IX.Кровь на завтрак слабака.

Нираги выписали из изолятора. Он вышел оттуда другим человеком. Не лучше, не хуже – просто другим. Как будто кто-то выскреб из него всё, что оставалось, и оставил только пустую оболочку, которая двигалась, дышала, говорила, но не жила. Он похудел – щёки впали, скулы заострились, под глазами залегли тёмные круги, которые даже не скрывала его вечно растрёпанная чёлка. Он стал более... никаким. Скучным. Неинтересным. Он больше не подходил к Арису. Не смотрел в его сторону. Не пытался заговорить. Он просто сидел за своим столом в столовой, ковырял кашу, смотрел в одну точку и что-то шептал себе под нос. Иногда – мелко, нервно, почти незаметно – он тряс головой, как будто отгонял мух. Чишии это наскучило. Опять рутина. Пациенты ели, спали, смотрели телевизор. Никто не буянил, никто не кричал, никто не пытался сбежать. Скука. Тоска. Он хотел развлечений. И знал, где их найти.

***

Однажды, когда Чишия раздавал таблетки, он подошёл к палате Нираги. Зашёл без стука. Просто толкнул дверь плечом и вошёл. Нираги лежал на койке – не спал, просто лежал и смотрел в потолок. Руки были заняты: он ковырял грязь под ногтями большим пальцем. На губах шевелилась невнятная молитва или проклятие, Чишия не разбирал. — Все тупые придурки — бормотал Нираги. — Все. Каждый. Сука. Чишия кашлянул. Нираги поднял голову. Увидев Чишию, он едва заметно нахмурился, брови сдвинулись на миллиметр, не больше. Потом медленно, с ленцой сел на койке, свесил ноги. — Таблетки — сказал Чишия, протягивая стаканчик с водой и белую таблетку. Нираги молча взял. Проглотил, даже не запив. Сглотнул сухим горлом. — Я знаю, что ты сделал с Арису — сказал Чишия. Нираги замер. Рука, которая держала стаканчик, дрогнула. Он поставил его на тумбочку – слишком громко, слишком резко. Пластик звякнул о дерево. — Ничего я не делал — сказал Нираги, и его голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Я даже не общаюсь с ним. Чишия тихо рассмеялся. Звук был сухим, как шорох бумаги. — Ну да. Может, у тебя альцгеймер? Напомнить, как вы трахались в душевой? Нираги молчал. Смотрел на Чишию ,но взгляд был пустым. Как будто он смотрел сквозь него, куда-то далеко, в стену, в прошлое, в себя. — Ты что хочешь от меня? — спросил он наконец. — Заяву написать? Да пиши! Мне... мне похуй уже! Он крикнул. Громко, надрывно. Другой пациент в палате, который весь день лежал неподвижно, даже привстал на локтях, чтобы посмотреть. Чишия выдержал паузу. — Пошли, выйдем. — сказал он, разворачиваясь к двери. Нираги цыкнул языком. Громко. Но, когда Чишия вышел в коридор, он знал – тот пойдёт за ним. Слабые всегда идут. Всегда. Нираги сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом разжал. Встал. Вышел, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло. В коридоре было пусто. Чишия стоял у стены, засунув руки в карманы халата, и смотрел на Нираги с лёгкой усмешкой. — Курить есть? — спросил Нираги, опустив взгляд. Голос был глухим, безжизненным. — Здесь не курят. Нираги закатил глаза. Медленно, демонстративно. — Знаешь что — начал Чишия, приближаясь. — Я могу помочь тебе выбраться. Никто не узнает, что ты сделал. Никто не напишет заяву. Если... ты сделаешь это снова. Только запишешь на видео. Он смотрел Нираги прямо в глаза. Без страха. Без сомнений. Нираги резко поднял голову. Сердце пропустило удар. Чё? Он предлагает ему снова изнасиловать Арису? А если он хочет подставить его? А если у него камера в кармане, и он записывает каждое слово? А если Арису закричит? Если он начнёт орать, как тогда, и санитары прибегут, и всё откроется, и его отправят не просто в изолятор, а в тюрьму? — Ты больной? — выдохнул Нираги. — А если меня поймают? — Так даже интереснее — ответил Чишия с лёгкой, почти мечтательной улыбкой. Нираги замахнулся – кулак взлетел, чтобы встретиться с лицом Чишии. Но тот сделал шаг назад. Один. Два. Он знал дистанцию. Он знал, что не даст Нираги ударить его. — Нуу, раз ты не хочешь выбраться... — Хочу — перебил Нираги. Голос сорвался. Он сглотнул. Чишия ухмыльнулся. — Так бы сразу — сказал он и слегка похлопал Нираги по щеке. Ладонь коснулась кожи , раз, другой, как будто он гладил собаку. Унизительно. Так унизительно, что у Нираги зубы заскрипели. — Завтра вечером — сказал Чишия, пряча руки в карманы и разворачиваясь. — Я всё организую. Он ушёл, насвистывая какую-то глупую мелодию. Нираги остался стоять в коридоре. «Слабак» — шепнул кто-то внутри. — «Слабак, слабак, слабак».

