IV.Вилка.

Чиаса. Так звали новую медсестру. Она появилась в отделении неделю назад – молоденькая, лет двадцать пять, с круглым лицом и вечно встревоженными глазами. Работала в этом проклятом месте, видимо, недавно, потому что ещё не научилась смотреть сквозь пациентов, как сквозь мебель. Не научилась делать лицо кирпичом, когда кто-то из больных срывается и орёт на неё. Не научилась улыбаться так, чтобы улыбка не доходила до глаз. Молодая. Красивая? Ну, может быть, для кого-то. Для Нираги – нет. Не его тип. Слишком... слишком... Нираги не мог подобрать слово. Слишком живая? Слишком настоящая? В ней было что-то, что заставляло его внутренности сжиматься. Не в романтическом смысле – это слово вообще не входило в его словарь. А в том смысле, что она выглядела так, будто готова за себя постоять. Будто за этой мягкой улыбкой, за этим глупым хвостиком на затылке скрывалась какая-то внутренняя сталь. Такие обычно быстро ломаются. Или не ломаются вообще. Нравилось ли вообще что-то Нираги? Он задумался над этим вопросом, разглядывая потолок в своей палате. Потолок был серым, с трещинами и следами протечек. Когда-то он был белым – наверное, очень давно, в прошлой жизни. Ну... ему нравились те, кто выглядит как Арису. Худые. Бледные. С пустыми глазами и дрожащими руками. Такие, которых можно сломать. Такие, которые сломаны уже по умолчанию. Такие, которые не будут сопротивляться – или будут, но слабо, жалко, как перевёрнутый жук, который беспомощно дрыгает лапками в воздухе. На таких у Нираги вставало. Не сердце – член. Сердцу было похуй на всех. Сердце вообще не умело чувствовать. Или разучилось. Нираги не помнил, когда это случилось. Возможно, он родился таким. Пульс. Аорта. Камеры. Кровь перекачивает. Орган, а не чувство. Когда Чиаса в первый раз давала ему таблетки, они перекинулись парой фраз. Потом ещё. Потом ещё. Это стало обыденностью, ритуалом. Она спрашивала, как спалось – он отвечал «нормально». Она улыбалась – он отворачивался. Они даже... общались? Нираги это пугало. До усрачки. До холодного пота на спине. Хотя виду он, конечно, не показывал. Он вообще никому ничего не показывал, если не был уверен, что это поможет ему получить желаемое. Не любил он сближаться. Ни с кем. Сближение это риск. Риск, что тебя увидят настоящего. Риск, что тебя осудят. Риск, что от тебя уйдут, и ты снова останешься один с этой холодной пустотой внутри. Пустота была привычной. Как старый, грязный плед, которым накрываешься по ночам, потому что другого нет. Она не грела, но хотя бы была. Знакомая. Предсказуемая. Лучше не начинать. Но. Это был его шанс. Шанс сбежать из этого дурдома на свободу. Чиаса была молодой, наивной, хотела помогать людям. Идеальная дура. Идеальный ключ к выходу. Такие водятся на «жалость», клюнут, если бросить наживку, проглотят вместе с крючком и даже не заметят. Нираги разглядывал её, когда она не видела. Изучал. Просчитывал. Она западает на него? Может быть. Он был хорош собой, когда причесывался. Он мог быть обаятельным, когда хотел. Он мог врать так убедительно, что сам начинал верить. Да. Она западает. Отлично.

***

— Ну, доброе утро, Сугуру — протянула Чиаса, подавая стаканчик с таблетками и пластиковый стакан воды. Нираги что-то промычал, проглотил их залпом, даже не поморщившись. Вкуса он не чувствовал. Или ему было всё равно. Какая разница, что глотать таблетки или горох? Всё одинаково безвкусное. Как и его жизнь. — Как спалось? — Нормально. Чиаса помолчала. Секунду. Две. Три. Она явно не знала, как продолжить диалог. Ей было неловко. Это было написано на её лице ,в том, как она кусала губу, как переминалась с ноги на ногу, как смотрела куда-то в сторону. Нираги наблюдал за ней из-под ресниц. Неловкими людьми легче манипулировать. Он мог бы сказать что-то. Поддержать разговор. Улыбнуться. Спросить, как у неё дела, как прошла смена, какие планы на выходные. Но не хотел. Не сегодня. Пусть повисит на крючке ещё немного. Пусть думает, что он загадочный, сложный, интересный. Пусть сама тянется. Чиаса вздохнула и пошла к следующему пациенту. Нираги проводил её взглядом. Хвостик на затылке подпрыгивает при ходьбе. Туда-сюда, туда-сюда. Как язык змеи. Глупо.

