X. Чаепитие с аллергией.

Сегодня был особый день. Сегодня, четвёртого мая, праздник – День зелени. День, когда в нормальном мире люди выходят на улицы, дышат весной, пьют зелёный чай и улыбаются друг другу. День, когда всё живое тянется к солнцу. Здесь, в психушке, этот день пах иначе. Пахло хлоркой, старой краской и застоявшейся пылью. Психотерапевт Сато Рэн решил, что надо бы устроить чаепитие. Он говорил «трудотерапия» и «социализация», но по его лицу было видно: ему просто хотелось, чтобы пациенты хоть на день перестали выть и биться головой о стены. Начальство требовало показателей. Показатели требовали мероприятий. Медсёстры – а почему-то именно они, а не санитары – готовили всё к празднику. — Накамура, правее! — вякнул Сато, тыкая толстым пальцем в сторону стены. — Правее, я сказал! Кто так вешает?! Криворукие! Накамура – медсестра худющая, средних лет, — выглядела так, будто её морили голодом с рождения. Были слухи, что она булимичка. И судя по телу, это была правда. Ноги – палки. Не как у девушек-астеников, а действительно больные, костлявые ноги, на которых страшно было смотреть. Тазовые кости выступали так, что, казалось, вот-вот прорвут кожу. Словно она должна была стать тем самым айдолом, фотографии которого добавляют в паблики про РПП, а не работать в дурдоме и пугать и без того больных людей. Или не пугать. Или… в общем-то, это уже называется фетишизм. Каждому своё. Ну, как говорят: «Не учи учёного». Накамура вздрогнула от крика, поправила плакат дрожащими руками. Бумага наклеилась криво, уголок отклеился. Сато закатил глаза и ушёл к столу , проверять скатерти.

***

Нираги выплюнул таблетки за кровать. Две белые капсулы упали в пыльное пространство между стеной и койкой, туда, куда не заглядывали санитары, потому что туда вообще никто не заглядывал. Он делал так уже третий день. Всё равно не заметят. Всем насрать. Когда медсестра давала ему стаканчик, он делал вид, что глотает. Изображал глоток, морщился, запивал водой, а потом, когда она отворачивалась, сплёвывал таблетки в ладонь и прятал их в карман. Потом за кровать. Всё равно он не лечится. Его просто пичкают таблетками, от которых он вдруг – не дай бог – наберёт вес. Или будет спать по двенадцать часов. Или превратится в овощ, как тот мужик из дальней палаты, который смотрел в стену и пускал слюни. А тратить такой «продуктивный» день на сон – это уму непостижимо. Надо же как-то доказывать свою значимость. И значимость Арису. Он ему нужен. Он ему не безразличен. Он… Нираги остановил себя. И вообще – от чего его лечат? НРЛ? Пф. Напридумывали диагнозов и раскидываются ими, как попало. Он здоров. Абсолютно здоров. Это люди просто злые и тупые мрази. Нираги вытер рот ладонью, поправил свои чёрные патлы, покрутился перед зеркалом в туалете — придирчиво, долго, ненавидя. Щёки впалые. Под глазами тени. Но пирсинг блестит. Хоть что-то. Он подмигнул своему отражению. Отражение не подмигнуло в ответ. Он отвернулся. В такие дни пациентам давали побольше свободы можно было ходить по коридорам, сидеть в комнате отдыха, даже выходить во двор. Нираги пошёл прогуляться. Он проходил мимо того места, где готовили чаепитие. Они хотели сделать сюрприз, но получалось у них скрываться хуёво. Ленты развешаны криво, плакаты отклеиваются, скатерти перекошены. Нираги остановился в дверях и стал смотреть. Худощавая медсестра наклеивала всякие рисуночки. Цветочки, листики, солнышко с улыбкой. Плакаты. Развешивала ленты. А на неё орали. Она вздрагивала от каждого крика, но продолжала клеить – раз, другой, третий. Криво. Снова орали. Она переклеивала. Слабачка. Даже не может нормально рисунки развесить. Что она вообще умеет? Нираги смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то поворачивается, застревает, скрипит. А что он умеет? Смог бы он так же нарисовать? Или лучше? Блять, конечно, да. Сможет. Точно? Он представил себя на её месте. С плакатом в руках, с лентой, с клеем. Как он вешает, как кто-то орёт ему в спину. Как он оборачивается и… Нираги отогнал картинку. Другая медсестра накрывала на стол. Поправляла уголки скатерти. Раз, другой, третий. Каждый раз – на миллиметр. Не отставала от скатерти, как будто от этого зависела её жизнь. Идиотка. А может, она тоже не хочет показаться обузой? Может, она тоже боится, что если сделает плохо — её выгонят, и она останется на улице, и никто её не подберёт? А что бы он сделал? Он бы, наверное, ещё с утра накрывал на стол. Перепроверяя. Точно ли идеально. Трижды. Пять раз. Десять. Пока не убедился бы, что всё безупречно. Потому что если не безупречно значит, он плохой. Значит, он не заслужил. Поварихи на кухне готовили моти. И рис с чем-то. Пахло не очень аппетитно. Но и не противно. Как всегда безвкусно. Хотя для Нираги еда уже давно стала безвкусной. Как и всё остальное. Выражение его лица – пафосная ухмылка, с которой он вошёл медленно сползло. Осталось пустое. Как всегда. А что он вообще сделал? Для этого праздника? Для себя? Для Арису? Достоин ли он его? Нет.

