты толкуешь, - всплеснула руками Рей, - не понимаю. Замолчи, замолчи – приказал он себе, но это не возымело эффекта. Ему нужна была встряска. Он слишком расслабился. Из-за ее доброты совсем позабыл о важных вещах. - Думаешь, мне не предлагали такое? – заносчиво спросил он, - предлагали. Бывало, приходили заскучавшие дамочки, охочие до острых ощущений. Очень уж им было любопытно, как это, с уродом. А мне казалось, что ты не такая, - с деланным разочарованием обронил он, - но нет. Одиночество тебя довело, вдовушка? Так довело, что ты и на такое согласна? Решила, что раз бедная хромоножка никому не сдалась… Ох, зря – понял он. Глаза у нее опасно, влажно заблестели. - Что ты сказал?! – перебила Рей и грохнула банкой с мазью о стол, едва ее не разбив. Она потребовала, - повтори. Бен не хотел повторять ту мерзость, что выдал, потому молчал, стараясь на нее не смотреть. Он перегнул палку. Хозяйка, наверное, сейчас укажет на дверь. И будет права. - Это низко, - осудила Рей. Ее живые глаза погасли, взгляд остекленел, стал отсутствующим. Гнев в ней сменился глубокой тоской. - А чего ты хотела? – с трудом выдавил Бен. - Я? Чего я хотела? – повторила Рей, отрицательно дернула подбородком, - ничего. Ничего я не хотела, понятно? Нанести чертову мазь. Позаботиться о тебе. Всего лишь, - будто виновато сказала она. - Я сам могу… - начал он, но осекся, споткнувшись о то, какой самонадеянной бравадой это звучало. Ну да, может он. Своими неповоротливыми лапищами. Они годились лишь для убийств. Для мордобоя. Руки сами собой сжались в кулаки. Он грохнул по поверхности стола. Рей отступила к окну, зябко обняла себя за плечи. Она казалась бледной, как призрак, все золото ее кожи выцвело, помертвело, как и глаза. Бен этого хотел, не этого добивался. Лишь прочертить границу, защитить себя от запретных, крамольных желаний. Они становились сильнее. И опаснее. Ведь сейчас он не хотел обладать ей. Хотел обнять, прижать к груди и утешить. Извиниться за грубость. За все. Защитить. От себя и от ночи снаружи. Ночь вокруг дома сгущалась. Но ведь ночь не так черна, как человек. Ну, давай – подловил он себя, найти где-нибудь реку, море или озеро – любое достаточное количество воды, чтобы броситься туда. Чтобы отыграть до конца. - Мне лучше уйти, - признал он. - Да, - подтвердила Рей, и добавила с грустной улыбкой, - посидеть в углу и подумать о своем отвратительном поведении. Очень плохой пес. - Совсем уйти, - пояснил Бен, - это была плохая идея. От меня нет пользы, только вред. Ты была добра, но… Она не ответила, отвернулась к окну. Только губы у нее задрожали. Ей, наверное, не хватало ее маскировки. Восковая броня скрывала не только красоту, но и эмоции. Ее уязвимость – хрупкой, еще такой юной, девушки. Очень одинокой девушки. Искавшей хоть одну родную душу – потянувшейся к тому, кто, как ей казалось, мог понять ее. Нужно пойти наверх, собрать чемодан, и убраться подальше – решил Бен, надеясь, что составление крошечного списка дел убережет его от падения в пустоту. Или от глупостей. Но нет, что-то скреблось внутри. Злость. На себя. За те ужасные слова. И это мешало ему следовать плану, казалось бы, довольно простому. - Послушай, - заговорил он. В груди сильно заныло – толи ветер к ночи поднялся и очнулась старая травма, толи все же сказывались переживания. Стало трудно дышать, но еще трудней говорить. – Прости, - все же выдавил Бен, - прости меня за то, что я сказал. Я так не считаю. Тебе это, наверное, будет смешно слышать от урода, но твоя хромота не делает тебя хуже. Ты прекрасна. Это ничем не испортить. - Надо же, - фыркнула Рей, и нервно повела плечом, - умеешь не только лаять и кусаться, но и разговаривать. Не думал выступать в цирке? От детишек, мечтающих увидеть говорящего зверя, не было бы отбоя. Бен осторожно покосился на нее – голос был серьезен, но глаза смеялись. Она была уверена, что имеет право его наказать. Даже сейчас, когда она должна была быть раздавлена, эта храбрая девушка держала голову высоко поднятой. Он не сдержался – невозможно было смотреть на нее со стороны. Так хотелось притронуться. Ощутить тепло ее кожи. Прочертить линию челюсти, горделиво задранного подбородка. Бен почти это сделал, в один прыжок очутившись рядом. Но уронил взгляд на свою руку. Поморщился, хотел убрать ее за спину, подальше от Рей, но она ухватила его за запястье. - Нельзя, - хрипло сказал Бен, - я должен уйти. Я не имею права так оскорбить тебя… - Так? – передразнила Рей, хитро прищурившись, - хуже, чем уже оскорбил? - Я хочу тебя, вот что, - выпалил он. Грубая, прямолинейная формулировка вполне подходила. Не ему беспокоиться о том, насколько она не точна. Ты животное, вот и выражайся, как животное, - пристыдил себя Бен. Вслух он сказал: - Это оскорбительно для тебя. Быть объектом страсти такого, как я. - Быть «объектом» - само по себе оскорбительно, - безжалостно усмехнулась Рей, но тут же стала серьезной, - а ты не думал, что это может быть лестно? Быть кем-то желанной. Для такой, как я. - Ты… - он не знал, что ответить. Рей будто нравилось его замешательство. Она чуть наклонилась, прикоснувшись губами к кончикам его пальцев. Без отвращения, с робким трепетом. Ее глаза горели, а томный взгляд из-под ресниц бросал вызов. Она почти перестала дышать. Замерла. Огромным усилием воли он заставил себя выдернуть у нее свою руку. Нервно засунул в карман. - Я не посмею притронуться к тебе этим, - пробормотал он. - Ладно, - удивительно легко согласилась Рей. Бен развернулся, намереваясь пойти наверх, все-таки побросать вещи в чемодан и сбежать. Позволить тьме тревожного, ночного леса себя