I. Общество фриков

Нираги никогда не думал, что его жизнь закончится вот так. Не в перестрелке, не в дорогой аварии, не от руки конкурента по бизнесу. А в вонючем СИЗО, где сквозь решетку дует промозглый токийский ветер, а перед ним сидит мент с лицом человека, которому насрать на всё живое. — В дурку тебя надо, придурь. — сказал мент, даже не глядя на него, листая бумажки. Нираги ничего не ответил, хотя очень хотелось сказать: «Нахуй иди, мусорок». Сжал челюсть так, что скулы затрещали. Промолчал. Потому что если он сейчас откроет рот – его не просто в дурку отправят, а в карцер при СИЗО, а потом всё равно в дурку, но уже сломанного. Он смотрел на свои руки, сложенные на столе. Красивые руки. Ухоженные. Дорогим часам уже неделю как хана - сняли при задержании. И прямо на его глазах его жизнь рушилась к ебеням. Почему? А хуй его знает. Ну, ударил пару раз проститутку. Ну, на то она и шлюха, деньги берет – терпи. Ну, угрожал там кому-то по делу... но не делал же ничего! Слова – это просто слова. Но мусора порылись в его делах, нашли какие-то старые грехи, и вот итог – психиатрическое учреждение. Сука. Нираги вздохнул и опустил голову. Стыдно? Да. Но не за то, что сделал. Стыдно, что так тупо попался.

***

Арису не понимал. Это было главное чувство в его жизни. Или не чувство. Он вообще не очень понимал, что такое чувства. Люди вокруг постоянно что-то испытывали - злость, радость, обиду. А он просто... существовал. Как рыба в аквариуме. Смотрел на мир через стекло, но стекло было мутным, и рыбе было похер. В школе тыкали пальцами. Оскорбляли. Толкали в коридоре. Но не били. Или били? Арису не мог сказать точно. Он не чувствовал боли. Ну, то есть физически он понимал, что это боль, но мозг будто отключал этот сигнал, делал его тише, чем звук вентилятора в старом компьютере. Даже брат. Господи, этот ублюдок. Родной брат, который должен был защищать, не упускал возможности похихикать, когда Арису застывал посреди комнаты, потому что лампочка мигала с неправильной частотой. Отец? А отцу похуй. Отец вообще не замечал его существования, пока Арису не мешал смотреть телик. Сегодня что-то щелкнуло. Арису стоял на кухне и смотрел на нож. Брат недавно точил его - Арису помнил противный скрежет металла о камень, от которого у него сводило зубы. Нож блестел. Красиво. Он взял его и пошел в ванную. Включил горячую воду. Пар заполнил комнату, капли оседали на зеркале, стирая его отражение. Арису потер руку мочалкой. Сильно. Знатно. До царапин, до красных полос, до того состояния, когда кожа начинает гореть. Но он не чувствовал. Просто смотрел, как меняется цвет. Потом взял нож. Воткнул в локтевой изгиб. Не резко. Медленно. Как в масло. Кровь потекла по руке. Теплая. Арису смотрел на нее завороженно, как ребенок на новогоднюю гирлянду. Красиво. Очень красиво. Красное на белой коже. Он хотел провести от места удара до кисти, открыть всю руку, посмотреть, что внутри. Дверь распахнулась. — Ты что, больной?! Отец. Стоит в дверях, глаза вылезают из орбит. Вырвал нож. Арису даже не держал его крепко – просто позволил забрать. Кровь капала на кафель. На раковину. На пол. Арису смотрел на нее и молчал. В голове было пусто. Отец орал. Что-то про позор, про больницу, про то, что он всегда знал, что сын долбаеб. Слова били по ушам, но Арису не слушал. Он слышал громкость. Крики отца были слишком громкими. Они причиняли боль. Физическую. Настоящую. Не как нож, а как удар током по барабанным перепонкам. Он закрыл уши. Зажмурился. Сжался в комок прямо на полу, в луже собственной крови. Задрожал. А потом что-то сломалось. Арису заорал в ответ. Не слова,просто звук. Высокий, вибрирующий, животный. Он не контролировал это. Тело решило само. Отец отшатнулся. А потом была скорая. Уколы. Белый потолок. Чужие руки. А потом Арису стоял у входа в психиатрическое учреждение. Здание было старым, серым, с решетками на окнах. Внутри пахло так, как пахнет везде, где много людей и мало денег – лекарствами, потом, отчаянием. — Мда, попал ты, братик. — сказал брат. Арису посмотрел на него. В голосе не было жалости. Не было ничего. Пустота. Как всегда. — Отец будет рад. Надеется, что ты здесь надолго. Арису молчал. Он разглядывал помещение. Крики где-то вдалеке. Плитка на полу – квадратики, они складываются в узор, если смотреть под определенным углом. Интересно. Они дошли до палаты. Там уже кто-то был. Парень примерно его возраста или чуть старше, с бледным лицом и пустыми глазами. Сидел на кровати и смотрел в стену. — Это Энджи. — сказала медсестра равнодушно. — Будешь с ним. Арису испугался. Настоящий, животный страх скрутил желудок. Чужой человек. В одной комнате. Он попятился, но брат подтолкнул его вперед и ушел, даже не обернувшись.