***

Конечно, санитары заметили, что у Арису рука в мясо. Заметили, что простыня в крови. Заметили, что он сидит на кровати и смотрит в стену, а пальцы сжимают край матраса. Его отвели к врачу. Врач – женщина с усталыми глазами и вечно сжатыми губами – осмотрела раны. Глубокие, но не опасные. Зашила, перевязала. Провели беседу. — Что случилось? — спросила она. Голос был ровным, как у робота. — Порезался — ответил Арису, не поднимая глаз. — Чем? — Блистером. Она помолчала. Потом вздохнула. — Оставим ещё на недельку. Арису знал,все знали, что «неделька» на самом деле – месяц. Месяц в этом месте. Месяц белых стен, криков, таблеток и каши. Вилку не забрали. Никто не проверил его матрас. Никто не заглянул под тумбочку. Арису перепрятал её – засунул в щель между стеной и тумбочкой, накрыл тряпкой. На всякий случай. День прошёл как обычно. Только теперь с перевязанной рукой. Он поспал – не глубоко, так, в полглаза. Поел – кашу, механически, не чувствуя вкуса. Поиграл в змейку – счёт не рос, он сбивался на второй минуте, сбивался, сбивался. На личном времени он смотрел передачу по телевизору – что-то про животных. Какая-то тётка с фальшивой улыбкой рассказывала про пингвинов. Арису почти не смотрел. Он сидел и думал. Он даже поговорил с Энджи. Энджи сидел на своей койке и крутил в руках какую-то верёвку – может, от бус, может, от чего-то ещё. Арису не спрашивал. — Меня заперли здесь из-за психоза — сказал Энджи. — Мама сказала, что я опасен. Для себя. Для других. — Он хмыкнул. — А я просто хотел тишины. Просто хотел, чтобы никто не орал. Арису кивнул. Он тоже хотел тишины. Тишины, в которой не было бы криков, шепотков, смешков, стука тарелок, лязга ложек, скрипа кроватей. Тишины, где есть только он. Но Энджи продолжал говорить. И Арису слушал. Не потому что хотел, потому что не мог уйти. Он был привязан к койке невидимыми нитями, которые не давали встать. Энджи сказал, что его выпишут через месяц. Через месяц он уйдёт. Арису останется. Он сжал перевязанную руку. Больно. Хорошо.

***

Нираги думал об этом весь день. Он даже грыз ногти от нервов – что-то, чего не делал с детства. Кожу вокруг пальцев он содрал до крови, но не заметил. Мысли были слишком громкими. Ему снова стоит это сделать. Но как? Внутренние критерия для Нираги были таковы: 1. Выглядеть хорошо. Прекрасно. Идеально. 2. Записать всё на камеру. 3. Сделать всё тихо. 4. Отдать Чишии видео. 5. Сбежать. Нахуй. И дело с концом. Он стоял перед зеркалом в туалете и смотрел на себя. Смотрел долго, придирчиво, с ненавистью. Щёки впалые. Под глазами круги. Волосы – жирные, хотя он мыл их вчера. Пирсинг потускнел – Чишия дал ему специальную жидкость, чтобы почистить, но у него не было сил. Нираги сделал свою любимую прическу: собрал волосы в «мальвинку» – маленький пучок на затылке. Почистил пирсинги – бровь, нос, губу. Разгладил одежду. Толку было мало – футболка мялась ещё на утро, как будто он в ней спал. Но он старался. Он должен был выглядеть хорошо. Потому что, когда он смотрел на себя в зеркало, он видел не себя. Он видел урода, которого никто не любил. И ему нужно было стереть этого урода. Заменить его на кого-то другого – сильного, красивого, желанного.

