V. Диагноз:неконтактный.

— Ну? Ты придумала или ещё не додумала? — спросил у Чиасы с утра Нираги. Он стоял, прислонившись к косяку её кабинета, руки скрещены на груди. Вид расслабленный, почти ленивый. Но внутри всё кипело. Прошло уже три дня, а она всё тянула. Три дня пустых обещаний и виноватых взглядов. Чиаса виновато посмотрела в пол. Уставилась на свою обувь – дешёвые белые кроссовки, заляпанные чем-то коричневым. Кофе, наверное. Или хуже. — Извини. Нет. Нираги вздохнул. Глубоко. Ноздрями. Как будто выдыхал всю свою злость, чтобы она не прорвалась наружу. Медленно, с усилием, взял себя в руки. Сжал кулаки, разжал. Сжал. Разжал. — Ничего — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Бывает. Чиаса подняла на него глаза. В них было что-то похожее на облегчение. Дура. Она думала, он правда простил. Она думала, он понимает. Нираги улыбнулся. Той самой улыбкой – тёплой, почти дружеской. Он умел ждать.

***

Арису за руку отвели к какому-то мужику. Сказали – психотерапевт. Чишия вёл его за руку. Держал за запястье – выше локтя, там, где кость торчит. Сжимал слишком сильно. Арису хотелось вырваться, но он не мог. Тело будто онемело. — Ты главное не бойся. Он нормальный. Когда в хорошем настроении, — Чишия издал смешок — короткий, сухой, как кашель. — Его зовут Сато Рэн. Запомни. Арису аж передёрнуло. Запомни. Снова надо запоминать имена. Снова надо держать в голове чужое имя, чужое лицо, чужие ожидания. А что если он не сможет? А что если он перепутает? А что если этот Сато Рэн разозлится, как злились учителя, когда Арису не отвечал на уроке? А что если... Арису отдернул руку. Чишия не ожидал его пальцы разжались сами собой. Арису сделал два шага назад. И ещё один. Пальцы на ногах шевелились - он чувствовал, как они впиваются в подошву тапок, как будто это могло помочь удержаться на месте. — Ты чего? — спросил Чишия. — Не пойду — сказал Арису. Голос тихий, но твёрдый. Он не смотрел на Чишию. Смотрел в пол, в стену, в потолок – куда угодно, только не на человека. Пальцы сжимали край футболки. Ткань натянулась, затрещала. Чишия растерялся. Вообще-то, его не учили, как вести себя с аутистами. В медицинском колледже была одна лекция – полтора часа про «особенных пациентов». Он тогда сидел в телефоне и листал мемы.Например,мемы по русско-японской войне. Он протянул руку – ладонью вверх, как будто предлагал яблоко. — Давай, бери. Ничего страшного не случится. Арису наоборот замотал головой. Энергично, почти агрессивно. Голова ходила ходуном, как у китайской болванки. Брови нахмурились, губы сжались в тонкую ниточку. Он сжался весь , плечи вперёд, живот втянут, будто готовился к удару. Чишия вздохнул. Повисло неловкое молчание. Для Чишии. А Арису было нормально. Молчание не давило на него, не требовало ответов. Молчание было безопасным. Тёплым. Как одеяло.