***

Пять дней в изоляторе – это пиздец даже по меркам Нираги. Он не думал, что способен сойти с ума от скуки и бешенства, но эти пять дней доказали обратное. Белые стены. Койка, привинченная к полу. Дверь с глазком, в который заглядывали каждые пятнадцать минут. Уколы. Таблетки. Вопросы, на которые нельзя ответить правду, потому что правда здесь никому не нужна. На пятый день его перевели в палату. Общая. Четыре койки. Трое соседей - один старик, который разговаривал с телевизором, хотя телевизора в палате не было; второй - парень с перевязанными запястьями, который все время плакал; третий - молчаливый тип, который просто лежал лицом к стене и не шевелился. Нираги выбрал койку у окна. Посмотрел на решетки. Вздохнул.

***

Утро началось с пиздеца. Разбудили в шесть, хотя он лег в три, потому что не мог уснуть от воя старика. Повели в столовую. Нираги плелся последним - нахуй бежать, все равно деваться некуда. Взял поднос. Каша. Господи, ненавижу кашу. Бутерброд с сыром, который выглядел так, будто его жуют уже второй раз. Поморщился. Начал искать место. Все занято. Ну блять. Он оглядел зал. Пациенты жрали, персонал смотрел на них как на скот. И тут он увидел его. Парень сидел один за столом в углу и просто смотрел на тарелку. Нет, сквозь тарелку. Глаза пустые, руки сложены на коленях, тело напряжено, будто он ожидает удара. — Что за идиот? — подумал Нираги вслух. Он уже хотел подсесть к татуированному мужику у окна, но перед ним вырос санитар. Белобрысый, с мерзкой ухмылкой, от которой хотелось выбить зубы. Нираги прочитал на бейдже: «Шунтаро». — Извините. — начал Шунтаро слащаво. — Вы можете сесть вон к тому парню? Нираги проследил за его взглядом. Опять этот пустой. — Вы бы могли помочь ему. И нам. — Шунтаро улыбнулся, как учитель, который предлагает ребенку поделиться игрушками. — Знаете, он болеет. Аутист. Не ест. Может, вы поможете ему? Как раз, собеседники по разуму. Нираги сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Спокойно. Если ты его ударишь – снова изолятор. Если ты его ударишь – снова уколы. Если ты его ударишь – они выиграют. — Конечно. — ответил Нираги, растягивая губы в слащавой улыбке. — С удовольствием. Он подсел к парню. Поставил поднос с грохотом, специально громко. Парень даже не дернулся. Нираги откинулся на стуле, заставив его жалобно скрипеть. — Эй. — начал он. — Ты типа Оти, пожрать не можешь? Тишина. Нираги постучал по столу костяшками. Раз. Два. Три. Парень поднял взгляд. Зрачки расширились, как у кота в темноте. На мгновение Нираги увидел в этих глазах что-то живое ,страх? Но потом парень отвернулся и уставился в стену. — Привет. — сказал парень. Голос тихий, ровный, без интонаций. Глаза смотрели на лампу, на стену, на поднос, на что угодно, только не на Нираги. Нираги скривился. — Ого, Оти, ты умеешь разговаривать. А я уж думал, ты совсем калека. — Он подался вперед, сокращая дистанцию. — Мне сказали, что тебя надо покормить. Как маленького ребенка. Представляешь? Нираги