***

Личное время. Нираги сидел на старом диване в комнате отдыха и смотрел в телевизор. Шла какая-то кулинарная передача - какая-то тётка с фальшивой улыбкой месила тесто и рассказывала, как приготовить идеальный пирог. Взбить, вымесить, поставить в духовку на сорок минут. Нираги не смотрел. Он просто сидел, уставившись в экран, и думал о своём. В комнате было шумно. Пациенты болтали, кто-то играл в карты, кто-то просто шатался по кругу, как зомби, вышагивая невидимую тропу. Запах пота, лекарств и жареной картошки из столовой смешивался в тошнотворный коктейль. Арису тоже был здесь. Сидел в углу на стуле, сжавшись в комок. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги. Пальцы теребили край старой футболки ходили туда-сюда, туда-сюда, наматывая нитку на указательный палец. Ткань уже начала растягиваться, появлялась маленькая дырочка. Он слышал шепотки. Видел косые взгляды. Чувствовал, как люди обходят его стороной, как будто он болен чумой. Ну, технически, он и был болен. Аутизм – это болезнь? Нираги не знал. И знать не хотел. Какая разница? Болен – не болен, а выглядит как говно, ведёт себя как говно, и все к нему относятся как к говну. Арису ненавидел это место. Всей душой. Если у него вообще была душа – Нираги в этом сомневался. Ему казалось, что здесь как в школе, только в сто раз хуже. В школе его просто не замечали. Здесь его замечали все, но замечали с отвращением, с насмешкой, с жестокостью. Он теребил футболку сильнее. Край уже начал расползаться на нитки. Почему они все такие злые? Что он им сделал? Нираги наблюдал за ним краем глаза. За тонкими, немного кривыми пальцами, которые накручивали ткань. За слегка подрагивающими губами - пухлыми, бледными, искусанными до блестящих корочек. За пустым взглядом, который был устремлён в никуда. Смотреть на него было противно. Фу. Фу, блять. Фу, как можно быть таким жалким? Таким беспомощным? Таким никчёмным? Как будто сама жизнь вытекла из него через эти порезы на руках, оставив только пустую оболочку, которая дышит, ест, ходит в туалет, но не живёт. Просто занимает место. Просто мешается под ногами. И при этом... Нираги не мог отвести взгляд. Когда Арису встал видимо, в туалет, или куда ему там надо ,Нираги действовал на автомате. Нога вытянулась сама. Подножка. Арису споткнулся, взмахнул руками, чудом не упал носом в пол. Замер на секунду, растерянный, не понимающий, что произошло. Глаза расширились, рот приоткрылся. Он выглядел как рыба, выброшенная на берег. А потом – хохот. Все сразу захохотали. Залюлюкали, захлопали, заулюлюкали, как стая обезьян в зоопарке, увидевшая, как кто-то упал в дерьмо.

— Аутист ногами не владеет!

— Да он вообще овощ!

— Смотреть смешно!