***

В кабинете было не ярко и не светло. Нормально. Для Арису самое то. Никаких люминесцентных ламп, которые жужжат на частоте, от которой сводит зубы. Никаких окон во всю стену, чтобы солнце било в глаза и оставляло жёлтые пятна на сетчатке. Приглушённый свет, серые стены, пахнет бумагой и старым деревом. — Садитесь. — сказал недовольный мужик. Сато Рэн. Психотерапевт. Лысеющий, с брюшком и вечно опущенными уголками губ. Арису постоял пару минут, переминаясь с ноги на ногу. Потом сел на край стула ,самый край, чтобы можно было вскочить и убежать. Не смотрел. Уставился в стол. Но чувствовал, как этот мужик пилит его взглядом. Давление было физическим, как будто кто-то положил руку на грудь и давит, давит, не давая дышать. Арису поёжился. Глаза забегали по комнате – книжный шкаф, диплом на стене, лампа, стол, салфетница. Тактильный хаос. Всё не на своих местах. Почему салфетница стоит справа, а не слева? Почему лампа такая кривая? Он слегка нахмурился. — Сегодня мы поговорим о том, что случилось, когда ты поранил руку. Это важно, чтобы тебе стало безопаснее — произнёс Сато. Голос ровный, без интонаций. Заученная фраза. Сто раз сказанная, сто раз услышанная на курсах повышения квалификации. Арису будто инстинктивно взял себя за запястье. Левая рука. Там, где шрамы. Старые – тонкие, белые полоски, как следы от линейки. И новые - розовые, выпуклые, ещё не зажившие до конца. Он провёл по ним пальцами. Под ладонью кожа была гладкой в одних местах и шершавой в других. Шрамы не успокаивали. Они просто были. Часть тела. Как родинка. Как пупок. Терапевт достал какие-то карточки. Карточки с цифрами. От одного до пяти. Крупно, жирным шрифтом, на белом картоне. — Запоминай: один — хорошо; пять — плохо. Как ты себя чувствовал, когда брал нож? Арису молчал. Он чувствовал... что он чувствовал? Вопрос застрял в голове, как заноза, и не вытаскивался. Интерес. Любопытство. Желание посмотреть, что внутри. Было ли ему хорошо? Нет, было больно. Было ли плохо? Тоже нет. Сильно плохо – нет. Просто... процесс. Арису молчал. Секунды тянулись. Сато барабанил пальцами по столу. Нервно. Громко. — Ладно. Попробуем другое. Он достал карточки из тумбочки. Другие. С картинками и надписями: грусть, гнев, пустота, страх. — Что ты чувствовал? Как же Арису ненавидел. Ненавидел, когда его допрашивают. Когда его заставляют выбирать из чужого списка то, чего, может быть, вообще не было. Его эмоции не умещались в эти квадратики. Они были другими, липкими, тягучими, неправильными. Или их не было вообще. Сейчас - ему страшно. Страшно, что этот дядька так настойчиво расспрашивает. Страшно, что он громкий – не голосом, а присутствием. Занимает слишком много места. Страшно, что он в такой незнакомой обстановке, где всё пахнет чужим потом и чужими мыслями. Арису хотел уйти. Прямо сейчас. Встать и выйти. Просто открыть дверь и оказаться в коридоре, где пахнет дешёвым дезодорантом и хлоркой. — Я... ну... — выдавил он. — Ну? — Сато подался вперёд. Глаза сверлят. Арису поджал губы. Сдавил их так, что они побледнели. — Ясно всё с тобой. — сказал Сато. И этот взгляд. Явно недовольный. Изучающий. Как на насекомое, которое залетело в комнату и теперь не может найти выход. Этот взгляд убивал Арису.