проглотить. Голос Рей нагнал его на пороге кухни. - Если бы не было этой причины, ты бы придумал другую? – прямо спросила она. - Что, прости? - Если я скажу, что могу это исправить, - продолжала она, - если я скажу, что знаю способ. Ты останешься? - Тебе достаточно лишь попросить, - признал Бен, рассудив, что этим вечером еще одно откровение уже ничего не испортит. Он постарался не думать о том, что она имела в виду. Не после того, как он вывернул перед ней свою гнилую душу. Ржавую, как железо. Прохудившуюся, как старые шатры карнавала. - Тогда останься, - попросила Рей. Когда одной ночью она выгнала автомобиль из гаража, Бен даже возмущаться не стал. Посмотрим, решил он, чем ты еще сможешь меня удивить. Удивлять у этой девушки легко получалось. Грошовые фокусники с карнавала и рядом с ней не стояли. Рей казалась какой-то взволнованной. Она была тепло, по-походному одета. В полной экипировке. Они наспех выпили по чашке кофе и отправились в путь. Девушка постукивала по рулю пальцами, затянутыми в перчатки. Он закурил – радуясь, что в недавнюю вылазку удалось раздобыть сигареты, и не схлопотать пулю от того мерзкого старика. - Так надо, - туманно сказала она, и вдруг резко перевела тему, - я тщательно все изучила. Мои… возможности, к сожалению, ограничены. Сейчас уже ничего нельзя сделать. - О чем ты? – заинтересовался Бен, покосившись в ее сторону. Лицо Рей опять скрывала восковая маска – неизвестно зачем в такой час. Увы, это обстоятельство уже ничего не меняло. Он знал, что под ней. И оттого лишь сильнее желал ей обладать. Хотелось избавить ее от грима и от одежды. Прямо здесь – в машине, посреди ночного, затаившегося леса. - Операцию нужно было проводить в детстве, - серьезно сказала она, даже не догадываясь в каком направлении движутся мысли ее спутника, - момент упущен. Но ведь никто не пытался, да? - Не понимаю, к чему ты ведешь, - признался Бен. Он заставил себя включиться в обсуждение, силой прогнав непозволительные фантазии. - Там, на карнавале, некому было об этом подумать, - объяснила девушка. Добавила, с тяжелым вздохом, - у тебя, наверное, было, ужасное детство. - Не поверишь, - расхохотался он, - нормальное, вполне себе, детство. Родители, дом, собака. И много настырного внимания окружающих, конечно. Отцовский гараж с запахом машинного масла и нагромождением непонятных железок. Красивый, кстати, дом, в благополучном пригороде мегаполиса. А мама играла на пианино. Он любил смотреть. Смотреть и завидовать. Но это Бен оставил себе, не стал говорить. Слишком личное. Унизительное. Зависть выставляла его в невыгодном свете. А куда уж невыгоднее? - Как так? – искренне недоумевала Рей, - но… - Я сбежал. Лет в пятнадцать увязался за карнавалом, - признался Бен, - решил, что мне там самое место. Озвучить это оказалось легче, чем он думал. Но говорить об этом совсем не хотелось. Рассказывать, вспоминать. Как они подружились с младшим ирландцем. Ну, Бену тогда казалось, что они подружились. Болтавшийся среди артистов рыжий мальчишка производил впечатление заброшенного, чудовищно одинокого. Отец ему внимания не уделял, поднимал деньги на своем шоу, мать – гимнастка – убилась, исполняя опасный эквилибристический этюд. На глазах у толпы. - Твои родители не пытались найти врача? Не было средств? – пробормотала Рей. По ней было заметно – она не на шутку разнервничалась из-за темы. Спина у нее стала болезненно прямой, будто она жердь проглотила. - Они его нашли, - добил ее Бен, - но он сказал, что ничего нельзя сделать. Они, если что, были довольно богаты. Это был хороший доктор, не абы какой шарлатан. Из Европы, профессор, мать его. Так что, - ядовито подчеркнул он, - ты меня веселишь, когда говоришь, что сможешь поправить то, что такому ученому мудаку оказалось не под силу. Неприятно было ее уязвлять. Но на лицо была необходимость поставить зазнавшуюся девчонку на место. Кто она – и кто тот маститый хирург. Не все вещи поддаются починке. Это ей не под капотом грузовика копаться, со знающим видом. Конечно, она надулась. Весь оставшийся путь молчала. Молчал и Бен – раскаиваясь, что опять был с ней резок. Такую умную девчонку, как она, еще поискать. Стоило бы ей сказать об этом, а не тыкать носом в невозможность как-то развить ее способности и таланты. Бен почти осмелился это сделать. Но увидел, куда она его привезла, так что пришлось пока отложить примирение. - Ты не серьезно, да? – нервно рассмеялся он. Рей все сердилась – под восковой маской было не разобрать, но от нее исходили волны негодования. В хмуром молчании она припарковала машину на окраине сельского кладбища и полезла в багажник. Лопату и тяжеленную сумку она вручила Бену. - Твое мнение меня не интересует, - запальчиво сказала она и напомнила, - ты, вроде как, на меня работаешь. Так что просто делай, что скажу. - Да, мэм, - хмыкнул он. Можно было поспорить, конечно, ведь никакой договор их сделку не скреплял, а деньги, сейчас практически бесполезные, в нем тем более не фигурировали. Но Рей правда дала ему кров на своей ферме. Еду. Возможность читать, бродить по лесу. И любоваться ей с гаденьким вожделением. В обмен на выполнение незатейливых поручений и защиту. Так что – ее правда. Как послушный пес он следовал за хозяйкой, уверенно двигавшейся между узких рядов надгробий с убогими, деревянными крестами. Девушка совсем не боялась, хотя даже Бену тут становилось неуютно – лунный свет и сырой туман приятнее это место не делали. Так они дошли до свежей могилы. - Что ты задумала? - все-таки спросил он. - Сделать то, что ученому мудаку оказалось не под силу, - передразнила Рей, но тут же вспомнила, что