— Эй, Арису, пол подметёшь? А то ты весь пол собой разровнял! Кто-то швырнул в него скомканной салфеткой. Салфетка попала в плечо и упала на пол. Арису даже не отреагировал. Просто стоял и смотрел на неё, будто не понимал, что это такое. Нираги почувствовал это. Волну. Жаркую, густую, пьянящую волну. Превосходство. Внимание. Он был в центре. Все смотрели на него - кто с восхищением, кто со страхом, кто с надеждой, что он не заметит их. Он был главным. Он был богом. На секунду ,на короткую, как удар сердца, секунду , пустота внутри заполнилась чем-то другим. Горячим. Живым. Он был зависим от этого как от наркотика. Иголка в вену. Порошок в нос. Глоток спирта. Ещё. Ещё. Ещё. Арису быстро убежал, чуть снова не споткнувшись, и скрылся в коридоре. Его тапки шлёпали по линолеуму – шлёп-шлёп-шлёп - пока звук не затих в отдалении. И Нираги снова стало пусто. Превосходство исчезло. Внимание рассосалось, переключилось на что-то другое. Кто-то заговорил о погоде, кто-то о передаче по телевизору, кто-то начал спорить о том, кто выиграет в карты. Нираги остался сидеть на диване один, как будто ничего и не было. Стыд. Холодный, липкий стыд. Он подполз незаметно, как таракан из щели, и уселся прямо на грудь, не давая дышать. За что? За существование. За то, что он такой. За то, что не может быть нормальным, не может чувствовать, не может... Ну почему он не может просто порадоваться как нормальный человек? Почему острые ощущения длятся так мало? Почему он как дохлая батарейка час поработал, и всё, садись, заряжайся, а заряжать то нечем? Ненависть затопила пустоту, заполнила каждую клетку. Горячая, красная, живая. Намного лучше, чем ничего. Они виноваты. Все они. Родители, которые не любили. Одноклассники, которые били. Знакомые, которые предавали. Эти уроды из дурки, которые смеются над его шутками, но с радостью перережут горло, если он ослабнет. Все. Они. Виноваты. Зависть. Нираги вспомнил определение, которое когда-то прочитал в интернете. Он вообще много читал в интернете – статейки, форумы, блоги психологов. Пытался понять, что с ним не так. Пытался найти объяснение. Или оправдание. «Зависть - это сложная социальная эмоция, возникающая при сравнении себя с другими людьми». Он завидовал. Завидовал тому, что они чувствуют хоть что-то кроме пустоты. Жалость. Любовь. Страх. Радость. Грусть. Скуку - даже скука лучше, чем пустота. В скуке есть хоть что-то. Томление. Ожидание. Надежда, что вот-вот что-то случится. Они включали телевизор и чувствовали. Смотрели на закат за решёткой и чувствовали. Обнимали кого-то и чувствовали. А он – нет. Почему он так не может? «Ненормальный я» — промелькнуло в голове Нираги. Он тут же отбросил эту мысль, как дохлую муху из тарелки с супом. Нет. Не ненормальный. Просто... другой. Лучше. Они все – стадо. Безликая серая масса, которая боится собственной тени и жрёт то, что дают. А он – волк. Волки не чувствуют жалости. Волки не тратят время на ненужные эмоции. Волки выживают. Но почему тогда пусто? Почему волку так одиноко? Почему он смотрит на стадо и хочет быть с ними, даже если они тупые и слабые? Нираги сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвила. Маленькая, чистая, настоящая. Не нужна ему чья-то жалость. Не нужна любовь. Никто не нужен.

***

Чиаса привела его в подсобку ,маленькую комнатку, где хранили бельё и где персонал тайком курил в окно. В палате было душно, пахло стиральным порошком и сыростью. Простыни и наволочки лежали ровными стопками на металлических стеллажах. Чиаса закрыла дверь и повернулась к нему. — Ну... мне жалко его, если честно — сказала она. — Тебе? — Нираги почувствовал, как пустота внутри сменяется раздражением. Горячим, колючим, неприятным. — Тебе жалко этого аутиста? Да он тупой как пробка. Как она может жалеть того, кто этого даже не понимает? Кто смотрит на мир пустыми глазами и не видит разницы между лаской и побоями? Кто просто существует, как мебель, как растение, как камень на обочине? Как она может жалеть какой-то... овощ? Если вот – он. Нираги. Стоит здесь, в дурке, не сломался, не сдох, не превратился в растение. Не бегает от резких звуков, не дергается от каждого прикосновения, не смотрит сквозь людей так, будто их не существует. Ей не жалко его? Нираги на мгновение замер. Сердце пропустило удар. А надо? Ему надо, чтобы её жалко? Ему надо, чтобы кто-то вообще его жалел? Нет. Похуй. Должно быть похуй. Он повторил это про себя несколько раз. Похуй. Похуй. Похуй. — Не говори так, он не виноват — сказала Чиаса, роясь в кармане халата. Нираги промолчал. В голове крутились мысли, липкие, как паутина, от которой невозможно оттереться. А что, если... если он перестанет? Перестанет ходить к Арису, разговаривать с ним, трогать его? Арису даже не заметит. Или заметит, но не поймёт. Для него все люди одинаковые - одни раздражают больше, другие меньше. А Нираги снова останется один с этой пустотой. Нет. Так нельзя. Никак нельзя. — Я что-то погорячился — сказал Нираги. Голос стал мягче, почти примирительным. Он даже позволил себе улыбнуться краешком губ, так, чтобы выглядело искренне. — Слушай... Может, тогда поможем ему сбежать? Ну и я с ним... Мы общались. Почти друзья, знаешь ли. Чиаса посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то – надежда? Удивление? Желание быть нужной? Нираги не мог разобрать, но это было что-то, за что можно зацепиться. Она молча протянула ему пачку сигарет. Нираги взял, вытащил одну, прикурил от зажигалки, которую она же и дала. Затянулся глубоко, с наслаждением. Дым наполнил лёгкие, обжёг горло, немного успокоил. На секунду. — Ты нам поможешь — сказал он, выпуская дым в потолок. — Мы сбежим. Ты нас выпустишь. Ты же добрая, Чиаса. Ты хочешь помогать людям. Помоги. Чиаса поджала губы. Ей всегда хотелось помогать людям. Это было её проклятием. Её слабостью. Её единственной причиной работать в этом аду за копейки, терпеть побои и оскорбления от больных, мечтать о нормальной жизни. — Кури уже молча — сказала она, но как-то устало, без огня. Потом тише, почти шёпотом, так, что Нираги пришлось наклониться, чтобы расслышать: — Ладно. Нираги сделал вид, что не услышал. Но услышал. Улыбнулся уголками губ. Крючок захлопнулся.