***

Арису мыл руки в уборной. После того как сходил по своим делам. Вода тёплая. Почти горячая. Он тер ладони одну о другую, чувствуя, как мыло скользит между пальцев. Запах жидкого мыла , дешёвого, с приторной отдушкой заполнял ноздри. Пена смывалась в раковину, утекая в тёмное отверстие. Вдруг дверь открылась. Нираги. Опять он. Арису сжался. Плечи поднялись к ушам, спина выгнулась. Он выглядел как зверёк, который забился в угол и ждёт, когда его схватят. Сердце забилось чаще. Кровь отхлынула от лица. — Арису, Арису! Как дела? — спросил Нираги. Голос бодрый, почти весёлый. Но улыбка не доходила до глаз. Арису вздрогнул. — Ладно, не отвечай. Слушай, тут такое дело... Нираги подошёл ближе. Арису попятился, упёрся спиной в стену. Холодная плитка впилась в позвонки. Нираги начал рассказывать. Как ему здесь плохо. Как его все ненавидят. Какие санитары – куски говна, а соседи – конченые идиоты. Как никто его не понимает, никто не ценит. И что Арису – единственный, кто его понимает. Единственный. — И нам надо сбежать — сказал Нираги, понижая голос до шёпота. Оглянулся на дверь. — Тут медсестра одна... глупая такая, пиздец. Думает, я на неё запал. — Он усмехнулся и закатил глаза. — Может... у тебя есть идейки, а? Арису молчал. Он смотрел на Нираги, но не видел его. В голове крутилось другое. Тот день. Душевая. Вода. Холодный кафель. Руки, которые сжимали его запястья, прижимали к стене, не давали дышать. Тряпка во рту. Мокрый вой. Имя, которое он кричал, сам не понимая зачем. Арису задышал чаще. — Опять ты молчишь, — раздражённо произнёс Нираги, разворачиваясь к выходу. — Ты всегда молчишь. — Прогулка. — сказал Арису. Слово вырвалось само. Громче, чем он планировал. Хриплое, каркающее. Нираги остановился. — Чё? — Я видел, как некоторых пациентов выводят гулять за территорию больницы, — медленно, тщательно выговаривая каждое слово, сказал Арису. Он не смотрел на Нираги. Смотрел в стену. Белая плитка с трещиной. Трещина похожа на молнию. — Я тоже. И что ты блять... — Нираги замолчал. Мысль застряла в голове, провернулась, встала на место. — Ты не такой уж и тупой, Арису, — тихо сказал он. — Совсем не тупой. Нираги подошёл к Арису. Сделал два шага. Арису не отступил — некуда. Стена за спиной. — Только вот надо сделать так, чтобы нас тоже выводили за территорию. — сказал Арису. Голос дрожал. Пальцы теребили край футболки. Нираги кивнул. Задумался. Глаза сузились - просчитывал, прикидывал, набрасывал план в голове. — Ну, об этом я уже сам позабочусь. Как-нибудь, — он хмыкнул. Потом взял руки Арису. Худощавые. Тонкие. Пальцы кривые, ногти обгрызенные до крови, до красных каёмок.Но ничего. У Нираги хуже. Кожа холодная. Нираги поднёс их к губам. Быстро чмокнул. Один раз в левую кисть. Второй раз в правую. — Ладно, бывай, Оти. И Нираги вышел. Арису пару минут смотрел на свои руки. Он включил воду. Снова. Помыл руки. С мылом. Сильно. Тер, пока кожа не покраснела, пока мыльная пена не стала розовой от крови из заусенцев. Потом ещё раз. И ещё. Тщательнее. Чище.

***

Вечером, перед сном, медсестра опять раздавала таблетки. Чиаса подошла к койке Нираги. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. — Сугуру, ты же понимаешь, что я не могу всё это сделать за один день? — тихо сказала она, оглядываясь на соседей. — И репутация твоя... Не сахар, знаешь ли. Нираги закатил глаза. — Да понял я, понял. — Давай, спи уже. Чиаса отошла. Нираги закрыл глаза. В голове крутился план. Прогулка. Выход за территорию. Забор. Дорога. Свобода.

***

«Сколько же экшена в их диалогах», — подумал Чишия. Он стоял в конце коридора, прислонившись к стене, и делал вид, что проверяет график дежурств. На самом деле смотрел. Следил. Наблюдал. Вот Нираги выходит из туалета. Вот Арису выходит следом – спустя минуту. Руки красные, мокрые. Глаза пустые, но дерганые. Чишия усмехнулся. На глазах стебёт его, а потом ручки целует. Как грязно. Ему нравилось наблюдать за этим сериалом. Интересно, чем закончится. Особенно если он подольёт масла в огонь. Чишия отклеился от стены и пошёл по коридору, напевая себе под нос какую-то дурацкую мелодию.