наказывает его за дерзость. Она указала на рыхлую землю и приказала, - копай. Пробуждение вышло мягким – он плавно, как на волнах, выплывал из наркотических грез. Боли не было. Конечности – не только руки, но вообще все, ощущались невесомыми. Зрение не фокусировалось – комната, залитая тусклым дневным светом, множилась перед глазами и ускользала. Бен несколько раз моргнул, заставляя картинку остановиться. Если он все-таки умер и это посмертие, то оно ему нравилось. Отрадно было найти себя в комнате того самого дома в лесу. Среди привычных вещей. И обнаружить рядом ее. Рей по-кошачьи свернулась под боком. Она, должно быть, страшно устала – так, что завалилась, не раздеваясь. Даже фартук, заляпанный кровью и неведомыми химикатами, не нашла в себе сил снять. Ее строгая прическа растрепалась – прядки живописно облепили высокий лоб. - Эй, - он тронул ее за плечо забинтованной рукой, - эй-эй, просыпайся. Она по-детски причмокнула губами и медленно открыла глаза. Минуту таращилась на него, после чего быстро села, массируя пальцами веки. Она выглядела смертельно уставшей, будто совсем не спала. Сутки или больше. И все это время собственноручно вскрывала могилы. - Боже мой, - обронила девушка, - ты жив! Она порывисто обняла Бена, но тут же отстранилась, засмущавшись. Рей поделилась, робко отведя взгляд в сторону: - Ты пришел в себя – это большая удача. Я уже не надеялась. Я тут дежурила, ты почти не дышал, я… - она осеклась, тряхнула головой, окончательно растрепав остатки прически. - Сколько прошло? - Два дня… или три… не знаю, - призналась она. Вопрос будто застиг ее врасплох. Рей понадобилось чем-то занять себя, чтобы преодолеть охватившее ее смятение. Потому она придирчиво осмотрела белоснежные бинты, проверяя, нет ли где-то следов крови. Поднялась, принялась развязывать фартук на загривке. Бен обессилено откинулся на подушку. Свет, разделенный перекладинами на окне, чертил на потолке длинные прямоугольники. В самом углу обвалилась лепнина, штукатурка была рыхлой и бугрилась из-за недавней протечки. Надо бы это поправить – отстраненно подумал он. - Не могу поверить, что позволил тебе это сделать, - сказал он. - Ну да, - подтвердила девушка со злым ехидством в голосе, - я же не маститый, ученый муж. Конечно. Она помрачнела, задумавшись о чем-то своем. - В такие моменты мне так его не хватает! - вздохнула Рей, - он многому меня научил, но… если бы у нас было время, я бы смогла большее. И он проверил бы, не допустила ли я ошибку. Бен молчал. Он легко догадался, о ком идет речь. О ее покойном супруге. Они об этом почти не говорили – тема была чем-то вроде табу, по разным причинам. И хорошо, что не говорили. Слышать это было больно и неприятно. Слушать о том, о ком она вспоминала с такими восторгами. Мертвый муж, скорее всего, учил Рей не только обращаться с машинами и скальпелем. Она его, наверное, очень любила. Отвратительно. - Как скоро ты снимешь бинты? – дергано спросил Бен. Как скоро он сможет проверить – способны ли эти новые – нормальные – чужие руки ломать шейные позвонки, как его прежние. Для чего они вообще годятся. Ужасные мысли. - Посмотрим, - туманно откликнулась Рей. Она засобиралась уйти. И сама поняла, что сказала лишнего, как это неуместно сейчас. После того, что она сделала с Беном. Опасная, безумная, операция была далеко не самым страшным. Ведь она отняла у своего подопытного кролика не только старые, уродливые руки. Но и сердце. Пианино в гостиной давно притягивало Бена к себе. Желание прикоснуться зудело на задворках, проступая сквозь мысли. Не только к клавишам, конечно, но… Он более-менее знал нотную грамоту. Ведь мать играла, хотя он сам не мог. Еще тогда, под крышей родительского дома, он довольствовался малым – дотошно разбирался во всей этой запутанной математике звуков. Функциональных больших пальцев вполне хватало, чтобы листать книжные страницы и нотные справочники. Но не чтобы играть. Чужие кисти пока слушались плохо, но уже достаточно, чтобы почувствовать холод слоновой кости. Придать импульс тугим молоточкам и струнам внутри. На контрасте с заунывной, зловещей каллиопой, привычной за годы, пианино звучало нежно, по-женски. Слегка расстроенное. Старое, старше этого дома. Этот звук завораживал. Его эксперименты не остались без внимания Рей. Она давно наблюдала за его медитацией с инструментом, не сразу решившись обличить свое присутствие. - Это умно, - похвалила она, - поможет развить мелкую моторику. В ней, наверное, заиграл исследовательский интерес. Она приблизилась – бесцеремонно схватила его за руку, поднесла к свету, разглядывая аккуратные швы на бледной коже. С материалом свезло – кисти у недавно почившего мертвеца оказались красивые, с длинными пальцами. Ловкие – хотя моторную память покойник забрал с собой. Все предстояло осваивать заново. Бен тут же выдернул руку. Его страшно нервировали эти контакты, участившиеся после операции. Пусть Рей ничего такого в это и не вкладывала. Всего лишь считала своим долгом наблюдать – проверять, что все сделала правильно. С этим нужно было заканчивать. Пресечь, пока все не зашло совсем далеко. Он резко захлопнул крышку клавиатуры и поднялся, собираясь убраться подальше. Мелкую моторику, как она это назвала, можно развить и другими способами. Дел по хозяйству хватало. В другом месте, где Рей не будет мозолить глаза и пробуждать запретные желания одним только присутствием. - Да, только какая от этого польза? – буркнул он, стряхивая пыль с черной, лакированной крышки пианино, - вернуться на карнавал и развлекать публику, но уже по-другому? Девушка нахмурилась. - Что не так? – прямо