***

Ночь. В палате было темно и тихо. Свет с улицы едва пробивался сквозь решётки на окнах, рисуя на полу грязно-жёлтые полосы. Энджи сопел на своей койке - то ли спал, то ли притворялся. Арису никогда не умел различать. Энджи был странным. Энджи был пугающим. Арису сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел на вилку. Он украл её сегодня в столовой. Засунул в рукав, когда санитар отвернулся, чтобы налить себе чай. Как ему это удалось? Арису не знал. Может, потому что в этой дурке всем было плевать. На всех. На него. На Энджи. На старика, который говорил с телевизором. Не надо было особого труда, чтобы спиздить вилку. Обычную металлическую вилку. С четырьмя зубцами. Слегка погнутую, с царапинами на ручке. Арису провёл пальцем по зубцам. Острые. Не очень, но достаточно, чтобы проткнуть кожу. Если надавить сильно. Если не бояться. Если хочется посмотреть, что внутри. Он поднёс вилку к запястью. Провёл зубцами по шраму - старому, розовому, который был тоньше, чем нитка. Кожа покрылась мурашками. Арису вздрогнул. Нет. Не сейчас. Он спрятал вилку в дырку в матрасе. Засунул поглубже, чтобы не торчала. Матрас был старым, с проеденными молью дырами, в которых наверняка жили клопы. Но клопы Арису не кусали. Или кусали, но он не чувствовал. Пригодится. Наверное, пригодится. Мысли текли медленно, как смола, как застывающий клей. Он думал о школе. О том, как мальчишки толкали его в спину, а девчонки хихикали, когда он проходил мимо. О том, как учителя смотрели на него с жалостью, но ничего не делали. О том, как брат смеялся ему в лицо, а отец кричал, что он позор семьи, что лучше бы он не рождался, что из него никогда не выйдет толку. Он думал о Нираги. О его руках ,сильных, грубых, которые сжимали его щёки, заставляли смотреть в глаза. О его голосе тихом, почти нежном, когда он говорил: «Ты помнишь? Мы самые близкие друг другу люди». О том, что было в душевой. Арису помнил всё. Каждое прикосновение. Каждый звук. Каждый запах. Хлорка, мыло, металл. Он не мог забыть, как бы ни старался. Запах впился в ноздри и остался там навсегда, как клеймо. Боль прошла. Осталось только воспоминание о боли. И звук, как он кричал в тряпку, как мычал, как имя Нираги пульсировало в голове, пока тот входил в него. И вопрос: зачем? Зачем Нираги это сделал? Зачем он врёт? Зачем он смеётся над ним с другими, а потом говорит, что они близки? Зачем он чмокнул его в щеку, а потом подставил подножку, чтобы все смеялись? Арису не понимал. Люди – сложно. Люди – больно. Люди – непредсказуемо. Каждый раз они делают что-то новое, что-то, чего он не ждал. Каждый раз удивляют. Каждый раз обижают. Но вилка была в матрасе. На случай, если станет слишком больно. Не физически – по-другому. Если внутри станет так тесно и темно, что захочется открыть себя, чтобы выпустить это наружу, выпустить воздух, как из перекачанного шарика. Он уже делал так однажды. На кухне. С ножом. Не получилось. Может, в следующий раз получится. Арису лёг на кровать и закрыл глаза. Энджи захихикал во сне. Кто-то за стеной закричал - коротко и резко, а потом замолк. Вилка ждала его. Там, в дыре в матрасе. Рядом с телом. Холодная. Острая. Терпеливая.

***

Арису провалился в сон без сновидений. Только темнота и тишина. И вилка. Вилка была с ним даже там.