***

Вечером, перед сном, Чишия дал ему ключи от комнаты Арису. Маленькие, металлические. Холодные. Нираги смотрел на них, как на предателей. Они лежали на его ладони, и он чувствовал их тяжесть ,не физическую, другую. Тяжесть того, что он собирался сделать. Он сглотнул. По правде говоря, возбуждения не было совсем. Ноль. Пустота. Он даже не мог представить, как это будет – войти в палату, подойти к Арису, сделать то, что уже делал. Может, когда увидит его обнажённым, встанет. Хотя не факт, что от волнения у него вообще будет стояк. Чишия сказал, что отключит камеры. Что никто не увидит, как он заходит и выходит. Нираги поверил ему на слово. Потому что другого выхода не было.

***

Нираги стоял перед палатой Арису. В коридоре было тихо. Только где-то вдалеке гудел старый холодильник – один, два, три цикла. Он держал ключ в руке. Смотрел на дверь. Стоит ему повернуть замок и он войдёт. Арису будет там. Спать. Или не спать — Арису часто не спал. Он будет лежать на койке, смотреть в потолок, сжимать край матраса. Нираги сглотнул. Горло пересохло. Он не мог. Он, блять, не мог. Рука дрожала. Ключ почти выскользнул из пальцев, и Нираги сжал его так, что металл впился в ладонь. Он с ужасом отступил от двери. Сделал шаг назад. Потом ещё. А потом развернулся и быстрым шагом, почти бегом, отправился в свою палату. Он лёг на койку. Смотрел в потолок. Сердце колотилось бум-бум-бум где-то в горле. Два часа он просто лежал. Зачем ему это? Что с ним, сука, не так? Какой же он трус. Какой же он слабак. Не смог даже побороть свой ебаный страх и просто сделать то, что уже делал. Ебаный трус. Ебаный слабак. Ебаный неудачник. Он закрыл глаза. Но перед глазами стояло лицо Арису. Пустые глаза. Тонкие пальцы. Дрожащие плечи. Нет. Не надо об этом. Нираги перевернулся на бок. И уснул. Впервые за долгое время – без снов. Просто темнота. Умирать,наверное,также

***

Утром, за завтраком, Арису внимательно рассматривал свои порезы на запястье. Он считал их. Раз, два, три... семь. Семь маленьких красных точек, которые уже начинали затягиваться корочкой. Он трогал их пальцем – чувствовал боль. Слабую, но настоящую. — Как спалось? — спросил Чишия, подходя сзади. Голос был всё таким же — насмешливым, будто он разговаривал с ребёнком. — Что-то ночью происходило? Арису нахмурился. А должно было что-то произойти? Он спал. Плохо, с перерывами, но спал. Никто не входил. Никто не трогал. — Нет, — ответил он. — Нет? — Нет. — Как нет? Никто не приходил? Чишия намекал. Арису чувствовал это, в его голосе была какая-то грязь, которую нельзя было просто так вытереть. Арису молчал. И вдруг кто-то сел рядом с ним. — Здарова! Нираги. Арису вздрогнул. Тело отреагировало раньше, чем мозг он почти инстинктивно отодвинулся, прижался к стене, сжал кулаки. В груди всё сжалось. Ему хотелось ударить кого-нибудь из них. Или закричать. Или заплакать. Или убежать. Чишия посмотрел на Нираги. Взгляд был холодным, изучающим. — А ты что здесь забыл? — спросил Нираги, как будто видел Чишию впервые. Чишия промолчал. Он понял. Нихуя Сугуру не сделал. Потом ухмыльнулся. Встал. Посмотрел на Нираги сверху вниз. — Слабак — сказал он, развернулся и ушёл. Нираги проводил его взглядом. А потом рассмеялся. Громко, наигранно. — Слышь, Арису — сказал он, не глядя на него. — А ты чего? Скучал по мне небось? Не хочешь повторить то, что было в душевой? Он говорил небрежно, как будто ему было всё равно. Как будто он весь из себя такой крутой. Но внутри всё сжималось. Душевая. Банный день. Арису замер. Картинка вспыхнула перед глазами: кафель, вода, тряпка во рту, боль. Он снова это пережил. Всё. Как будто не прошло ни дня. Арису нахмурился. Его рука сама потянулась к тарелке – пустой, из-под салата. Керамика была холодной. Тяжёлой. Он разбил её об голову Нираги. Звук был громким – сухим треском, от которого заложило уши. Керамика разлетелась на куски, рассыпалась по столу, по полу, по коленям. Нираги вскрикнул – коротко, удивлённо – и вскочил. В столовой стало тихо. Почти все обернулись. Арису держал осколок в руках. Маленький, острый. Кровь ,чья? капала на белый кафель. Нет, нет, нет. Этого больше не произойдёт. Этого больше не случится. Санитары начали бегать. Кто-то кричал. Кто-то убирал осколки. — Он же не понимает — сказал кто-то, обращаясь к Нираги. — Он не понимает, что делает. — Да я сейчас сам его убью этим осколком! — крикнул Нираги в ответ. Арису молчал. Он смотрел на осколок в своей руке. И думал, как же легко, оказывается, делать больно.