спросила она, - зачем на карнавал? Теперь ты можешь вести обычную жизнь. - Да ладно, - возразил Бен, - я все равно монстр. - Почему? - Почему? – зло повторил он, приподнимая кисти, чтобы продемонстрировать ей швы на запястьях, - с чужими то руками, приделанными доморощенным хирургом. Это «доморощенный хирург» неслабо так ее уязвило. Рей тут же вспыхнула. Встала в воинственную позу, готовясь обороняться. Или нападать. Но вдруг что-то в ней щелкнуло – как молоточек в пианино. Щелкнуло и перегорело, сломалось. Она потупила взор, шумно, тяжело выдохнула. - Швы затянутся, - заверила она спокойным, бесцветным голосом, - никто ничего не узнает. Ты будешь жить нормально. И ты уйдешь, как только это станет возможным. Я… - Рей замялась, - все уходят. Сейчас она обязательно скажет что-то про своего покойного мужа, - зло подумал он. Гадкий муж, сбежавший из их утопии на тот свет. Утопия! Мозг невольно рисовал картинку счастливой семейной четы, увлеченно кромсающих людей на фоне занавесок с веселенькими желтыми цветами. Во имя науки. Не удивительно, что местные их невзлюбили. - Тогда ты допустила ошибку, - безжалостно поддел он, - нужно было не руки мне пришивать. А пришить к себе, чтоб не сбежал. Жалеешь, что не сделала этого со своим драгоценным мужем? Не стоило, наверное, подавать ей такую идею – мрачно усмехнулся он про себя. У этой женщины галлон хлороформа в подвале, ружье под кроватью и целый арсенал медицинских инструментов. Нельзя с ней шутить. - Какое тебе дело до моего покойного мужа? – взвилась Рей. После такого она, вполне ожидаемо, впала в ярость. – Он, вообще-то, умер, а не ушел, - напомнила она. Бену стало совестно, что он опять ее изводит. Она не заслуживала подобного обращения. Выглядела такой подавленной, несчастной и хрупкой. Трудная операция вытянула из нее много сил – она плохо спала, все нервничала, все ворочалась за стенкой, он слышал скрип кровати каждую ночь. Золотистый цвет кожи принял землистый оттенок. Глаза стали еще больше, глубже и печальнее на осунувшемся лице. Его запал иссяк. Он сдался. - Я, быть может, завидую ему, - признался Бен, не осмеливаясь посмотреть на нее, - даже мертвый он имеет на тебя больше прав. Рей напряглась, к откровенности она была не готова. - Зря, - осудила она, - нечего ему завидовать. Уходи. Найдешь себе обычную, нормальную женщину. Хорошую жену. Не хромую, - она вымученно улыбнулась. - Она мне не нужна, - пылко сказал Бен, приближаясь к ней, загоняя в угол между пианино и окном, - только ты. И… ты ведь можешь исправить свой изъян? Как ты исправила меня. - Я не хочу его исправлять, - воспротивилась Рей. Она прикусила губу, отводя взгляд в сторону, сосредоточенно хмурясь. Долго молчала, но все же продолжила с чувством, - ты так и не понял? Я давно бы это сделала, да не вижу смысла. Меня все устраивает. Я хочу быть такой. Ты чудовище лицом, я чудовище душой. К черту – промелькнула у него в мозгу последняя связная мысль – пошло оно все к черту. - А я хочу тебя такую. Она была пылкой, порывистой – подстать ее смелому, отчаянному нраву. Но оказалась удивительно невинной и неискушенной, для женщины, уже побывавшей в браке. Она подстраивалась, жарко отвечала на поцелуи. Таяла в его руках. Но во всем этом сквозила какая-то неловкость и скованность. У Бена опыта было побольше, да вспоминать его не хотелось. Не с ней. Рей отстранилась, перевести дыхание, и уткнулась пылающим лбом ему в плечо. Он поглаживал ее ключицы пока еще плохо слушающимися пальцами, наслаждаясь мягкостью и теплом кожи. Девушка вдруг призналась, видимо, наконец-то собравшись, с силами: - Для меня это будет впервые. Ее покойный супруг на мгновение встал между ними. В последний раз, чтобы отправиться в небытие – окончательно и бесповоротно. Туда, где ему самое место. - Но… - вырвалось у Бена. - Он был сильно старше меня, годился мне в дедушки, - с трудом выдавливая из себя слова, объяснилась она, - ему нужна была помощница, служанка, не жена. Он даже не порывался завести со мной детей, остерегаясь, как бы моя… особенность не передалась им, - она судорожно сглотнула. А Бен наклонился, чтобы поцеловать жилку на ее шее, дрогнувшую от движения. - Он научил меня многому, но не этому, - сказала Рей с застенчивой, робкой улыбкой. Читать. Чинить грузовики. Защищаться. Оперировать. Но не любить. Ее маленькая, но важная тайна сделала ее еще прекраснее. Бен отнес ее наверх, в спальню, рассудив, что она заслуживает куда большего, чем суетливый, неуклюжий половой акт в случайном месте – там же, у пианино, где их и настигла страсть. На белизне простыней ее кожа отливала золотом, как пшеница. Она даже пахла солнцем. Она была любима солнцем, усыпана веснушками, бледными из-за жизни в тени, из-за необходимости постоянно прятать тело от посторонних глаз. От света и тепла. Он был благодарен за оказанную честь, за ее нежность и отзывчивость. Он восхвалял ее – наслаждаясь каждым дюймом этого прекрасного тела, изучая его губами, языком и пальцами, все более ловкими и проворными. Рей легко позволила себя раздеть, но за обувь с ней пришлось побороться. Она постоянно носила громоздкие, высокие сапоги, и сначала упрямо отказывалась их снять, смущаясь своей хромоты. - Пожалуйста, - попросил Бен, - я хочу увидеть. Тебя всю. Ее глаза заблестели от слез, но она не заплакала. Лишь отвернулась, пряча лицо среди хаотично разметавшихся прядей волос. Увидеть и поцеловать: миниатюрную пятку, свод стопы, каждый пальчик. И шестой – ставший причиной ее неуклюжей походки. Не менее совершенный, чем вся она целиком. Маленький и аккуратный, он не казался чем-то отвратительным и