***

Чишия бесил Арису. Спустя несколько сеансов Арису наконец-то понял, о чём ему вдалбливал Сато, говоря что-то про раздражение и страх. Именно это вызывал Чишия у Арису. Когда Чишия часто упоминал банные дни, душ – Арису пугался. Тело сжималось, дыхание перехватывало, руки начинали дрожать. Он не мог это контролировать. Оно приходило само. Как прилив, как волна. Когда Чишия повторял что-то медленно, по слогам, «разжёвывая» – Арису это очень бесило. Как будто он тупой. Как будто он не понимает. Как будто он ребёнок. Когда Чишия хватал его за плечо или пристально пялился – Арису раздражался и пугался одновременно. И начинал кричать. Высоким, пронзительным голосом, от которого у санитаров закладывало уши. Работало. Чишия отступал. Но ненадолго.

***

Аллергия. Арису понятия не имел, есть ли у Чишии аллергии. Но ему надо было узнать. Поэтому когда раздавали таблетки, Чишия был не в настроении. Это было видно по сжатым губам, по тёмным кругам под глазами, по тому, как он швырял стаканчики на тумбочки, а не ставил их. Может, случилось что. А может, просто устал. Арису было плевать. И впервые за несколько дней Арису стал проявлять напористость. — Как дела? — спросил он. Чишия поднял на него удивлённый взгляд. — Что? — Как дела? — повторил Арису. Он смотрел в стол, но голос был громче обычного. — Нормально. — Что за праздник? — День зелени. — Что мы будем делать? — Есть. Пить чай. Смотреть на идиотов. Чишия отвечал раздражённо. Резко. Но отвечал. Арису набрал воздуха. — Чишия-сан. Он поднял голову. Посмотрел ему в глаза. Пристально. Хотя обычно избегал зрительного контакта смотрел на лоб, на нос, на плечо, куда угодно, только не в глаза. Но сейчас прямо. В зрачки. В самую глубину. Чишия не смотрел на него. Он был раздражён. Искал, что ещё надо этому аутисту. — Что ещё? — У вас есть аллергия, да? — спросил Арису. Голос ровный. Слова – как камешки, брошенные в воду. — На что? А скажите? Чишия уже закрывал дверь. Обернулся через плечо. — Есть, есть, на клубнику. Дверь закрылась. Арису ухмыльнулся. Спасибо. Спасибо, Чишия-сан.

***

Уже ближе к вечеру всё было готово. Пригласили всех за накрытые столы. Там была еда моти, рис, какие-то салаты, зелёный чай в пластиковых чашках. Даже персонал ел. Медсёстры сидели с пациентами, Сато ходил между столами и улыбался натянуто, как будто ему было больно. Арису на удивление сел рядом с Нираги. Нираги не отодвинулся. Просто посмотрел на него коротко, искоса, и продолжил молча есть свою порцию риса. Тщательно пережёвывая. Как будто это был последний рис в его жизни. Персонал пытался развлекать пациентов. Кто-то рассказывал анекдоты плоские, несмешные, от которых никто не смеялся. Кто-то строил рожицы. Кто-то предлагал мини-игры «угадай, что я загадал», «скажи слово на последнюю букву». — Где Чишия-сан? — спросил Арису. Не слишком громко, но и не тихо. Многие услышали. Обычно Арису говорил тихо, почти шёпотом, так что приходилось наклоняться. А тут – нормальным голосом. Отчётливо. Нираги покосился на него. Снова Чишия. Он сжал палочки так, что они затрещали. Потом отсел от Арису – демонстративно, громко отодвинув стул, так, чтобы все видели. Ещё и позорит его. А может, он сам себя позорит? Зачем он так демонстративно отсел? Что за детский сад? Что за истерика? Нираги смотрел в свою тарелку и чувствовал, как внутри что-то скручивается горячее, колючее, похожее на зависть. Или на ревность. Он не разбирал.