***

Нираги стоял посреди столовой и смотрел на Арису. Кровь стекала по его виску, смешиваясь с потом, капала на футболке. В голове звенело. Он не чувствовал боли. Только злость. Красную, горячую, пьянящую злость. Он чувствовал себя живым. Это было хорошо. Да,да,да! Но.. А потом – пустоту. Всё исчезло. Злость, стыд, страх,вот это волнение,этот кайф. Осталась только пустота. Холодная, бездонная. Родная. Родненькая. Он повернулся и пошёл к выходу. Санитар схватил его за руку – Нираги дёрнулся, вырвался, пошёл дальше. Ему кричали что-то вслед. В коридоре он остановился. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

***

Нираги сидел в своей палате. Кровь на виске уже засохла – коричневая корка, которая трескалась, когда он морщился. Санитар предлагал обработать рану. Нираги послал его нахуй. Теперь он сидел на койке, смотрел в стену и молчал. Но внутри внутри всё кричало. Голоса. Много голосов. Они шептали, перебивали друг друга, смеялись. «Ты трус». «Ты не смог». «Слабак».

«Ты никогда не сможешь».

«Ты всегда будешь здесь».

«Ты ничтожество»

Нираги зажал уши руками. Сильно. До боли. Но голоса не исчезали с они были внутри, в голове, в костях, в крови. — Заткнитесь — прошептал он. — Заткнитесь, блять. Голоса не замолкали. Нираги засмеялся. Громко, истерично. Смех перешёл в кашель, кашель – в сухой хрип, хрип – в рыдание. Он не плакал. Он не мог плакать. Из глаз текло, но это были не слёзы – просто вода «Слабак» — прошептал кто-то внутри. И Нираги понял – это был не Чишия. Это был он сам.

***

Арису остался сидеть за столом. Он смотрел в потолок и считал трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Пять трещин. Как пальцев на руке. Он пошевелил пальцами. Все на месте. Все двигаются. Хорошо. Где-то за стеной кто-то плакал. Арису не обращал внимания. Он привык к плачу. К крикам. К смеху. К тишине. Он закрыл глаза. Перед глазами – лицо Нираги. Злое. Перекошенное. С кровью на виске. Арису зажмурился сильнее. Открыл глаза. Осколок всё ещё был у него в руке. Он смотрел на него и не мог понять, почему кровь – такая красная, почему она так быстро течёт, почему она – такая красивая. Санитары убрали осколки. Кто-то позвал врача. Кто-то увёл Нираги. Арису не смотрел. Он смотрел на свою руку,на перевязанное запястье, на которое упала капля крови. Чужая или своя? Он не знал. И думал: «Почему, когда я делаю больно, мне становится легче?» Ответа не было.