противоестественным. Даже с ним ее крошечная нога выглядела красиво и гармонично. Будто так и задумано самой природой. Она такая – сияющая, светлая и самозабвенная в своих порывах, не могла быть чудовищем. Младший ирландец бы страшно смеялся, узнай, как все обернулось. До слез, до морщинок в уголках мертвых, льдисто-голубых глаз. Его ушлый папаша придумал бы номер. Семейка монстров. Или что-то такое, что привлекло много публики. Но они далеко. Как хорошо, что они далеко. Карнавал подолгу нигде не стоит. Там, где он – лязг железа, запах яблок в густой карамели и дым костров. Здесь – лишь тишина и ноябрьский сумрак. Уютное потрескивание дров в очаге, волнующий аромат печеной тыквы и чая из лесных трав. Девушка, с ногами устроившаяся в плюшевом кресле со спицами. Мужчина за пианино, разбирающий отыскавшуюся на чердаке пьесу. Но Рей лишь пыталась вязать: забавно, но это относительно простое занятие ей никак не давалось. Она ловко обращалась с механизмами, скальпелем и невообразимым количеством разных вещей, но не способна была связать пару носок. Вечер за вечером, она тщетно штурмовала ворота этой крепости. Да и Бен… скорее делал вид, что увлечен игрой по-настоящему. Силился прогнать тревогу и не заражать девушку своим беспокойством. Создавал иллюзию – повторяя сценарий былых вечеров, по правде счастливых. Это пройдет – успокаивал себя он. И нечего нервировать Рей без причины. Девушка вдруг чертыхнулась, запутав нитку. Клубок выскользнул на дощатый пол, и она нагнулась, выискивая его в теплом полумраке. - Ужасно, - ворчливо сказала она, - ты меня сбиваешь. Ты ужасно фальшивишь. Или как там это называется. - Пианино, наверное, расстроилось, - быстро оправдался Бен. Его руки над клавиатурой зависли. Захотелось по старой привычке спрятать их под одежду. Чтобы Рей не заметила, как неестественно подрагивают мизинцы и безымянные пальцы. Это случалось все чаще. Они немели, дервенели, становились совсем непослушными. Почти прозрачные шрамы чесались, а запястья болели. Даже вначале они не доставляли таких неудобств. - Плохо, - вздохнула девушка. Рей спрыгнула с кресла, приблизилась. Она обняла Бена за шею, ласково потерлась носом о волосы на затылке. Он больше не шарахался от прикосновений. Он жаждал их. И был благодарен. - Настройщика мы тут нигде не найдем, - заметил Бен, спешно захлопнул крышку и потер руки о колени, будто согревая замерзшие пальцы. Не хотелось ее расстраивать. Потому он сказал, с деланной беззаботностью, - не волнуйся, я найду себе какое-нибудь другое глупое хобби. - Мне нравилось это, - закапризничала Рей, - может я сама смогу? Сложно эта хреновина устроена? Она поднялась на носочках, и заглянула в нутро инструмента. В такие моменты она была особенно очаровательной. Увлеченной. Горящей. Тот старик-ученый не прогадал, разглядев в девчонке потенциал. Искал лишь помощницу для своей работы, но поступил благородно. Предоставил ей возможность раскрыться. Она ведь… с такими мозгами и талантами могла бы горы свернуть. Изменить мир. Уж точно не прозябать в этой дыре, разделяя постель и жизнь с прирученным зверем. Но кое-что ей не далось. Прекрати, - потребовал Бен, силой прогоняя мрачные мысли. Но предчувствие беды все росло – все приближалось, как тревожные звуки каллиопы, как запах дыма и лязг железа. Будто карнавал вернулся за ним. Вернулся напомнить, что это навсегда – проданная душа. Забрать своего ручного монстра обратно. - Оставь это, пустое, - взвинчено сказал Бен, обнимая девушку за талию, чтобы отвести подальше от пианино, - тут, как бы, еще слух нужен. Не только ловкие ручонки. Это тебе не грузовики чинить. Рей нахмурилась. Она то считала, что со всем может справиться. Починить любую сломанную вещь. - Вот всегда ты так, - рассердилась она, - мои ловкие ручонки, между прочим… - она прикусила губу. И сама заподозрила что-то неладное. Не просто так он это вспомнил – про грузовик, про начало всего. Далекое, далекое, начало. Хотела ухватить Бена за запястье, чтобы проверить свою тревожную догадку, но он не дал, увернулся. Поцеловал ее в висок, повлек за собой, на лестницу, ведущей к спальне. - Пойдем спать, - ласково сказал он, - завтра подумаем, что с этим делать. Может, правда поищем настройщика. Девушка покорно кивнула, сдаваясь. Но завтра им стало уже не до настройщика, не до пианино. Ночью у Бена поднялась температура. А руки совсем перестали ему подчиняться. Лекарства в этой глуши было не раздобыть. Прежде Рей как-то обходилась тем, что осталось от ее супруга, что он привез с собой, перебравшись жить на ферму. Но в этих запасах не нашлось ничего подходящего. Она разбиралась в травах – умела готовить целебные мази, отвары, но они не облегчили лихорадку. Пришлось довольствоваться малым – обезболивающим. Бен то проваливался в забытье, то возвращался в сознание, но эти вспышки были мучительными и короткими. Он задыхался от жара. Голова ощущалась тяжелой – будто ее напекло солнцем. Солнцем, из-за палящего зноя которого почва вокруг той стоянки и покрылась такими глубокими трещинами. Провалами, до самого центра земли. Он слышал Рей – она то суетилась, то плакала и причитала, бессвязно бормотала что-то под нос. Ему хотелось утешить ее, удержать, заставить присесть на кровать. Просто полежать рядом на сбившихся простынях, но ни голос, ни руки больше не слушались. Чужие кисти словно захотели вернуться к своему изначальному хозяину, да не знали, где его теперь отыскать. От них разило замогильным холодом. Бену кое-как удалось вынырнуть из морока и худо-бедно сконцентрировать расфокусированный взгляд на девушке, явившейся с тазом и полотенцем. Матрас