***

— Да. Правила простые. Я просто дам тебе откусить моти, а ты угадаешь, какой вкус. Арису медленно завязывал повязку на глазах Чишии. Чёрная ткань обрезок от старой простыни скользнула по лицу, затянулась на затылке. — Хорошо, Арису-кун — слащаво произнёс Чишия. Вся столовая наблюдала за ними. Это была идея Сато – «игра на доверие», «тактильный контакт», «социализация». Чишия не хотел играть. Но Сато сказал надо. Мол, чтобы этот аутист остался доволен. Чтобы не было жалоб. Чтобы отчёт был красивым. Сегодня Чишия был на нервах. Умер его любимый кот. Он не говорил об этом никому. Просто утром, когда встал, кот лежал на подушке – неподвижный, холодный, с открытыми глазами. Всю ночь он, наверное, звал его, а Чишия не слышал. Или слышал, но не понял. Или понял, но не встал. Он закопал его во дворе. Взял старую лопатку, вырыл ямку под сливой. Положил туда тело, маленькое, лёгкое, как мешок с ватой. Засыпал землёй. Постоял. Пошёл на работу. Миску оставил. Вдруг. За сегодня ему несколько раз слышалось мяуканье. Хотя откуда здесь коты? В этой дурке? Запах хлорки, стены без окон, люди, которые кричат по ночам. Какие коты? Может, он тоже уже сходит с ума? Вообще-то, хватит ностальгии. Арису взял первое моти. С клубникой. Поднёс ко рту Чишии. — Кусай. Чишия принюхался. Сладкий запах. Клубника. Он чувствовал её даже через повязку, как будто сама мысль о ней вызывала аллергию. Он же не придурок. Он понял, что это клубника. А на клубнику у него аллергия. Он пятнами покроется, отёк будет. Горло сожмётся. Может, даже умрёт. Он специально?! Чишия сорвал повязку. Вскочил. Стул с грохотом упал на пол. — Ты специально! — заорал он, тыча пальцем в Арису. — Ты хочешь меня убить! Ты меня совсем за придурка считаешь?! Арису смотрел в стол. В тарелку. На моти, которое так и осталось лежать на салфетке. План провалился. Но… Вдруг все встали на сторону Арису. Кто-то из пациентов сказал: «Он же не знал». Медсёстры зашептались: «Зачем так кричать на мальчика». Сато поднял руки: «Чишия, успокойся». Конечно. Кто встанет на сторону буйного, злого врача, который кричит и обвиняет аутиста? Чишия быстро осознал ошибку. Попытался взять себя в руки. — Я… извините. Это вышло случайно. Арису, я не… Но мероприятие уже было сорвано. Пациенты перешёптывались. Сато качал головой. Кто-то из медсестёр уводил Чишию из столовой. Нираги смотрел на это. Неужели этот белобрысый хер короткий ещё и кричит на Арису? Лицо Нираги было каменным. Но уголки его рта медленно, против его воли, приподнялись. Боже. Он гений.

***

Был уже рассвет. Они сидели на крыше. Как они туда попали? Нираги толкнул дверь на лестнице – дверь оказалась не заперта. Какая же нищая и безответственная больница. Чтожь, тем лучше для них. Город просыпался. Огни гасли один за другим. Небо на востоке светлело – серое, потом розовое, потом золотое. Ветер был холодный, но не злой. Он ласкал лица, путался в волосах, приносил запах мокрого асфальта и далёкого дыма. — Я сначала хотел его просто накормить моти с клубникой — сказал Арису. Он смотрел на горизонт. Голос был ровный, как всегда. Но в нём что-то изменилось — может, чуть больше уверенности, может, чуть меньше пустоты. — Да я уже понял..— ответил Нираги. — Но получилось лучше. В его голосе было восхищение. Скрываемое. Он не хотел, чтобы Арису это заметил, но не мог не сказать. — Нет. — упрямо сказал Арису. — Если бы он съел моти, ему было бы плохо. — Но он не съел моти, — сказал Нираги. — Он накричал на тебя. И теперь в глазах других он бешеный врач. Ты сделал его психом. Это гениально. Арису посмотрел на Нираги. Взгляд Нираги тоже остановился на Арису. Они говорили на совершенно разных языках. Арису думал: «Я не хотел, чтобы он кричал. Я хотел, чтобы он просто съел моти и ему стало плохо. Чтобы его увезли. Чтобы его здесь не было. Я не хотел, чтобы все это видели». Нираги думал: «Ты сделал это. Ты вышел против него. Ты, который боится собственной тени, который кричит от резких звуков, который не может сказать двух слов — ты его сломал.». Они не понимали друг друга. Они говорили на разных языках. Но хотя бы разговаривали. Ни Нираги, ни Арису от этого лучше не стало.

***

Чишия сидел в своей комнате. Перед ним на столе лежала миска. Кошачья миска. Пустая. Он смотрел на неё. В коридоре было тихо. Мероприятие закончилось. Пациентов развели по палатам. Сато сказал, что «инцидент исчерпан», и ушёл домой. Медсёстры разошлись. Чишия остался один. Он смотрел на миску и слушал тишину. Где-то вдалеке мяукнул кот. Чишия вздрогнул. — Нет — сказал он вслух. — Нет, нет, нет. Никто не ответил.