рассмеялся. Громко. Наигранно. Несколько человек обернулись. Парень молчал. Он накручивал прядь волос на палец – раз за разом, одно и то же движение. Механически. Как заведенный. Нираги взял ложку. Зачерпнул кашу с горкой. Протянул. — Открой ротик. Парень не реагировал. Нираги ткнул ложкой ему в щеку. Каша размазалась по коже. — Проснись, дебил! Пора жрать! Давай, за маму... Парень закричал. Это был не обычный крик. Не испуганный, не злой. Высокий, пронзительный, вибрирующий звук, от которого у Нираги заложило уши. Он отшатнулся, едва не упав со стула. Ложка упала на пол. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Парень сидел, глядя перед собой пустыми глазами. Дышал часто, мелко. Руки тряслись. — Ты что, неадекватный?! — зашипел Нираги, понижая голос, потому что на них уже смотрели санитары. — Какого хуя ты кричишь? Тишина. Потом парень заговорил. Все так же ровно, будто не он только что визжал на всю столовую. — У меня нет мамы. Нираги замер. — Че? — Ты сказал «за маму». У меня нет мамы. Нираги открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Это был первый раз за долгое время, когда он реально не знал, что сказать. — Ну и хрен с тобой — буркнул он наконец, отворачиваясь. — Псих хренов. Он взял свой бутерброд и начал жевать, глядя в стену. Но краем глаза следил за парнем. Тот сидел неподвижно. Потом медленно, очень медленно, взял ложку. Зачерпнул кашу. Посмотрел на нее. Положил в рот. Прожевал. Сглотнул. И так – ложка за ложкой – съел всё. Нираги смотрел на это и чувствовал что-то странное. Не жалость, хуй там. Скорее, раздражение пополам с любопытством. Что у этого парня в голове? Почему он сначала орет, а потом делает то, что надо? И главное – почему ему насрать на то, что Нираги его унижал? Обычные люди реагируют на унижение. Злятся. Плачут. Оправдываются. Этот просто... съел кашу. — Эй. — Нираги толкнул его локтем. — Тебя как зовут? Парень посмотрел на него. На этот раз — в глаза. Всего на секунду. Потом снова отвел взгляд. — Арису. — Арису? — Нираги усмехнулся. — Как Алиса в Стране чудес? Ты че, девка? — Алиса – девочка. Я – Арису. — поправил парень — Это имя. Нираги хотел съязвить, но вдруг понял, что спорить с этим бесполезно. Это как спорить со стеной. — Ладно, Арису. Я Нираги. — Он откусил бутерброд. — Ты здесь из-за чего? Тоже кого-то ебанул? Арису покачал головой. — Я порезал руку. — Самоубийца, что ли? — Нираги присвистнул. — Слабаки всегда режутся. Настоящие мужики вешаются или под поезд кидаются. — Я не хотел умирать. — тихо сказал Арису. — Я хотел посмотреть, что внутри. Нираги поперхнулся бутербродом. — Чего? — Внутри руки. Что там. Как это работает. Нираги уставился на него. Потом расхохотался. Громко, искренне, впервые за много дней. — Ты долбаёб, Арису! — выдохнул он, вытирая слезы. — Реальный долбаеб! Кто ж режет руку, чтобы посмотреть, что внутри? Купи учебник анатомии, дебил! Арису молчал. Но Нираги показалось, или в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на обиду? Ну и похуй.