погнулся под ее весом. Она ласково убрала слипшиеся волосы с его лба. Рей выглядела серьезной и сосредоточенной, но ее выдавали красные, заплаканные глаза. - Все будет хорошо, - заверила она охрипшим голосом, - я разберусь, что пошло не так. Все же было нормально. Наверное, просто какая-то инфекция. Я съезжу в город, найти антибиотики, я… - Тсс, - остановил ее Бен, - тише. Просто посиди здесь. Побудь со мной. - О нет! – возразила она, - нельзя тратить время. И, между прочим, хватит тут, прикидываться умирающим, - шутливо пристыдила она. Но вышло как-то неуверенно, жалко. Ее трясла мелкая дрожь, будто и ее настиг какой-то недуг. Веки потяжелели. - Бен… - позвала девушка, стискивая его руку, да он уже ее совсем не чувствовал, - Бен… Голос Рей растворился во тьме. Какое-то время ему казалось, что он там – стоит посреди бескрайнего поля, а ветер гнет колосья к земле, гоняя волны по золотому морю. Пшеница цепляется за ноги, мешает идти. Зачем вообще куда-то идти? - Эй, эй, - это снова была Рей. Ее склоненное к нему лицу было бледным, как у покойницы. Только глаза блестели безумно и лихорадочно. Настоящая ведьма – ведьма из сказки. Не старая. Молодая. Красивая колдунья из хижины на лесной опушке. Приручает диких зверей. Варит отвары из мухоморов. Она пошлепала его по щекам, пытаясь привести в чувство. - Ты здесь? Слышишь меня? – позвала девушка, - ответь. - Да. - Я очень сильно ошиблась, ужасно ошиблась, - продолжила тараторить она, отодвинулась, шлепнула резиной натягиваемых перчаток, - но я знаю. Я поняла, как все это исправить. - Да хватит уже, доисправлялась, - пробормотал Бен. Он не злился, просто хотел, чтобы его оставили в покое. Ему нужно было вернуться туда – на поле, посмотреть, куда можно дойти, если долго идти, преодолевая сопротивление густого, теплого воздуха. - Нет, нет, милый, - Рей судорожно затрясла головой, - то – было неправильно. Теперь я все сделаю правильно. Все будет хорошо. Ты еще сыграешь мне на пианино, сыграешь же? Мы еще посмеемся над этим. Долго будем смеяться. Она не в себе – понял он, но эта мысль не причинила ему дискомфорта, доносясь отдаленно, как из-под воды. Будто не его даже мысль. Жалко, конечно, было девочку. Она так хотела использовать свои гениальные мозги во благо, а натворила всяких дел. Но у нее не будет проблем. Она уже умеет копать ямы. Двух собак похоронила. Третий пес, правда, здоровый, но она справится. С ее то рвением и упорством. Искать его точно никто не станет. - … мы долго над этим работали, ну… - твердила Рей, - Шив дольше, чем я. Он всю жизнь этому посвятил. Но потом появилась я, я ему помогала. Жаль, он не успел закончить работу. Я многое доработала, времени у меня было достаточно. Я не только грузовики чинить умею. Зря ты меня недооценивал, все меня недооценивали. Кое-что, да смыслю. Кое-что могу. - Да о чем ты там бормочешь? – слабым голосом отозвался он. Говорить было трудно – в горле стоял ком. На грудной клетке лежала гранитная плита, словно все ребра – не только то, когда-то сломанное, впали внутрь и пронзали легкие. - Ты не умрешь, - сказала она, - и я не умру. Мы все будем бессмертны. Все-все-все. Зачем? Зачем, если смерть – свобода, даруемая вечностью. Свобода – это хорошо. Это славно. Как идти по колено в пшенице. И становится так тихо – даже ветер улягся. Очень приятная тишина, умиротворяющая. Нет, разогретой солнцем землей не пахло, не пахло расплавленным золотом. Лишь хлороформом. Черное, горелое поле. Отвратительное, безрадостное зрелище. И кто, интересно, постарался? – вскользь подумал он. Солнце пекло даже через шлем, хотя материал по всем заверениям инженера, должен был отталкивать лучи, не пропускать никакие излучения. Что-то там намудрил этот умник, да просчитался. Даже конь едва шел по этому пепелищу, испещренному глубокими рытвинами. Животное шумно дышало, медленно, тяжело, переставляло копыта, оставляя за собой цепочку следов. Кайло вздохнул, сжалился. Спрыгнул на землю, отстегнул флягу, чтобы промочить горло и напоить своего спутника. Конь пить не стал, лишь обслюнявил перчатку. Уставился на мужчину усталым, блестящим черным глазом. На поясе ожила рация. Кайло повозился, снимая ее, недоверчиво глянул на частоту – их канал, не чей-то еще, вытянул антенну. - Как обстановка? – запросил искаженный помехами голос. - Чисто, - отчитался он, - сколько еще? - Миль двадцать-тридцать, - ответили на том конце. Пришлось потрудиться, чтобы разобрать – хотя они, скорее всего, засели где-то поблизости. Держат позицию. Там, куда их оттеснили минувшей ночью. Спрашивать про поле не имело смысла – возможно, оно пострадало в ходе противостояния. Возможно – сожгли уходившие поселенцы. Неизвестно, правда, зачем. Со злости. Черт их разберет. Они никогда особым умом не блистали. Не подумали, что когда-нибудь сюда вернутся и сами столкнутся с проблемой в виде черной, мертвой земли. А когда-то здесь золотились колосья… было красиво. - Вы как, держитесь? – отставив всякую официальщину, спросил Кайло, - помощь не нужна? - Да, - был ответ, - у вас своя работа, у нас своя. - И то верно, - криво ухмыльнулся он. Мужчина совершил еще одну попытку впихнуть коню флягу, но тот заартачился. Заворчал, тряхнул коротко стриженной гривой. Все-таки с машинами было проще. Нет, не проще, - осадил себя он. Машины – зло. Они во всем виноваты. - Ну, извини, приятель, - проворчал Кайло, - или так, или никак. Нам еще прилично топать. Болезненно-красное солнце кренилось к закату. Его последние лучи подсветили пейзаж, пугающий своей аскетичностью, своей пустотой. Сделали его не черным, а красным, как кровь. Хреновый настрой – решил он, взбираясь обратно в седло. Но какой тут оптимизм? Заряда у рации осталось немного, вода иссякла, в целом – дела обстояли довольно паршиво. Но на дне рюкзака завалялась коробка патрон для пресловутого дробовика, а значит, жить как-то можно. Только если машин будет много – от дробовика никакого толку. Перезаряжать его долго. В этот момент его и прижучат – оторвут голову еще до того, как он окажет отпор. Ну не голыми же руками их крушить? Смешно. Поле кончалось – как земля в мифах древних людей, обрывалось морским берегом. Море было такое, что надо – древнее, злючее. Оно билось о камни, словно силясь сокрушить их силой своего гнева и неистовства. Совсем черное в полумраке. И на фоне этой непроглядной черноты, населенной древними тварями, высился и сиял, торжественный и великолепный – он. Зиккурат. Кайло усомнился, что эта зловещая штуковина по правде возведена из чистого золота. Скорее из какого-то иного, более современного и функционального металла. Но тот, кто это построил, хотел, чтобы казалось золотом. Тот, кто это построил, не иначе как, хотел переплюнуть величие пирамид. И всех дохристианских построек. Создать настоящее чудо света. И преуспел. Какие-нибудь месопотамские львы или сфинксы его бы лишь изуродовали. Он был прекрасен в своей простоте и лаконичности. В своем золотом сиянии. Кайло оставил коня у подножия, жалея, что его тут не к чему привязать. Если нагрянут машины – жаль зверюгу, испугается и сверзится вниз с обрыва. Прямо в волны. Как бедняжка Гуинплен. Но машин пока не было. Интересно, - подумал он, закидывая на плечо предусмотрительно заряженный дробовик, - куда они все подевались? Вряд ли штурмуют тот жалкий аванпост, вместо того, чтобы защищать свою мрачную, золотую цитадель. Или тут… какие еще технологии? Более хитрые? А эти болванчики нужны лишь для отвода глаз? Ох, не хотелось бы ему в этом всем разобраться. Но придется. Внизу зиккурата внезапно обнаружилась дверь – со сканером для ладони. Не имея иных идей, как пробраться внутрь, мужчина решил рискнуть. Он зубами стянул перчатку, обнажая свой роботизированный протез, и приложил металлическую ладонь к сканеру. - Ну, тварь, - поторопил он, - я же… почти ваш. Давай-давай. Поэтому на эту миссию пошел он, а не кто-то другой. Другого и близко бы не подпустили. Поджарили еще на подступах к сосредоточию зла вместе с несчастной лошаденкой. А у Кайло с этими механическими монстрами было достаточно общего. Недоглядели? Приняли за своего? Наивно. Лампочка мигнула зеленым, и из динамика раздался омерзительный звук, смутно напоминающий трубный глас каллиопы. Незамысловатая мелодия стихла и дверцы разъехались, гостеприимно приглашая во мрак. Он, казалось бы, целую вечность, взбирался до лестнице, все больше зверея от того, что создатель странного сооружения, поклонник технологий и науки, не удосужился снабдить свое творение лифтом. Это представлялось форменным издевательством. Быть может, так и было задумано – тот храбрец, что решил все ребусы, преодолел все препятствия, и все же добрался сюда - обязан проникнуться уважением, раболепством перед величием золотой пирамиды. Ну, или испустить дух на этих ступеньках. Кайло, наверное, так бы и сделал. После дня в пути, под палящим солнцем, без еды, практически без воды, другой, на его месте, свалился бы от усталости. Но механическое сердце в груди билось исправно, даже пульс не ускорился. Хотя оно все равно… и ощущалось таким чужеродным. Таким ненавистным. Лестницу венчала площадка с впечатляющим видом – с одной стороны чернота сгоревших полей, с другой – синева морской бездны. В золоте стенных панелей играли черные и синие блики. И красные – от огарка солнца на горизонте. Ничего. Просто площадка. Никаких клубков проводов, суперкомпьютеров и издающих низкий гул агрегатов, управляющих всеми машинами в мире. Абсолютное пустое, бессмысленное пространство. Может все ложь? – мелькнула в мозгу паническая мысль, - не это место мы искали. А столько трудов! Столько лет. Столько сил. Столько людей погибло, положило свои жизни к подножию, разгадывая загадки, вычисляя, где именно находится легендарный золотой зиккурат. Кайло осмотрел площадку – дошел до самого края, заглянул вниз, на бешеные волны, со свистом врезающиеся в подножие здания. Пришлось отступить – неловко попятиться. От ощущения высоты и свободного полета закружилась голова. Нет, не хватало еще сверзиться туда по нелепой случайности. - Ну! – обернувшись, крикнул он, - есть здесь кто?! - А кого ты хочешь увидеть? – с готовностью откликнулся обезличенный, механический голос из динамиков. Внутренняя система здания ожила и теперь ждала внятного ответа на свой вопрос. Заиграла ненавязчивая фортепианная музыка. Как отсылка на былые времена – так когда-то скрашивались ожидания при телефонном консультировании клиентов. Смешно. Кайло стянул с головы шлем, в которой уже не было необходимости, поставил на глянцевый пол из темного камня, пнул ногой. Произведенный грохотом проклятой жестянки звук его успокоил. А то недолго тут и с ума сойти. И самому броситься в море. - Ты знаешь, - ответил он. Шлем докатился до лестницы и собирался уже начать долгий, занудный спуск вниз, наделав еще больше грохота. Но завис на верхней ступеньке. На него легла тонкая, длиннопалая женская рука. Вполне человеческая. Женщина – хозяйка зловещей золотой башни и сама шагнула вперед, на свет, который отбрасывали панели на стенах. Переливаясь золотом своего одеяния, вся в него окутанная. В свет и сияние. Свет и сияние. Своего величия. Хозяйка башни. И полчищ металлических монстров, властвующих на земле. - Это ты, - молвила она, - я знала, что кто-то придет. И ставила именно на тебя. Надеялась, в каком-то смысле. - Как трогательно, - проворчал Кайло, - так ты сама отозвала тварей? Могла бы еще оснастить свою сраную пирамиду лифтом, а? Эта лестница – настоящее издевательство. Я бы лучше поотрывал десяток металлических бошек. - Это всегда можно устроить, - звонко рассмеялась женщина в золотом, - но зачем здесь лифт, скажи? Это место – создано недоступным. - Да, ты постаралась на славу, - с издевкой похвалил мужчина. - Все так, - подтвердила хозяйка пирамиды с грустной улыбкой, - я… не хотела бы вновь иметь общение с людьми. У нас не заладилось. - Поэтому ты решила всех их истребить? Она подняла шлем и перевернула его внутренней стороной к себе, придирчиво разглядывая, как он устроен. Прицокнула языком, и будто брезгливо отставила его обратно на пол. Ничего интересного для себя она там не нашла. Приблизилась. И Кайло отметил – ее походка стала другой. Ровной. Правильной. Но какой-то искусственной, как и она сама. Из нее исчезли все те простые, несовершенные черты, которые и делали ее когда-то такой красивой, такой пленительной. Золотая богиня в своем золотом храме. А сердце… Хватит – приказал он себе. - Нет, вовсе нет, - словно оправдываясь, сказала она, - я лишь дала им чудо технологий. Я не виновата, что они так погано обращались с моими созданиями, что они взбунтовались и решили пойти на них священной войной. - О, то есть, ты не при делах. Снимаешь с себя ответственность, - пристыдил мужчина. Ему нужно было что-то говорить, чтобы отвлечься, не разглядывать ее так открыто. Она была достаточно близко, чтобы он мог рассмотреть ее во всех деталях и сделать массу неутешительных наблюдений. Ее кожа была такой гладкой и идеальной, что казалась неестественной. Восковой маской. Веснушки, родинки и шрамы исчезли. Безупречное полотно. Что в ней вообще осталось? Хоть что-то? – тоскливо подумал он, - что она не переделала, не переписала, не исправила? - Но ты можешь все это остановить, - предположил Кайло, - можешь же? Она молчала, глядя за его спину – на морской простор. Как на зло, именно сейчас рации на его поясе нужно было испустить свой последний вздох – умирающей батарейки. В башню сигнал не пробивался, потому ничего, кроме треска и помех, из нее не прозвучало. Хозяйка зиккурата и армии механических монстров тяжело вздохнула. - Ты пришел, чтобы меня убить, - озвучила она. - Не совсем, - уклончиво ответил Кайло, - для начала, я хотел бы кое-что себе вернуть. Кое-что, что ты у меня забрала. Учитывая твою бесконечную сентиментальность и извращенный ум, я уверен, ты каким-то образом это сохранила. Ты знаешь, что. - Неужели! – в деланном изумлении воскликнула она, - и зачем тебе это? Ты же умрешь. - Да, - спокойно кивнул он, - но смерть – это свобода. Хочу, знаешь ли, сдохнуть свободным. - Так глупо, - смеясь, она покачала головой, потревожив гладкие волны своих блестящих, красивых волос, - я ведь… дала тебе жизнь. Дала возможности. Я исправила твои недостатки. Я сделала тебя совершенным. Бессмертным. - Но ты отняла у меня куда больше, - возразил Кайло, - именно наши совершенства делают нас нами. Наши изъяны. Ты же сама когда-то придерживалась этой точки зрения. Она долго смотрела ему в лицо, что-то для себя решая. В ней изменилось все – тело было другим, перестав быть человеческим, став в своей идеальности богоподобным, но глаза остались прежними. Умными, внимательными и ясными. А ведь она могла бы их заменить, придумать причину, по которой они перестали бы ее устраивать. Улучшить зрение. Сделать его пронзающим предметы насквозь. Какая-нибудь подобная чушь. - Ладно, - вдруг согласилась она. Кивком головы пригласила следовать за собой. - Так просто? – изумился Кайло. Ответом ему был лишь стук ее удаляющихся каблуков. Она приложила ладонь к скрытой панели в стене, и там же возник проход. Еще одна чертова лестница, ведущая куда-то вглубь зиккурата, во тьму. - По-моему, все это имеет очень предсказуемый исход, - пожаловалась женщина в золотом, - ты получишь, что хочешь. Убьешь меня. И бросишься в море. Я все продумала, - она тепло, совсем по-человечески улыбнулась, - не просто так построила свою крепость именно здесь. - А если я еще смогу тебя удивить? – растерялся мужчина. - Посмотрим. Она грациозно спустилась на пролет – двигаясь так плавно, словно плыла над ступеньками, не касаясь их. Эфемерная. Неземная. Возведенная на небеса, как богиня. Но ее и прежде хотелось боготворить. Даже сильнее. Как же это было опасно. Как глупо. Внутренний зал освещал лишь холодный, голубой свет панелей под потолком. И посередине – как алтарь, как жертвенный камень, высился постамент со стеклянным боксом. Золотая богиня приблизилась к нему, погладила крышку тонкими пальцами. - Когда разверзается бесконечность, все двери в мир оказываются запертыми, - прошептала она, в последний раз прибегнув к излюбленному трюку. Цитируя ту самую книгу. Нет, он не собирался на это вестись. Не собирался играть в эти игры. Больше нет. Не для этого он проделал такой длинный, долгий путь. И держал дробовик на плече. Конечно, ему было страшно. Страшно подойти к стеклянному боксу и заглянуть внутрь. И страшно снять оружие с плеча, прицелиться. Казалось, что металлический палец на курке дрожит, хотя это было лишь плодом разыгравшегося воображения. Эти руки были точны. И идеальны. Лучше тех, что лежали в боксе, в тусклом голубом свете. Сердце. И руки – со сросшимися пальцами. Уродливые, больше напоминающие клешни, лапищи какого-то неведомого, дикого зверя. Он опустил дуло дробовика и выстрелил. Стекло со звоном разбилось.